— Мадам Буажоли, проходите.
Дело продвигается, но недостаточно быстро. У нее нет возможности приходить дважды в неделю. Ее партнер по-прежнему не знает о наших встречах, и это к лучшему. Однако за неделю, что проходит от одной нашей беседы до другой, она успевает вернуться к своим иллюзиям. Стоит ему пять минут побыть милым, сводить ее в ресторан или оставить записку с извинениями на подушке — и вот она снова уверена, что в их случае все это не насилие, а сущий пустяк.
Я перерыл интернет, книги, которые советовала мне Дебора, статистические данные, газеты в библиотеке и не нашел ни единого свидетельства, ни единого случая, когда бы муж-агрессор вдруг перестал бить жену. Согласно статистике, такого, похоже, не бывает. У домашнего насилия дорога одна — к самому худшему. Однажды ступив на этот скользкий путь, скатиться по нему вниз легко, но практически невозможно подняться обратно. Пока мне не удалось убедить ее принять эту реальность.
В своем блокноте я записываю даты физического или психологического насилия над ней, каждую их деталь и полученные травмы. Возможно, однажды это ей пригодится. Когда я давлю на нее, говорю, что надо подать заявление в полицию или сфотографировать синяки, она пропускает сеанс, а порой и два. В такие недели я лихорадочно просматриваю газеты. Если убивают какую-то женщину, а во Франции это происходит каждые два-три дня, я читаю все новости на эту тему, боясь увидеть ее имя или какой бы то ни было намек на то, что жертвой стала она.
Я улыбаюсь ей. Она всегда садится в одно и то же кресло — у окна.
— Мадам Буажоли, вы помните тот раз, когда ваш партнер впервые проявил агрессию по отношению вам?
Ей потребовалось несколько секунд, чтобы начать отвечать:
— Первый раз помню, да… А вот последующие не особо. Странно. Иногда мне кажется, что мой мозг стирает случившееся. Не знаю, то ли я придумываю какие-то события, то ли они действительно происходили, а если происходили, то не соображу, в каком порядке…
Я ей объясняю, что спутанность сознания характерна для посттравматического синдрома, мозг отказывается принять ситуацию, которую ему слишком тяжело обрабатывать, он ее частично стирает и даже переписывает таким образом, чтобы воспоминания о ней можно было вынести.
Она мотает головой.
— Говорить о наличии у меня психологической травмы мне кажется перебором…
— Вам приходится жить в невероятно тяжелых условиях. Другие и от гораздо меньшего получают психологические травмы.
Молчит. Какое-то время она выглядит абсолютно отстраненной, будто выключенной из реальности, чтобы с этой са́мой реальностью справиться.
— Расскажите, как все произошло в первый раз.
Ответить она решается не сразу. Когда же начинает говорить, я чувствую, как тщательно она подбирает слова, наверняка желая, пусть и неосознанно, смягчить ужасное воспоминание.
— Первый раз, в отличие от других… забыть невозможно… Знаете, такие моменты запечатлеваются в голове в мельчайших деталях. Никогда я не думала, что стану женщиной, стерпевшей от мужчины пощечину.
Я смотрю на нее молча. Действительно ли существует определенный тип женщин, которые готовы терпеть от мужчины побои? Почему вообще может возникнуть такой вопрос?
— Продолжайте.
— Ну… Я… Тогда мы только переехали в наш дом. Я была беременна, мы перекрашивали будущую детскую. Вернее, занимался этим в основном он, поскольку не хотел, чтобы я переутомилась. Так что он красил, а я лишь составляла ему компанию. Я включила радио, и заиграла песня, которая мне нравилась… Bitch[11] Мередит Брукс. Это была песня моей юности, я ее обожала. В школе мы ее горланили с сестрой.
Я добродушно улыбаюсь, воспоминание о сестре ненадолго ее отвлекает. Надо будет вернуться к сестре в нашем разговоре, вдруг она сможет с ней поговорить. Союзники ей нужны.
