Я прокладываю плечом путь сквозь шумную толпу, моя голова уже раскалывается от музыки. Люди Сальваторе огрызаются, оборачиваясь, их глаза остекленели от выпивки и похоти, но вскоре они снова отворачиваются, когда видят меня.

Пренебрегая.

Я ищу Сальваторе, но сначала встречаюсь с Дарио. Худой, жилистый, темноволосый силовик Сальваторе поворачивается, когда я протискиваюсь мимо него, его гнусавый голос, как обычно, действует мне на последние гребаные нервы. — Он занят.

Девушка, которую он сжимает, выглядит так, будто вот-вот упадет в обморок, ее глаза тусклые и пустые. Я смотрю на нее, мои губы сжимаются, прежде чем я снова смотрю на Дарио. — Он вызвал меня.

Потребовал моего присутствия после событий на собрании капо, которые одним махом перевернули иерархию Cosa Nostra. И вот я здесь, как преданная комнатная собачонка.

Я отвешиваю насмешливый поклон. — Я всегда к его услугам, Дарио.

Дарио не скрывает своего презрения. — Конечно.

Никто из них больше не утруждает себя тем, чтобы скрывать это.

Оставив его позади, я продолжаю обыскивать комнату. Когда я наконец вижу его, он развалился в бархатном кресле, которое кто-то явно притащил специально для этого вечера. Его глаза ледяные, когда я подхожу и встаю перед ним.

Ноги расставлены. Руки за спину. Глаза в землю.

— Стефано.

У меня внутри все переворачивается от ликования в его голосе. Это никогда не бывает хорошим знаком. Когда он больше ничего не говорит, я поднимаю взгляд. — Ты звал меня?

Он разглядывает меня, пиво висит у него в руке. — Да. Полагаю, ты слышал новости?

Я сохраняю непроницаемое выражение лица. Очень осторожно, пока прокручиваю слова в голове. Изучаю их. — Я был на собрании.

Собрании крови и предательства. Джозеф, Фрэнк, Пол... Черт возьми. Трое капо. Все они умерли с разницей в несколько мгновений друг от друга.

Нет ничего удивительного, что мой дядя чувствует повод для праздника.

Он тихо смеется забавляясь моим спокойствием. — С тех пор ситуация несколько изменилась, nipote. Постарайся не отставать.

При этих словах мои брови хмурятся, но он машет мне в сторону. — Встань здесь.

Итак, это будет одна из таких ночей. Интересно, кто был помечен для наказания на этот раз. Мои глаза скользят по корчащейся массе перед нами, когда я занимаю свое место за его плечом. Чтобы быть свидетелем.

Возможно, исполнителем, если мой дядя будет в настроении.

Меня это не особенно волнует.

В этой комнате нет ни одного человека, на которого я бы плюнул, если бы он был в огне. За исключением, возможно, тех, кто не выбирал быть здесь.

Хотя, вероятно, было бы милосердием позволить им умереть.

Когда Сальваторе встаёт, шум замирает в считанные секунды. Музыка обрывается, и море лиц оборачивается к нему.

Здесь нет обожания. Нет настоящей преданности.

Мой дядя правит линией Азанте, с помощью страха, боли и мало чего еще.

Когда он заговаривает, тихие слова разносятся по притихшей комнате.

— Benvenuto, i miei amici. Мы собрались этим вечером, чтобы отпраздновать новый рассвет Cosa Nostra и линии Азанте.

Раздаются одобрительные возгласы. Его люди кричат и топают ногами, на их лицах алчность.

Сальваторе поднимает руку, оглядывая толпу. — Но это еще не все, что мы празднуем.

От волнения мои брови сводятся вместе, прежде чем я заставляю их выпрямиться, превращая черты лица обратно в непроницаемую маску.

Я жду. Все мы, ждём.

— Союз, — наконец продолжает Сальваторе. Его тон холодный. Насмешливый. — Между двумя старейшими домами. Семьи Азанте и Корво.

Толпа перешептывается. Некоторые удивленно смотрят на меня.

