Молнии рассекают небо. Из машины, которую то и дело заносит на мокром асфальте, Зоэ набирает экстренный номер 112, она плачет, пытается объяснить ситуацию. Мадам, успокойтесь. Что она увидела? Что именно услышала? Она подозревает совершение насильственных действий или говорит о достоверных фактах? Ее сестра? Сестра позвала ее на помощь? В смысле, «не совсем так»? Из-за этой непонятно откуда взявшейся и все усиливавшейся грозы связь очень плохая. Значит, ей самой ничего не угрожает? Может ли она куда-нибудь переместиться, чтобы слышно было лучше? Зоэ подъезжает к дому Алины и Жан-Батиста, и тут связь обрывается. Она пытается перезвонить, но сети больше нет.
Сквозь завесу дождя и шторы гостиной она видит мерцание от работающего телевизора. Ни криков, ни шума — обычный, ничем не примечательный дом, как и все подобные дома в среду вечером. На какое-то мгновение у Зоэ промелькнула надежда, что она ошиблась. Возможно, она обнаружит семейство Паскье за столом вокруг блюда с картофельно-мясной запеканкой или перед телевизором, по которому идет документальный фильм о дикой природе на канале «Арте». Она так сильно на это надеется, что, отстегивая автолюльку с Летицией, почти уже слышит приглушенные звуки столовых приборов и пережевывания пищи. Но входная дверь приоткрыта и покачивается от порывов ветра. От этого тишина кажется еще более зловещей. Зоэ не обращает внимания на страх. Она нужна своей сестре и не отступит. Иногда только младшей сестре и остается защищать старшую.
Буря, ломающая ветви дубов и срывающая черепицу, — лишь жалкое отражение той, что бушует у Зоэ в голове. Она стоит под дождем с детской переноской в руках. Что же делать?
— Тетя Зоэ?
Сдавленный шепот слышится справа от нее. Она поворачивается. За живой изгородью, в грязи, под дождем прячутся дети Алины. Стоят в пижамах, прижавшись друг к другу, вымокшие до нитки, и беззвучно плачут, их заслоняет собой Сикстина — в свои пятнадцать лет она полна решимости защитить их от всего: и от непогоды, и от безответственности взрослых. С ужасом в глазах она смотрит на свою тетю. Губа разбита, по подбородку стекает струйка крови.
Зоэ раскрывает для объятий свободную от переноски с Летицией руку, и все четверо, плача, подбегают к своей тете.
— Я не собиралась бросать трубку, — поясняет Сикстина, — связь оборвалась, думаю, из-за грозы…
— Где родители? — спрашивает Зоэ.
— В доме…
— Что с твоей губой?
Сикстина сначала не решается ответить, потом опускает голову и шепчет:
— Я попыталась вмешаться.
Зоэ передает автолюльку племяннице. Летиция плачет, Зоэ целует ее в лоб и в мокрые от дождя щечки, шепчет, что скоро вернется, и просит отнести малышку в тепло.
— Бегите к соседям. Они дома, у них свет горит. Живо!
— Ладно…
На лице Сикстины появилось облегчение, вероятно, оттого, что кто-то снимает с ее плеч тяжкое бремя, и у Зоэ сжалось сердце. Страшно представить, сколько всего пришлось вынести крестнице в последние годы.
Она поднимается по ступеням крыльца и уже собирается толкнуть рукой дверь, как ее окликает Сикстина.
— Тетя Зоэ!
Девочка всхлипывает, прижимая к себе переноску, пряди волос, с которых стекает вода, прилипли к дрожащему от тихих рыданий лицу.
— Что, моя дорогая? — шепчет Зоэ, не отнимая руки от двери.
— Он… Он ее… ударил головой о батарею. Мне удалось их разнять, и мама побежала наверх. Думаю, она закрылась в ванной, но… он… он взял из кухни большой нож.
От ужаса Сикстина под конец своей фразы задыхается. Зоэ от услышанного будто получила удар под дых. Сердцебиение учащается, оно чувствуется в каждой клеточке ее тела, резко наполнившегося адреналином.
— Ясно. Скажи соседям, чтобы вызвали полицию, хорошо? Поторопись!
Сикстина в тревоге кивает, подает знак братьям и сестре следовать за ней, разворачивается и бежит к соседскому дому. За ней молча семенят маленькие тени — промокшие перепуганные дети. Полученная сегодня травма будет преследовать их всю жизнь.
Зоэ возвращается к машине, хватает с заднего сиденья ружье. Решительным шагом она поднимается на крыльцо, делает глубокий вдох, входит в дом и очень осторожно закрывает за собой дверь.