Она продолжает:
— Я носила под сердцем ребенка, мы любили друг друга, готовили комнату для нашего будущего малыша. Как девчонка, я принялась петь во все горло, держа малярную кисть как микрофон… Вам сейчас смешно, а его… его это не позабавило…
— Как он отреагировал?
— Сказал мне перестать, мол, это невыносимо.
Она уставилась на свои руки, на безымянный палец с кольцом, и, сильно побледнев, продолжила:
— Странно, когда он сегодня говорит таким тоном, я делаю все, чтобы его успокоить, никогда не подливаю масла в огонь… А тогда я не подозревала о… о таком свойстве его характера.
— А что же теперь?
— Теперь я понимаю, что он способен выйти из себя, и стараюсь быть осторожной.
— Вы хотите сказать «послушной»? Умолкаете, когда он требует замолчать?
— Да.
— Почему?
Ее усталый взгляд устремлен в окно. Она выглядит совершенно измученной.
— Потому что… не хочу усугублять ситуацию. Раньше я его не боялась, а сейчас иногда боюсь.
— Чего именно боитесь?
Ее стало потряхивать. Пережить тот момент заново — настоящее испытание.
— Боюсь, что опять придется терпеть боль, что нас услышат, что попаду в больницу и там снова придется лгать… Поначалу я ведь не думала, что он… Короче, я не только не прекратила, но еще громче запела, с бо́льшим воодушевлением… И тогда…
Она умолкает на полуслове, глаза наполняются слезами. А когда она решается продолжить рассказ, ее речь звучит прерывисто, голос то и дело срывается.
— И тогда он злобно заорал на меня: «Заткнись, черт побери, это невыносимо!» Меня взбесило, что он позволил себе такой тон в отношении меня, посмел приказывать мне замолчать, поэтому я не остановилась, а, наоборот, начала танцевать по всей комнате. И… и споткнулась о ведро с краской. Оно стояло на газете, однако краска разлилась не только на нее, но и на паркет, который он укладывал два дня… тут я… не знаю, это было так нелепо, огромная лужа розовой краски на новехоньком полу… я… расхохоталась, и… в тот самый момент…
Она замолкает и начинает плакать. Говорить вслух, возможно, впервые, о том случае для нее тяжело. Внезапно она осознает, что как бы она ни преуменьшала серьезность произошедшего в тот день, именно тогда ее жизнь разбилась вдребезги.
— Продолжайте.
Я протягиваю ей пачку салфеток. Она берет одну, но лишь вяло держит в руках и слез не утирает. И наконец еле слышно шепчет:
— Тут мне прилетела пощечина.
Воцарилась тишина, которую я нарушил далеко не сразу. Эти четыре слова повисли между нами, она осознавала их тяжесть, их реальность.
Очень осторожно, понимая, каких усилий стоит ей это признание, я спрашиваю:
— Вы говорите, прилетела пощечина… Она же прилетела не сама по себе. Вы хотите сказать, что он дал вам пощечину?
Тихие слезы текли по ее щекам.
— Он действительно не контролировал себя… Все произошло так быстро и неожиданно, что он в ужасе прижал руки ко рту, он был ошарашен поболее моего… И тут же бросился извиняться. Он сказал: «О Господи, прости, любовь моя, мне очень жаль. Ты же знаешь, я бы никогда не ударил тебя». Потом он обнял меня и все повторял: «Прости, прости, прости, не знаю, что на меня нашло».
— То есть он ударил вас и сразу после этого сказал, что никогда бы вас не ударил.
Она молчит, уткнувшись взглядом в мокрую салфетку, которую нервно теребит.
Я продолжаю:
— Сделать что-либо, а потом тут же утверждать, что никогда бы этого не сделал. Разве здесь нет противоречия?
Уловив абсурдность его извинений, она беспомощно разводит руками, однако, смущаясь своего несколько сбивчивого рассказала, пытается оправдать действия партнера тем, что в этом была ее вина: он, уставший, просил ее прекратить, а она орала во все горло, к тому же испортила его работу… Поэтому да, она действительно считает, что он никогда бы ее не ударил, пусть и сделал именно это. Вдобавок ко всему она чувствует себя виновной в его срыве, ведь она не остановилась, когда он ее попросил, и разозлила его до такой степени.
