Боль разрывает мой позвоночник, изгибая его до тех пор, пока моя спина не выгибается дугой. Все мое тело сотрясается, когда через меня проходит электричество, мой мозг чувствует, как будто он дрожит внутри моего черепа, когда мои колени подгибаются, как ниточки у марионетки.

Вспышка.

Повсюду агония. Смех.

И эти собаки: их тяжелое, горячее дыхание доносится мне в лицо, это чертовски пугающее рычание, когда я уже чувствую, что могу описаться.

Сворачиваясь в клубок, я жду, когда это закончится.

Раздаётся голос — рёв, и во мне вспыхивает узнавание.

Он догнал меня.

Конечно, догнал. Он знает это место гораздо лучше меня.

Тюрьма, созданная для меня. Для других, подобных мне.

Адреналин начинает спадать, и все, что остается… это боль. Агония, изнеможение и страх… все это борется за господство в моей груди, заполняя мое горло до такой степени, что становится трудно дышать.

Каждая частичка меня болит. И моя татуировка...

Я не могу думать об этом. Что они отняли у меня, что Стефано отнял у меня, когда осмелился встать передо мной и приказать мне, черт возьми, дышать…

Еще одно имя в моем списке. На данный момент он кажется бесконечным.

Почти… безнадежным.

Когда меня поднимают, я не сопротивляюсь. Холодный воздух вокруг меня вскоре сменяется чем — то на несколько градусов теплее — не намного, но достаточно, чтобы унять сильную дрожь, пробирающую меня до костей. Приоткрыв веки, я смотрю наружу, разглядывая проносящиеся мимо бетонные стены.

Стефано молчит, его руки обнимают меня с неожиданной нежностью, пока он шагает вперед.

Конечно, он не хотел бы, чтобы новый питомец его отца получил еще больше повреждений. Возможно, меня нельзя использовать.

Внезапный приступ тошноты становится невыносимым, и я извиваюсь, руки Стефано сжимаются в ответ. — Я собираюсь...

Меня резко выворачивает, и где-то над головой раздаётся негромкое ругательство. Он опускает меня на пол, удерживая в вертикальном положении и откидывая мои волосы назад, пока спазмы сотрясают моё тело.

Из меня почти ничего не выходит. Я не помню, когда в последний раз ела.

Дрожь только усиливается, даже когда рвотные позывы начинают стихать.

Молча, Стефано снова поднимает меня на руки и направляется к другой двери. Голова плывёт, всё кажется затуманенным, неустойчивым.

Я не хочу заходить в эту комнату.

— Отпусти меня, — шепчу я. Он останавливается в нескольких шагах от двери, и я поднимаю взгляд. Вглядываюсь в его глаза, слишком тёмные, чтобы быть просто карими, ближе к цвету ночного неба. Он смотрит на меня, с невозмутимым лицом. — Пожалуйста.

Слово вырывается на свободу. На мой вкус, слишком близко к попрошайничеству, но мои возможности сильно ограничены.

Я не сбегу отсюда без посторонней помощи.

Эти глаза задерживаются на секунду слишком долго, прежде чем закрыться, его слегка загорелая кожа бледнее, чем обычно, когда он снова начинает двигаться. — Не проси меня об этом больше, Катарина.

Я тупо смотрю на него, оцепеневшая, когда мы входим в темную спальню. Стефано включает лампу на тумбе из красного дерева, освещая темно-зеленые стены, прежде чем подвести меня к большой, украшенной резьбой деревянной кровати.

Я почти смеюсь над банальными черными атласными простынями, но все это не смешно.

Я пытаюсь оттолкнуть его, когда он опускает меня на кровать, но его руки ложатся мне на плечи, удерживая на месте. — Дай-ка мне взглянуть на ожог.

— Иди в гребаный ад. — Я целюсь кулаком ему в лицо, но он легко уклоняется, хватает мои руки и, удерживая их одной массивной, покрытой татуировками ладонью, отодвигает мое платье в сторону. Разъяренная, я бешено дергаюсь, и он ругается.

— Просто стой… ради всего святого, я пытаюсь тебе помочь...

— Помочь мне? — Я смеюсь ему в лицо, хотя во мне не осталось ни капли веселья. — Так же, как ты помог мне там? Похоже, тебе вполне комфортно размахивать клеймом, Азанте. Ты клеймишь каждую проходящую мимо девушку перед продажей?

Его хватка на моем запястье усиливается, темные эмоции отражаются на его лице. — Ты ни хрена не знаешь о моей жизни, Катарина. Ты здесь всего пять минут. Я здесь четырнадцать лет.