Мои собственные мышцы сковало. Я не могу пошевелиться, не могу дышать, мои глаза прикованы к дяде. К предвкушению, застывшему на его лице.

Нет.

Она сбежала. Она ушла.

Сальваторе поворачивается ко мне с насмешливой ухмылкой, прежде чем заговорить снова. Он машет рукой. — Пожалуйста, поприветствуйте мою жену. Катарину Азанте.

Мой мир сужается до тонкой точки света, когда она появляется.

Блядь.

Блядь.

Катарина Корво оглядывается по сторонам, ее лицо остается бесстрастным, несмотря на косые взгляды, которые бросают в ее сторону. Толпа разделяется на две части, создавая путь, ведущий ее прямо к нам. Она движется медленно, настороженно. Держится так, как будто она вот-вот ринется в бой, несмотря на скованные за спиной запястья.

Я опускаю взгляд на ее наряд. Любуясь выставленной напоказ золотистой кожей, гибкими конечностями, скудно одетыми в пародию на девственно-белое.

Моя челюсть сжимается, прежде чем я снова поднимаю взгляд.

И наши взгляды встречаются. Ее глаза расширяются, эти карие глубины вспыхивают, словно от удивления, прежде чем сузиться.

Катарина смотрит на меня так, будто видит впервые. Так, как я никогда не видел, чтобы она смотрела на кого-либо. Даже на Джио, когда он подвесил над ее головой il bacio della morte. Настоящая ненависть пылает в её взгляде, перемешанная с презрением, когда она намеренно отворачивается от меня, обратно к моему дяде.

Правда в ее взгляде поражает, как ножи, которые она так любит.

Несмотря на босые ноги и одежду, она держится как королева. Как наследница.

Это не остается незамеченным.

К тому моменту, как она доходит до нас, Сальваторе уже не улыбается.

Катарина оглядывает нас обоих, а затем отворачивается, будто в пренебрежении, и оглядывает толпу.

Под этим взглядом ёрзает не один человек.

Будь мы где-нибудь в другом месте, меня бы это позабавило. Но здесь...

Это неподходящее место.

Я буду мысленно, безмолвно умолять достучаться до нее, зная, что это невозможно. Она не обращает на меня никакого внимания, осматривая комнату. Молчит. Оценивает.

Совсем не похожа на жертву.

Позади нее задерживается Сесиль. И на этот раз мои губы действительно подергиваются. Опухлость на ее лице, характерный след крови под носом трудно не заметить.

Раздается шепот, когда взгляды переходят с одной женщины на другую. Катарина стоит прямо, даже когда Сесиль съеживается перед Сальваторе с видом человека, который знает, что они облажались.

Любимая шлюха моего дяди, возможно, и провела Кэт через подземелье по пути сюда, но она стоит там, словно только что с летней прогулки. Ни малейшего намека на ослабление ее стоического поведения.

Единственный признак того, что она вообще была там, внизу, я увидел, когда она посмотрела на меня.

Прошло много времени с тех пор, как я чувствовал эмоции, бурлящие у меня внутри.

Стыд.

Сальваторе откидывается на спинку кресла, оставляя ее стоять там. Наступает молчаливое противостояние, и чем дольше оно продолжается, тем злее он становится.

Наконец он подзывает Сесиль к себе согнутым пальцем. Она протискивается мимо Кэт, ее губы уже дрожат от извинений, когда она наклоняется, чтобы прошептать что-то на ухо моему дяде.

Все замолкают, даже они, услышав протяжные, насмешливые слова, которые раздаются в тишине. — Твоя мать никогда не учила тебя, что шептаться невежливо?

Вопреки себе, мои глаза расширяются.

Я смотрю вниз на Сальваторе, чтобы оценить его реакцию. Его изуродованная шрамами рука сжимается и разжимается, пока он смотрит на неё. Он что-то шепчет Сесиль, и та тут же исчезает в толпе, её глаза вспыхивают возбуждённым блеском, от которого у меня сжимается грудь.

