В тот день, когда они смотрели дом в Аньер-ле-Коклико, Габриэлю стоило использовать представившуюся возможность открыться Зоэ. Стоило объяснить ей, что при виде деревьев у него всегда возникают мысли о смерти и о бессмысленности нашей хрупкой жизни. Стоило признаться, что временами воспоминания о далеком прошлом поднимаются в нем наподобие затхлой воды в трюме корабля, и он тонет в пучине тоски. Но Габриэль видел, как озарялось спокойное лицо Зоэ, когда она осматривала очередную комнату, читал в выразительном взгляде ее темных глаз мысли о счастливых днях, какие их ждут в этом домике с красными ставнями. И он, давно во всем разуверившийся, вдруг поверил радости Зоэ, поверил тому свету, что она, словно маяк, излучала в кромешном мраке его души. Зоэ была путеводной звездой, следуя за которой можно найти счастье, и он пошел за ней. Габриэль подавил в себе чувство тревоги, возникшее, когда позади сада он увидел лес, не послушал предостережения своего психотерапевта о том, что может в нем пробудиться, если он изменит привычный образ жизни, и преуменьшил масштаб жертвы, на которую он готов был пойти: каждое утро, просыпаясь, видеть пейзаж из своих ужаснейших кошмаров. Не имея никакого опыта семейной жизни и не зная, что слишком большие жертвы, принесенные однажды, с годами превращаются в затаенные обиды, он притворился, будто разделяет воодушевление своей подруги, пополнив тем самым копилку лжи и недомолвок. И одним дождливым субботним утром Зоэ и Габриэль переехали в тот дом в Аньер-ле-Коклико.
Алина с Жан-Батистом пришли помочь им повесить шторы и разобрать коробки. Зоэ, подбоченясь и выставив вперед выросший живот, чтобы уменьшить боль в спине, ходила из комнаты в комнату в полном восторге от того, что впервые у нее будет дом. Раньше она жила только в квартирах. За несколько недель, благодаря художественному вкусу Габриэля и энтузиазму Зоэ, пригородный особнячок превратился в уютное гнездышко. Габриэль перекрасил детскую: на стенах нарисовал море, на потолке — голубое небо с множеством птиц. Они купили машину, поставили туда автолюльку, Зоэ налепила на заднее стекло наклейку с надписью «В машину, Симона!»[12]. Габриэль считал это ужасной безвкусицей, но ей ничего не сказал.
Несмотря на переезд, Габриэлю хватило ума не продавать и не сдавать в аренду свою парижскую квартиру, а заявить, что сохранит ее в качестве своей мастерской. Он даже переадресацию почтовой корреспонденции не стал оформлять. Зоэ, которая свою прежнюю жизнь оставила позади, это задело, однако упрекать его она не стала. В светлой просторной комнате, выходящей окнами в сад, она организовала кабинет для Габриэля, надеясь таким образом склонить его работать дома. В один прекрасный день, когда мой брат открыл входную дверь, Зоэ бросилась к нему, завязала ему глаза и привела за руку в эту комнату. «Та-дам!» — воскликнула она, широким жестом снимая повязку с его глаз. Она продумала все: от старинного персидского ковра на полу до отсутствия занавесок на окнах, через которые солнечные лучи попадали на зеркала, приобретенные у антикваров. Комнату заливал золотистый естественный свет. Зоэ давно поняла, что электрический свет раздражает Габриэля, хотя сам он ей в этом не признавался. В книжный шкаф из темного дуба она поместила старинные иллюстрированные издания любимых романов моего брата, найденные на блошином рынке: «Странную историю доктора Джекила и мистера Хайда», полное собрание сочинений Эмили Дикинсон, «Замок в Карпатах» Жюля Верна, «Гордость и предубеждение», роман Мэри Шелли «Франкенштейн» и другие. Коробки Габриэля с пометой «личное» она не позволила себе открыть, особого внимания не обратила она и на что-то длинное, полностью упакованное в пузырчатую пленку и перетянутое детскими резиночками для волос. Все это она скопом сложила в большой шкаф с зелеными дверцами рядом с окном кабинета до тех времен, пока Габриэль сам не решит разобрать свои вещи. Войдя в комнату, он так и остолбенел. Она была идеальна. Разумеется, за исключением деревьев за окном, напоминающих ему о витраже из нашего детства. Но не могла же Зоэ вырубить для него лес.