Я понимающе киваю.
— Думаете, если бы вы не опрокинули ведро с краской, он бы вас не ударил?
— Уверена в этом.
— А в других случаях? Вы опрокидывали ведро с краской перед тем, как попасть в больницу со сломанным ребром?
— Разумеется, нет.
— И тем не менее вы считаете, что ударить вас было справедливой реакцией на перевернутое ведро?
Похоже, к ней возвращается самообладание. Она очень бледна, но плакать перестала.
— Это была всего лишь пощечина, не кулаком же он меня ударил, не избил же! Одна пощечина, один раз — такое случается…
— К сожалению, это не просто одна пощечина, один раз, как вы говорите. Это запуск целого механизма.
— Тогда я довела его до предела…
— Время от времени каждый чувствует себя на пределе. А как ведете себя вы, когда ваши нервы на пределе?
— Я… Когда как, чаще всего сдерживаюсь, но, если сильно разозлюсь, могу и взорваться, нагрубить или накричать.
— Стало быть, вы никогда не били того, кто вас разозлил?
— Нет… Желание, может, иногда и возникает, но желание и приведение его в исполнение — не одно и то же, я не такая. Я выросла в дружной семье, меня учили улаживать конфликты словом, спокойно, не прибегая к агрессии. А ему с семьей не повезло.
Я задумчиво киваю. Ко мне в кабинет приходят только те, кому плохо, у многих из них было трудное детство, многие перенесли какую-либо травму, столкнулись с горем, болезнью… И вот что я понял: рано или поздно страдает каждый, это неизбежно. Психические потрясения — часть нашей жизни, но травма не может быть оправданием скверному поведению.
Я продолжаю еще мягче:
— Теперь, с учетом прошедшего времени и количества этих случаев, не думаете ли вы, что когда-нибудь он все равно бы вас ударил? Что сегодня вы были бы ровно в такой же ситуации, даже если бы тогда в нужный момент перестали бы петь?
— Не знаю…
— Не думаете ли вы, что живи с ним любая другая женщина, она бы тоже его в конце концов, выражаясь вашими словами, «довела до предела» и однажды получила бы от него пощечину?
Выдержав паузу, она нехотя признает:
— Возможно…
— Следовательно, такое могло произойти когда угодно, с кем угодно, и это доказывает, что его агрессия не связана именно с вами, ведь так?
Наполовину убежденная, она медленно кивает головой.
— Когда чуть раньше я вас спросил, принимаетесь ли вы бить людей, если они доводят вас до предела, вы сказали: «Я не такая». Что вы подразумевали под «не такая»?
— Ну, я хотела сказать, что не проявляю агрессию по отношению к другому человеку.
— Значит, ваш супруг агрессию проявляет?
Она машинально начинает крутить кольцо на безымянном пальце. Интересно, она трогает его, стараясь напомнить себе, что должна оставаться преданной своему мужу, или в глубине души желает сорвать кольцо с пальца и разорвать цепи, которые оно олицетворяет?
— В некоторых случаях — да.
— И в тех случаях, когда он проявляет агрессию, кто становится жертвой этой самой агрессии?
Ее глаза вновь начинают блестеть, одна слезинка, смешавшись с тушью, скатывается по щеке.
— Я…
Протягиваю ей коробку салфеток. Когда пациент плачет, и эмоции выходят наружу, это всегда хорошо: значит, между нами разрушается барьер, возникает доверие.
— Возьмите салфетку, мадам Буажоли, не стоит стесняться слез…
Она то и дело вытирает глаза, но слезы продолжают литься.
— Вы же понимаете, что это означает, правда?
— Да…
Она крепко обхватывает себя руками, будто стараясь не упасть.
— Произнесите это вслух, пожалуйста.
— Это означает, что вы правы… я… если я жертва его агрессии, то я жертва… домашнего насилия.