Катарина... начинает насвистывать. Протяжно и громко, прежде чем вздохнуть. — Это чертовски ужасная вечеринка, Азанте.

Я едва могу дышать, когда разносится ее голос. В толпе быстро смолкает пьяный смех.

Сальваторе барабанит пальцами по спинке кресла. Я жду, мы все ждем, взрыва, но он просто улыбается ей. Почти снисходительно.

Позади нее снова появляется Сесиль.

У меня кровь стынет в жилах.

Сальваторе встает, спускаясь по двум бетонным ступенькам к ней. Кэт замирает, когда он поднимает бронзовый локон, потирая его между пальцами. — По крайней мере, Сесиль проделала достойную работу, приведя тебя в порядок.

Отвращение ясно читается на ее лице, когда она отступает назад. Сальваторе кивает Дарио, и тот подзывает двух солдат вперед.

Она едва заметно вздрагивает, когда они хватают ее, ее глаза прикованы к моему дяде, пока он проводит пальцами по ее волосам. Вниз.

Отвращение, которое я испытываю, может сравниться только с выражением ее лица. Оно смягчается, ее голос становится холодным. — Не прикасайся ко мне.

Сальваторе игнорирует эти слова. Она извивается, но солдаты удерживают ее на месте, пока он отодвигает прозрачный белый материал в сторону, обнажая большую часть ее кожи. — Вот оно. — Сесиль упомянула о твоей маленькой татуировке.

Сесиль ухмыляется.

— У нас здесь своя маленькая церемония посвящения. — Сальваторе смотрит на ее кожу. Проводит пальцем по размаху крыльев ворона, охватывающему верхнюю часть ее груди и поднимающемуся к плечу.

Улыбка растягивает его губы. Предвкушение. — Считай это свадебным подарком, жена. Напоминанием о твоем новом месте работы.

От страха немеют мои пальцы, моя грудь, когда он поворачивается ко мне. Я знал, что это произойдет. Молился, чтобы этого не произошло.

Я не знаю, почему я вообще молился. Здесь нет Бога, в этом проклятом месте. Кое-что, чему я научился много лет назад.

Я прогоняю эти мысли прочь, делая шаг вперед. Сесиль почти вприпрыжку подбегает ко мне, прежде чем поставить ведро, бронзовый прут уже на месте. Между глазами Катарины появляется морщинка, когда она переводит взгляд с металла на мое лицо. Впервые я вижу в ней неуверенность, когда подхожу, чтобы встать перед ней.

Я готовлю себя к тому, что произойдет дальше. — Ацетон?

Мой голос холоден. Такой же холодный, как жидкость, бурлящая в ведре, смесь ацетона и сухого льда. Сесиль бросает мне салфетку, и я беру бутылку у одного из солдат.

Кэт вырывается из сжимающих ее рук, когда я делаю шаг вперед. Ее глаза горят, переливаясь оттенками янтаря и пламени. — Не прикасайся ко мне.

Лучше я, чем кто-либо из них.

Игнорируя ее, я оттягиваю материал, чтобы получше рассмотреть. Татуировка выглядит почти новой, к тому же недавно зажившей. Ниже ее кожа краснеет, дыхание учащается, когда я вытираю темные линии.

Искусные очертания вороны прекрасны.

Символично.

И я собираюсь вырвать это у нее.

На нас смотрит слишком много глаз, жадных в ожидании представления. Она не вздрагивает от холодной жидкости на коже, больше ничего не говорит. Ее губы сжаты в тонкую линию, когда я отступаю, поворачиваясь к ней спиной, направляюсь к ведру и осторожно беру его. Я не беспокоюсь о защитных перчатках.

Я стараюсь стереть остатки гнева со своего лица, когда смотрю вниз. Конечно, Сесиль выбрала бы самое большое из имеющихся у нас прутьев.

— Поставьте ее на колени.

Я не, не могу, наблюдать за борьбой позади меня. Не хочу видеть, как исчезает вызов в этих глазах, как она борется, пинаясь, извиваясь и кусаясь, пока мужчины ругаются, заставляя ее опустится на пол.