Что такого было в том витраже? Знаю, он имеет важное значение в нашей истории, но какое? Странно. Я этого не помню. Чувствую, как дерево внутри меня пытается расправить ветви, и мне кажется, что в последние дни оно это делает все настойчивее. Вот я и думаю, сколько еще мой ум будет сохранять ясность, как долго я смогу продолжать свой рассказ.
Габриэль попытался работать в кабинете, но ничего из этого не вышло. Его взгляд приковывали дубы, буки и сосны, и ему никак не удавалось сосредоточиться. Тогда он стал ездить в парижскую мастерскую: отправляясь туда рано утром, возвращаясь поздно вечером. Габриэль трудился над последним томом «Приключений Аби Колибри». Он решил, что серию пора заканчивать, и работа над этой книгой, которую очень ждали читатели, занимала все его время.
Габриэлю необходимо было максимально сконцентрироваться. Он выглядел отстраненным, погруженным в мысли об этом последнем томе, который ему никак не удавалось завершить. Часы напролет мой брат проводил на беговом тренажере в спортзале. Зоэ он теперь слушал вполуха, постоянно о чем-то думая, но своими размышлениями делиться отказывался. По несколько раз в неделю он оставался на ночь в своей мастерской, это стало обычным делом. Он продолжал дважды в месяц по субботам навещать меня в Женевиньи. Загородного дома он все чаще избегал. Когда он не ночевал с Зоэ, она одна, с большущим животом, спала раскинув руки в их огромной кровати, если только не боролась с бессонницей. Она была невероятно терпеливой и очень восхищалась Габриэлем как художником. Она понимала, что для творчества могут требоваться особые условия, и никогда не упрекала моего брата.
Зная о тонкой натуре Габриэля, Зоэ давала ему поблажки, какие дают детям. Силу Зоэ, а именно ее умение быть счастливой и природную доброту, Габриэль путал с наивностью. Он не хотел взваливать на нее тяжесть своих переживаний. А она не хотела заставлять его раскрывать ей свои тайны. Похоже, они недооценивали друг друга.
Зоэ ушла в декретный отпуск и теперь мучилась от безделья, скучая по своим ученикам. Она убивала время, читая статьи о родах. Ее страшила боль, но говорить об этом она ни с кем не решалась. Алина, два раза из четырех рожавшая без анестезии, не поняла бы ее переживаний. Зоэ одна гуляла по мосткам в лесу, куда Габриэль по-прежнему наотрез отказывался заходить. Она устала от беременности, от бесконечных УЗИ и анализов крови. Ей не терпелось пуститься в приключение под названием материнство.
Со своей сестрой Зоэ встречалась, как она считала, крайне редко. Объявляя Алине о том, что теперь будет жить поблизости, она рассчитывала на взрыв радости в ответ, однако его не последовало, и видеться ежедневно, как мечтала Зоэ, сестры тоже не стали. Иногда Алина забегала ненадолго по вечерам, прихватив с собой пиццу или бургеры из ресторана в центре городка. Во время таких встреч Зоэ казалось, что сестра будто бы где-то не здесь, их разговоры были поверхностными. В их отношениях присутствовало какое-то напряжение, и его причину Зоэ не понимала. Однажды вечером, пока Алина помогала младшей сестре, которая теперь быстро утомлялась, загружать посудомоечную машину, на журнальном столике завибрировал ее телефон. Зоэ машинально взглянула на него и с удивлением увидела появившееся на экране имя — Габриэль Манчини. Она улыбнулась. Через неделю у нее был день рождения, и Алина с Габриэлем наверняка готовили ей сюрприз. Она с надеждой подумала, что это их сблизит, ведь порой ей казалось, будто ее старшая сестра недолюбливает Габриэля.
День рождения прошел, никакого сюрприза не было. Зоэ о том телефонном звонке забыла.