— Не притворяйся, что ты не один из них, — шиплю я ему в ответ, язвительно и злобно. — Ты, блядь, наследник Азанте, Стефано. Это твой гребаный дом, и ты позволяешь насиловать женщин внизу.

Когда он вздрагивает, гнев только усиливается, тлеющее пламя разгорается, когда я выплескиваю на него все эмоции, пылающие в моей груди. — Извини, если я не хочу твоей маленькой вечеринки жалости. Иди и трахни себя. О, но не забудь связать меня перед уходом, чтобы твой отец или твой дядя, кто бы он ни был мог изнасиловать и меня.

Я выкрикиваю ему эти последние слова прямо в лицо, и он бледнеет.

Мы оба тяжело дышим. Мои легкие горят, как будто кислород, который я всасываю судорожно, не достигает их, как будто я вот-вот потеряю сознание, когда мои слова вырвутся наружу.

Стефано отпускает мои руки, как будто они обжигают его, и я отталкиваю его назад. — Засунь себе своё лечение и ложную заботу куда подальше. Приступай к своим приказам, наследник.

Я протягиваю ему запястья, и он смотрит так, словно они вот-вот укусят его. — Катарина...

— Нет. — Рычу я на него. — Это? Это ничто. Он может думать, что победил. Но будь осторожен, Стефано, потому что, если на это уйдет вся моя чертова жизнь, я убью тебя. Тебя и всех остальных в этой гребаной яме.

Они могут заклеймить меня.

Дрессировать меня.

Превратить ту, кем я была, в пепел.

Но когда я воспламеняюсь, я заберу их всех до единого с собой.

После моего заявления мы пристально смотрим друг на друга. Молчаливое противостояние.

Стефано первым отводит взгляд, проводя рукой по лицу.

— В этом доме более тысячи камер. В каждой комнате, с фокусом на каждую зону. Кроме этой и ванной рядом. Слепых зон нет, и у каждой камеры есть микрофон. Все камеры находятся под постоянным наблюдением.

Я моргаю, но ничего не говорю, наблюдая, как он подходит к одному из резных деревянных столбов. Он поднимает металлическую манжету, прикрепленную цепочкой к дереву, как будто взвешивает ее, прежде чем медленно подтащить к тому месту, где я сижу. Моя спина напряжена, когда он наклоняется вперед и обхватывает ею мою лодыжку. — Более сотни охранников постоянно патрулируют территорию и залы. Каждый вооружен. Ты видела собак.

Он переходит к другой моей лодыжке. Застегивает манжету. Проверяет ее пальцем, прежде чем указывает на постель позади меня. — Ложись, Катарина. Прежде чем ты упадешь.

Чтобы он мог сковать мои запястья.

Дрожь возвращается. Я не двигаюсь.

Его голос тих. — Он не придет сегодня вечером. Он будет пить несколько часов. Сесиль будет драться зубами и ногтями, чтобы убедиться, что он и близко к тебе не подойдет.

Наши глаза встречаются. В его взгляде нет ничего, что указывало бы на ложь.

Есть за что быть благодарной этой сучке. Хотя ее выбор мужчин серьезно под вопросом.

Когда я ложусь, он обходит кровать, осторожно обхватывает мое запястье и тянет его вверх. Я смотрю в потолок. — Зачем вообще связывать меня, если ты так уверен, что он не придет?

— Потому что он проверит. Если я этого не сделаю, расплачиваться будем мы оба.

В этом месте играют в игры...

Я сглатываю. Это так далеко от Cosa Nostra, насколько я знаю.

Здесь нет чести. Нет семейных уз, дружбы, верности.

Я потратила всю жизнь, создавая эти связи, работая над их пониманием, чтобы однажды стать лидером и гордиться этим.

Люк… Люк был прав насчет этого места. И мне больно даже думать о его имени, поэтому я запихиваю его подальше, загоняя это горе в свою грудь.

Я не в своей тарелке. И если я не буду действовать осторожно, пострадаю не я. Так что я лежу и слушаю.

— Сальваторе играет в игры. — Стефано дергает меня за запястье, прежде чем перейти к следующему. — Ты должна это знать. Эмоциональная пытка — его любимый метод. Он будет доводить тебя до крайности, держать тебя там как можно дольше, пока не почувствуешь, что твой разум сломается от страха перед тем, что произойдет, и когда.

Кровать прогибается подо мной, и я вздрагиваю, когда его рука касается моей груди. Он бормочет извинения, откидывая ткань, игнорируя мое шипение от укола боли и наклоняется, чтобы рассмотреть клеймо, которое оставил на моей коже.

— Какого черта ты делаешь?