Здесь ей не победить, и она это знает. Но все равно сопротивляется, заставляет их отрабатывать каждый завоеванный дюйм земли, пока они медленно прижимают ее, пыхтя и ругаясь.

Катарина, тяжело дыша, смотрит на меня снизу вверх, а я приседаю на корточки, на мгновение отставляя ведро в сторону.

Она ругается на меня, когда я беру ее за волосы, перекладывая пряди на другую сторону шеи, чтобы они не мешались. — Figlio di puttana. Stronzo.

Игнорируя ее язвительность, я жду, когда ее глаза встретятся с моими, дикими, паническими и разъяренными, прежде чем я продолжу. — Чтобы ты не проглотила свой язык.

Такое случалось раньше. Она оценивающе смотрит на меня, ее глаза перебегают с моего лица на полоску кожи в моих руках. Взвешивает цену, прежде чем она откроет рот.

Она растягивает губы, и позади нас Сальваторе что-то бормочет, что вызывает взрыв смеха у окружающих его мужчин. Когда ее щеки вспыхивают, а глаза устремляются к нему, я хватаю ее за подбородок. — Посмотри на меня.

Мой голос резкий и низкий. Настолько жестокий, насколько это необходимо, чтобы сделать это правильно, чтобы он не заставлял меня продолжать, и она вышла из этого с наименьшим количеством рубцов. — Когда я скажу тебе, сделай глубокий вдох. Ты ничего не почувствуешь в течение нескольких секунд, а потом боль станет...

Я останавливаюсь. Неописуемой.

Эта боль превосходит все, что я могу объяснить. Я действительно ничего не могу сказать, чтобы помочь, ничего не могу сделать, кроме как убедиться, что все правильно, чтобы нам, черт возьми, не пришлось это повторять.

— Ты должна постараться не шевелиться, — выдавливаю я. Мое горло похоже на гребаную пустыню, сухое и колючее. — Шевельнешься, и будет хуже. Не сопротивляйся.

Взгляд, которым она одаривает меня, заставил бы меня сгореть на месте, если бы у нее была такая сила. Ее подбородок опускается в едва заметном кивке, и она упирается в мужчин, удерживающих ее. Я бросаю на них свирепый взгляд. — Держите ее ровно. Если что-то пойдет не так, вы за это заплатите.

— Хватит уже затягивать. — Мой дядя отрывисто произносит эти слова с того места, где он наблюдает, с бокалом в руке. — Продолжай в том же духе, nipote.

Глаза Катарины устремляются на меня, обдумывая.

Но всякое замешательство исчезает, уступая место тьме в ее взгляде, когда я вытаскиваю этот бронзовый стержень с клеймом. Головка кажется огромной по сравнению с ним, когда я протягиваю его, сухой лед создает пар, который клубится вокруг него.

Я сглатываю. Заставляю себя устоять на ногах.

— Дыши.

Она вдыхает, зубы вонзаются в кожаный кляп, и я клянусь, чувствую тот самый момент, когда очередной кусочек моей человечности откалывается.

Возможно, последний.

Я прижимаю клеймо к её коже.

Сдавленный, ужасающий звук вырывается из ее горла, когда ее голова дергается вперед. Но ее тело… Катарина остается неподвижной, пока я прижимаю клеймо к ее золотистой коже. Моя рука прижимает его к ней, легкий запах гари кажется знакомым, пока я не спускаю с нее глаз, готовый отдернуть его, если она упадет в обморок.

Мне следовало бы догадаться.

Она тяжело дышит, когда я убираю клеймо и смотрю на темно-красный след. Контур щита, который пронзает крылья ее татуировки ворона, разбивает ее на куски злобными красными ожогами.

Герб Азанте.

Я никогда не клеймил кого-либо без того, чтобы они не закричали. Никогда.

Но она вдыхает и выдыхает, слезы текут из ее глаз, когда она прикусывает кожаный кляп. И не выпускает его.

