— Вы прочли то, что я вам отправил?
На прошлой неделе я спросил, можно ли прислать ей несколько статей. Я хотел исключить риск того, что ее муж наткнется на мои сообщения. Она согласилась, но только если я отправлю их по электронной почте на адрес, который она создала специально для записи на первый прием, и о существовании которого он не знал.
Она вздыхает, лихорадочно заправляет выбившуюся прядь волос.
— Да, но… теория и практика, когда речь идет о вашей жизни, — знаете ли, вещи разные. Мы часто читаем, что надо уходить сразу после первой же пощечины, как о чем-то само собой разумеющемся… а я… я не знаю… Ладно, наверное, именно это я бы посоветовала сделать какой-нибудь подруге, скажи она мне, что ее ударил муж. Но я никогда и представить себе не могла, что подобное случится со мной. Словом, в теории я понимаю: та первая пощечина должна была заставить меня задуматься, и нужно было от него уйти, но в действительности я не усомнилась ни в моей любви к нему, ни в необходимости создания семьи, ни в нашей паре… Я не хотела бросать его. Он по-прежнему оставался моим любимым мужчиной. Честно говоря, мне и в голову не приходило написать на него заявление в полицию. Будто все, что я знала о домашнем насилии, не имело ко мне никакого отношения.
Она выглядит встревоженной, то и дело поправляет выбивающиеся из прически пряди. Я чувствую, что статьи — в основном это были рассказы женщин, переживших то же, что она, — ее очень взволновали.
— Продолжайте, — спокойным тоном говорю я. — О чем еще вы подумали?
Пациентка нервно теребит свои кольца.
— Читая эти свидетельства, пусть даже я по-прежнему видела себя определенным… исключением… я… я все же зачастую узнавала себя. Думаю… думаю, мне очень давно стоило обозначить ему четкие границы, но теперь слишком поздно, теперь уже не смогу, и я чувствую себя… загнанной в угол.
Загнанной в угол. О своих ощущениях она говорит впервые. Раньше речь шла только о любви, о свободном выборе, а тут неожиданно, проведя параллель между своей ситуацией и ситуациями других женщин, которые смогли из них выбраться, она почувствовала себя загнанной в угол.
— Никогда не поздно положить конец тому, что делает нас несчастными. Расстаться с партнером очень непросто, сейчас это даже может казаться невыполнимым, но это возможно.
Молчит, но, в отличие от наших первых встреч, когда одно лишь мое упоминание о необходимости расстаться встречало с ее стороны яростное сопротивление, она воспринимает мои слова спокойно. Тогда я решаюсь продолжить:
— А если не после первой же пощечины, то когда, по-вашему, лучше уйти?
Как в большинстве случаев, когда ей надо успокоиться, она машинально почесывает себе ладонь. Колеблется.
— Я бы сказала… непросто все это… На столькие мелочи я закрывала глаза… Например, на то, как я однажды отказалась прийти на день рождения подруги, сославшись на ангину, а на самом деле не пошла из-за него: моя подруга ему не нравилась, и он упрекал меня, что я слишком часто вижусь с ней. Когда мы начинаем лгать близким или умалчивать о каких-нибудь событиях, думаю, это сигнал о существовании проблемы. На самом деле мы лжем, стыдясь признать правду. Но ведь мы не должны стыдиться того, с чем соглашаемся из любви. А если нам приходится лгать, то значит, соглашаясь с этим чем-то из любви, мы, вероятно, совершаем ошибку.
В очередной раз я восхищаюсь ее способностью анализировать события и понимать (это в ее-то состоянии), как работает психика. Возможно, именно потому, что она все это понимает, у нее и складывается иллюзия, будто она держит ситуацию под контролем.
Она задумчиво продолжает:
— Знаете, а ведь девушек не учат оберегать личную свободу. Напротив, нас учат прикладывать всевозможные усилия, лишь бы сохранить семью, мол, долговечность пары показывает, насколько крепки отношения в ней. Вот мы и прикладываем усилия, терпим недостатки ближнего, какими бы серьезными они ни были, поскольку нам внушили, что жертвовать собой ради любви и детей, во имя идеальной сплоченной семьи — это прекрасно. Я выросла в католической семье, где прощение всегда преподносилось как высшее благо для человека. Сильные, добрые люди умеют прощать. Первая пощечина… Ее ты получаешь, когда прощаешь слишком многое, а прощая слишком многое, ты позволяешь этому повториться, позволяешь сделать с тобой что-то еще более страшное. Ты разрешаешь… плохо с собой обращаться.
Она переводит дыхание и, похоже, удивляется, что все эти слова могли слететь с ее уст. Будто мысли возникали у нее по мере того, как она их проговаривала вслух. Я улыбаюсь ей, она явно много размышляла в последнее время, так что мы значительно продвинулись вперед. Я прошу ее рассказать подробнее о тех «мелочах», которые она считала предвестниками жестокого обращения с ней. Она задумывается, тонкие пальцы барабанят по подлокотнику. Умная, активная, любознательная и предприимчивая — никто из ее окружения, кроме того друга, отправившего ее сюда, и подумать не мог, что такая женщина, как она, может оказаться в подобной ситуации. Она рассказывает мне о небольших, почти незаметных, ограничениях ее свободы, которые она мало-помалу приняла. Теперь она осознает, что он наказывал ее всякий раз, когда был недоволен ее поведением. После ссоры он мог дуться и не разговаривать с ней по несколько дней… Он упрекал ее за работу по выходным, даже сменил пароль от вайфая и отказывался ей его назвать, критиковал ее наряды, пока она не сдавалась и не шла переодеваться, прятал ключи от машины или от дома — не хотел, чтобы она встречалась с друзьями… Понятное дело, если сложить все это вместе, мурашки начинают бегать по коже. Но когда речь идет об отдельных его выходках, которые случаются не подряд, а перемежаются примирениями и громкими заверениями в любви, то их можно и не заметить. Она привыкла к ним и не задумывалась, что каждый раз, когда прощала, она расширяла границы дозволенного на несколько миллиметров. Вот только однажды эти границы рушатся вовсе, и пути назад больше нет. Первая пощечина, в сущности, стала не чем иным, как логичным продолжением психологического насилия, которому она подвергалась раньше. Теперь она отлично это понимала и снова ругала себя за то, что не сумела себя защитить.