Через несколько дней Зоэ родила девочку. Ее решили назвать Летиция. Была первая суббота месяца, но брат не приехал в монастырь меня навестить. Впервые с тех пор, как я здесь, он пропустил нашу встречу, не предупредив меня об этом заранее. Тот факт, что после рождения дочки он на некоторое время напрочь забыл о моем существовании и эту новость сообщил мне только в следующую субботу, вызвал во мне смешанные чувства — облегчение и печаль одновременно. И все же своей цели я достигла: он стал отдаляться от меня.
— Как ты думаешь, не стоит ли познакомить с Летицией твою сестру из Бургундии? — осмелилась спросить Зоэ на следующий день после родов.
Она чувствовала, что Габриэль, взволнованный появлением в его жизни Летиции, пребывал в благоприятном расположении духа. Он сидел на пластиковом стуле в углу больничной палаты, рядом с ним спала дочка. Габриэль едва осмеливался дышать. Инстинктивное безусловное доверие, какое, похоже, испытывал к нему этот крохотный человечек, поражало его. Он и мечтать не мог, что рядом с ним однажды окажется такое абсолютно невинное существо. Должно быть, где-то в громадном механизме вселенной произошел какой-то сбой. Габриэль не думал, что имеет право на такое простое, настоящее счастье, на маленькие моменты блаженства, которое он испытывал с тех пор, как стал отцом. Летиция улыбалась во сне. Летиция сжимала теплой ладошкой его палец. Летиция смотрела на него серо-голубыми глазами, это были два океана спокойствия. Летиция стала настоящим и будущим, она сметала прошлое, как налетевший порыв ветра уносит с собой непогоду, возвращая солнце.
— Почему бы и нет? — прошептал Габриэль, чтобы не разбудить дочь.
— Она могла бы погостить у нас несколько дней, ведь мои родители остановятся у Алины с Жан-Батистом.
Мой брат устало посмотрел на Зоэ. Две предыдущие ночи он почти не спал и на мгновение потерял связь с реальностью.
— Нет… Нам самим придется к ней съездить. Знаешь, моя сестра… Все сложно, я расскажу тебе в другой раз, ладно?
Понимая, что какая-то дверца в моем брате приоткрылась, Зоэ улыбнулась и уговаривать его не стала. У нее сложилось впечатление, что Габриэль никогда ни с кем не говорил обо мне так много, и была права.
С рождением дочери Габриэль забросил свою книгу и шесть недель не уезжал из дома. Он занимался Летицией, менял ей подгузники, ходил за покупками. Зоэ была рада видеть в нем такого участливого отца, но в конце концов он все же вернулся к работе и трижды в неделю стал ездить в свою парижскую мастерскую. В остальные дни он заставлял себя рисовать в кабинете, который оборудовала для него Зоэ. Ей трудно было понять, почему он не работает дома постоянно. Сама она ни за что не смогла бы расставаться с дочкой так надолго и так часто. Однако она прекрасно видела: в те два дня, что Габриэль был здесь, ему не удавалось сосредоточиться. Он нервничал, раздражался, иногда даже грубил ей. Какое-то время он проводил в кабинете, потом выходил под предлогом сделать себе кофе, а сам целый час смотрел, как спит Летиция, или учил ее улыбаться. Ему было важно, чтобы дочка походила на Зоэ, чтобы она унаследовала от матери любовь к жизни и природную веселость. Он следил за ее выражением лица, за движениями, внимательно прислушивался к ее гулению. Лишь бы она ничего не взяла от него, это самое главное.
Зоэ завела блокнотик, куда записывала каждую новую деталь из жизни Летиции. Как многие молодые мамы, она была изнурена и несколько потеряна, но по-прежнему продолжала улыбаться и восхищалась малейшим достижением своей малышки. Зоэ ложилась с Летицией в саду в тени дубов, которые простирали свои ветви над оградой и защищали мать и дочь от солнца. Вместе они наблюдали, как лучи проскальзывают сквозь листву, в которой играл нежный ветерок. Зоэ часами любовалась на спящую дочь. Ничто не вызывало в ней более сильной радости, чем дыхание Летиции на ее плече. Теплое дыхание дочки уносило прочь все тревоги, сомнения и страхи, какие Зоэ могла бы испытывать по поводу Габриэля.