Мужчины, удерживающие ее, обмениваются взглядами, когда я отдаю клеймо и подхожу к ней. Мои пальцы касаются ее неповрежденной кожи, когда я наклоняю ее голову в сторону, чтобы проверить метку. Все, что я слышу, это ее тяжелое дыхание и болезненные вздохи.

Но ни один крик не срывается с ее губ.

— Дело сделано.

Губы Сальваторе растягиваются в улыбке, когда я оборачиваюсь, но на его лице нет веселья, когда он смотрит на нее сверху вниз. Он хотел, чтобы она кричала, умоляла, устроила шоу на потеху мужчинам в этой комнате.

Она ничего ему не дала.

Я оглядываюсь через плечо, когда она, пошатываясь, поднимается на ноги. Слезы все еще текут, и она не в силах остановить их, когда они стекают по ее лицу. Никто не смог бы вынести такое количество боли без того, чтобы его тело не отреагировало.

Она выплевывает кляп, ее голос хриплый и дрожащий. — У меня были подарки и получше.

Тишина. Такая глубокая тишина, пока все смотрят. Даже рот Сесиль отвис.

Челюсть Сальваторе сжимается, и он щелкает пальцами в мою сторону, бросая мне ключ. — Отведи ее в гостевую комнату. Запри ее.

Комната, которую он оставляет для своих игрушек.

Я едва подавляю инстинкт сказать слово «нет», которое вертится у меня на языке. — Конечно.

Склонив голову, я подхожу к ней. Двое ворчунов, удерживающих ее на месте, отступают под моим пристальным взглядом, и она отталкивает меня в молчаливом отказе, когда я двигаюсь, чтобы поднять ее на руки.

— Ты не сможешь идти. — Мое бормотание звучит почти беззвучно. Катарина сжимает мое запястье.

— Смотри на меня.

Если она хочет упасть в обморок по пути к выходу, я не собираюсь с ней спорить. Я крепко держу ее за руку, буксируя сквозь толпу, мужчины расступаются, освобождая путь без возражений.

Она медлительна, но без жалоб переставляет ноги. Я поражен, что она все еще в сознании. Было бы лучше, если бы она была в отключке в эти первые минуты.

Хотя боль все еще будет ощущаться, когда она проснется. Мой взгляд скользит вниз, к ярким ожогам, покрывающим ее кожу, и дальше.

Когда мы добираемся до коридора, она пытается вырвать руку из моего захвата, но я держу крепко, подтягивая её запястья к себе, пока вставляю ключ в замок. Даю ей несколько секунд свободы, перед тем как она снова окажется в цепях.

Металл едва успевает звякнуть о пол, как она резко выдёргивает. Моя рука мгновенно тянется к её плечу.

— Убери от меня свои гребаные руки, Азанте, пока я их не переломала.

— Ты не в том состоянии, чтобы что-то ломать. — Я бросаю взгляд в конец коридора. Двое солдат дежурят в самом конце, у входа в подземелье, но все остальные либо по периметру, либо на вечеринке.

Моя рассеянность — это моя собственная ошибка.

Она впивается зубами в кожу моего предплечья так сильно, что я чувствую, как сквозь белую рубашку пробивается тёплая струя крови.

Боль — это ерунда. Но неожиданность заставляет меня отпустить ее, и она не теряет ни секунды из купленного времени.

Катарина убегает.

Срывается с места на ногах, которые должны были подкашиваться, и мне требуется больше секунды, чтобы прийти в себя. Повернуться. Увидеть, как она отталкивается от стены с болезненным стоном, но снова обретает равновесие и мчится от меня в сторону, противоположную охране.

И я… замираю. Несколько драгоценных секунд просто смотрю, как расстояние между нами увеличивается. Она чертовски быстра, взмывает за угол и исчезает.

Если бы мы были где-то ещё, возможно, у неё был бы шанс.

Возможно… я даже дал бы ей этот шанс.

Но здесь…

— Дерьмо. — Я опускаю взгляд на кровь, растекающуюся по рукаву моей рубашки, прежде чем бегом бросаюсь за ней.