— С высоты прошедшего времени упрекать себя легко, но разве вы могли все это предвидеть тогда?
Пожимает плечами. Виноватой она будет чувствовать себя всегда. Если не за то, что разозлила его, так за то, что позволяет себя бить. В любом случае ему удается внушать ей чувство вины за его жестокое обращение с ней, это подпитывает сомнения и не дает укрепиться уверенности в себе, которая ей необходима, чтобы решиться от него уйти.
Не дождавшись ответа на свой вопрос, я задаю другой:
— Как вы реагировали на такое его поведение?
— Разумеется, злилась, но считала, что… это его ребячество и не нужно ему подыгрывать. Оттого я почти всегда уступала, лишь бы меня оставили в покое. А хуже всего то, что иногда, уступая ему, я ощущала себя более сильной, более стойкой, более зрелой, чем он… Например, я сожалею, что терпела его необоснованную ревность, которая ранила меня. Стоило какому-нибудь мужчине взглянуть на меня, как он свирепел, ему не нравилось, что я слишком тесно общаюсь с друзьями, провожу с ними много времени… Поначалу это меня трогало, я чувствовала себя единственной, любимой, а потом…
— А потом?
Она еле слышно вздыхает.
— Потом это стало совершенно невыносимо, ведь ревность означала лишь его недоверие ко мне. Я перестала видеться с друзьями, с родными, поскольку он внушал мне чувство вины за то, что я уделяю ему недостаточно времени. Стоило мне отправиться куда-нибудь одной, он начинал меня упрекать — мол, я его бросаю. Утверждал, что без меня ему плохо, что я слишком много работаю, и если я даже свое свободное время не хочу проводить с ним, то какой смысл вообще оставаться вместе…
— У вас получается сопротивляться? Удается иногда не поддаваться его эмоциональному шантажу?
Она хмурится и крутит кольцо на пальце, как делает всякий раз, когда думает о своем муже.
— Бывает, да… Иногда я кричу в ответ, защищаюсь… Кстати, есть такое, в чем я никогда не уступаю, — моя работа. Он и раньше твердил, что работать мне необязательно, а когда я родила, стал практически одержим этой мыслью. Произносил ретроградные речи, мол, ребенка заводят не для того, чтобы перепоручать кому-то… Время от времени он мне льстил, говорил, дескать, я просто создана быть матерью, и мне не надо возвращаться на работу. А в другой раз называл меня дурой, ведь у нормальной матери не возникает желания работать, если есть возможность этого не делать…
— Почему же именно в этом вопросе у вас находятся силы не поддаваться его манипуляциям?
— Потому что я обожаю свою работу. Там я чувствую себя значимой и… свободной. Она мое убежище, когда дома не ладятся дела. Я и помыслить не могу о том, чтобы отказаться от нее и дни напролет сидеть дома взаперти, вынужденная согласовывать с ним каждый свой шаг. К тому же… полагаю, я всегда понимала, что утратить финансовую независимость — это немного…
Она вдруг умолкает, смутившись и закусив губу.
— Немного что?
— Опасно, — шепчет она.
— Как он воспринял ваше решение вернуться на работу?
— Я подготовила речь, порепетировала перед зеркалом в ванной… продумала, как подступиться к этой теме, какие доводы привести… Чтобы он тут же не взорвался, я намеренно выбрала для своего объявления день, когда к нам в гости приехали родители…
— Считаете ли вы нормальным настолько бояться реакции мужчины, с которым живете, чтобы прибегать к различным хитростям, готовясь к разговору на такую простую тему, как ваше право на профессиональную деятельность?
— Он обладает умением выставить все так, будто это для моего же блага, ну или, по меньшей мере, для пользы ребенку… будто он уберегает меня от поступков, о которых я могу позже пожалеть… Все гораздо сложнее, чем выглядит со стороны… Он так счастлив, когда… Нет, я хочу сказать, мы так счастливы, когда проводим время вместе.
— Когда он не поднимает на вас руку или когда вы не боитесь, что он вас ударит. Вы это имеете в виду?
— Да… Но в последнее время… Это, наверное, из-за статей, которые вы мне прислали… даже не знаю… в последнее время…
Она вздыхает, глаза наполняются слезами. Я протягиваю ей салфетки, а сам в глубине души ликую. Чувствую, что она на верном пути.
— Что же в последнее время изменилось, мадам Буажоли?
— Я все чаще и чаще боюсь его… Сама того не всегда осознавая, я постоянно нахожусь начеку, даже если он в нормальном расположении духа. Все потому, что не знаю, в какой именно момент он набросится на меня, но точно знаю, что рано или поздно непременно набросится.