Я не могу оттолкнуть его, только не со связанными руками. — Его нужно обработать. И теперь, ты не сможешь спорить со мной из-за этого.

Он игнорирует мой сердитый взгляд. Дверь за ним захлопывается, и я остаюсь одна.

Тишина. Клеймо пульсирует.

Время, проведенное здесь, навсегда оставит на мне шрамы, каким бы оно коротким ни было. Или… каким долгим.

Я сглатываю. Сглатываю снова, поскольку комок в горле увеличивается.

Алессия.

Потолок над моей головой расплывается.

Люк.

У меня мокрые щеки.

Беа.

Пепе.

Мое дыхание начинает сбиваться, горло сжимается от острой боли.

Дом.

Данте.

Джио.

Джио. Я моргаю, поворачивая голову к двери. Когда Стефано возвращается с аптечкой в руках, я прерываю его, прежде чем он успевает заговорить. — Мне нужно, чтобы ты кое-что для меня сделал.

Он ничего не говорит, когда подходит ко мне и садится на край кровати. — Я же сказал тебе. Я не могу тебе помочь.

Его голос... усталый.

— Не это. Мне нужно, чтобы ты отправил Джио сообщение.

Темные глаза останавливаются на мне. — Что за сообщение?

Не нет. Не отказ.

Мое сердце бешено колотится в груди. — Люка... зарезали сегодня ночью. До… до того, как они забрали меня. Я не знаю, нашли ли его другие. Мне нужно, чтобы ты отправил координаты Джио, на всякий случай. Пожалуйста.

Стефано обдумывает это.

— Ты должен мне это, — выдыхаю я. — Для тебя это ничего не значит. Но это может означать для него жизнь или смерть.

Он качает головой, в его словах слышится жалость. — Кэт… прошло несколько часов. Он, должно быть, уже мертв.

Мои глаза закрываются. — Он не умер.

Он не умер.

— Дай мне координаты. — Мои глаза распахиваются, и я поджимаю губы при виде экрана в его руках. Он ждёт, вбивая их по мере того, как я диктую, а затем замирает.

— Мой телефон отслеживается. Прослушка, жучки… Всё, что я ему отправлю, Сальваторе, скорее всего, увидит. Я отправлю координаты, но любое другое сообщение только навредит тебе.

Я пристально смотрю на него. Они отслеживают его телефон.

— И что он с тобой сделает? За то, что ты их отправил?

Он пожимает плечами. — Полагаю, ничего. В конце концов, я его наследник. Но я бы предпочел не испытывать судьбу.

Это слово звучит… горько, слетая с его губ. Как будто, возможно, он предпочел бы вообще не быть наследником Азанте.

Мой рот открывается, но он уже нажимает на экран, и я выдыхаю, когда сообщение отправлено. — Готово.

Если бы я не лежала, то, возможно, рухнула бы от одного этого слова.

Пусть этого будет достаточно. Пусть они успеют вовремя.

Я позволяю ему осмотреть клеймо, вздрагивая, когда он осторожно наносит на ожоги мазь с резким запахом. — Прости.

Слова произносятся так тихо, что я сначала думаю, что ослышалась. Он не смотрит на меня, пока работает, его пальцы удивительно нежные, учитывая их размер. Я пристально смотрю на него. — Кто ты, Стефано?

Этот человек… Этот мужчина не тот монстр с холодными глазами, который, не дрогнув, прижал клеймо к моей коже.

Я сомневаюсь, ответит ли он вообще, пока убирает аптечку, но всё же отвечает:

— Я именно то, что они из меня сделали, — резко говорит он. — Не доверяй мне, Катарина. Я не могу быть твоим союзником и его оружием одновременно. Я не могу выбрать тебя.

Он встает, пока я вслушиваюсь в его слова. — Тебе нужна ванная? Воды?

Я медленно качаю головой.

— Тогда я буду за дверью. — Он делает паузу. — Если сегодня вечером что-нибудь изменится.… Я тебе скажу.

Это все, что он готов мне дать.

Заранее предупредит, если мой муж надумает прийти в эту комнату. Даст мне несколько минут, чтобы подготовиться.

По моему кивку он открывает дверь и закрывает ее за собой с тихим щелчком.

Я смотрю на закрытую дверь долгими, мучительными минутами, смотрю, пока у меня не начинает плыть перед глазами. Жду кульминации.

Прихода Сальваторе Азанте.

Мое тело истощено. Я нуждаюсь в отдыхе, нуждаюсь в нем настолько отчаянно, что оно делает выбор за меня, опускает мои веки. Я борюсь с этим изо всех сил, изо всех сил стараюсь оставаться бодрствующей, в сознании, готовой…