Мое сердце бешено колотится, когда я заворачиваю за угол. — Катарина!

Мой рев пугает ее, когда она достигает следующего поворота. Ее волосы развеваются по плечам, когда она оглядывается на меня, челюсть сжимается от решимости и страха, пока я сокращаю расстояние между нами, мои ботинки стучат по бетонному полу.

— Не на...

Но мое шипящее предупреждение пропадает, когда она снова исчезает. Даже с ее ранами, она быстра. Но недостаточно быстра. Не здесь.

Эта крепость была построена для содержания таких девушек, как она.

И это не гнев наполняет мою грудь, когда я слышу скрип открывающейся впереди одной из выходных дверей.

Это страх. Холодный, мучительный страх, и я заставляю свои ноги двигаться быстрее, чтобы догнать ее прежде, чем они это сделают.

Со двора доносятся крики.

Собаки начинают лаять.

И сдавленный крик, долетающий до меня, вырывает рычание из моего горла, когда я достигаю этих дверей и выбегаю наружу вслед за ней.

Она лежит на боку, свернувшись и дрожа, пока собаки прижимают её к земле. Над ней охранник с поднятым электрошокером.

50 000 вольт электричества.

Сквозь крики и насмешки охраны, окружившей её, никто не слышит мой яростный рев. Я врезаюсь в заднюю линию с грохотом, пробиваясь вперёд как раз вовремя, чтобы увидеть, как электроды впиваются ей в бок и она дёргается, мышцы бьются в судорогах.

Смех повсюду. Они наслаждаются этим. Каждый из них. Им нравятся шоу, которые устраивают каждый раз, когда какой-нибудь девушке удаётся сбежать из подземелья.

Смех обрывается, когда мой кулак с хрустом врезается в лицо охранника. Он отшатывается с глухим стоном, шокер падает на землю. Раздаются возмущённые крики, охрана начинает сжимать круг, но я резко разворачиваюсь, лицо ледяное.

Они останавливаются, узнав меня. Некоторые бросают взгляд на Катарину.

Я заставляю свой голос оставаться ровным. — Интересно, что произойдет, когда Сальваторе узнает, что ты решил прижать его жену к земле и направить в ее тело пятьдесят тысяч вольт?

Охранник, которого я ударил, со стоном садится, но при моих словах его лицо белеет. — Мы всего лишь выполняли приказ. Мы не знали…

— Прибереги свои оправдания для капо. — Мужчины начинают ускользать в надежде избежать внимания, пока я поддерживаю зрительный контакт с теми, кто все еще собрался вокруг нас. — Ты же знаешь, как они ему нравятся.

Тишина. Единственное исключение — охранник на земле. Он фыркает. — Возможно, он повысит нам зарплату.

Кэт стонет, низко и слабо, и от этого звука у меня перед глазами все затуманивается. Повернувшись, я бью этого засранца прямо в лицо, наблюдая, как он падает на спину, его глаза закатываются.

После этого толпа быстро расходится. По крайней мере, большинство из них.

Я молча опускаюсь на колени рядом с ней и вытаскиваю колючку из ее кожи, осматривая две колотые раны. Область вокруг ее клейма тоже кровоточит, капли жидкости стекают вниз, когда я просовываю руки под нее и поднимаюсь на ноги.

— Двигайтесь.

Несколько оставшихся охранников разбегаются. Развлечение окончено, по крайней мере, до следующей попытки побега.

Я слишком много раз видел последствия этих попыток.

Сжав челюсть, я смотрю вниз на обмякшее тело Катарины, прижимая ее к себе. Она была всего в нескольких футах от стены, отделяющей нас от внешнего мира, хотя мы находимся в нескольких милях от нашего ближайшего соседа.

Охранники подпустили ее так близко, давая ей подумать, что она может дойти до ворот, прежде чем натравить на нее собак. Ей повезло, что они не разорвали ее на части.

И я поворачиваюсь, мои шаги такие же тяжелые, как мое сердце в груди, когда я несу ее обратно внутрь.