Должно быть, уже год, как я ничего не писала в своей тетрадке, но то, что произошло сегодня, рассказать нужно. Утром я увидела у Габриэля на руке синяк. Фиолетовое пятно, переходящее ближе к рукаву футболки в черный цвет. Я спросила, каким образом он его заполучил. Он сказал, что подрался с какими-то парнями в баре. Не поделили игровой автомат. В глаза он мне не смотрел, как всегда, когда врал.
Вчера за ужином папа с мамой поссорились из-за сыра: дома закончился рокфор. Поэтому вечер я провела в бойлерной, перечитывая «Анну Каренину» при свете налобного фонарика, который Габриэль получил в подарок на Рождество, на голове у меня были наушники от его плеера, и я снова и снова слушала Smells Like Teen Spirit «Нирваны».
Сегодня утром в доме стояла тишина. Папа рано ушел на работу. После ссор с мамой он старается не пересекаться с нами. Думаю, ему стыдно. Габриэль ел свои шоколадные хлопья Chocapic. Мама, вся бледная, с красными глазами, смотрела в окно, куда-то вдаль. Ее тело оставалось здесь, а сама она была не с нами. Иногда мамина душа, как мне кажется, куда-то улетает, оставляя телу одному разбираться с тем, что может ее погубить.
Мама сидела за столом, но ничего не ела. Даже свой обычный кофе с молоком не пила. Она сжимала одну руку другой так сильно, как если бы держалась за кого-то, чтобы не упасть. И постоянно вздрагивала. Время от времени ее взгляд падал на синяк Габриэля, каждый раз она удивлялась, будто впервые видела его ушиб, и тут же отводила глаза в сторону. Габриэль встал из-за стола, открыл посудомоечную машину.
— Тебе нужно надеть кофту, — прошептала мама.
Она сказала это настолько тихо, что я даже не была уверена, правильно ли расслышала ее слова. Мой брат замер. Все еще держа тарелку в руке, он очень медленно повернулся:
— Что ты сказала?
Маму трясло. На улице светило яркое солнце, на часах было 8:23. Я посмотрела на термометр, висящий за окном над раковиной: он показывал двадцать шесть градусов.
— Тебе нужно надеть кофту, — повторила она сдавленным голосом. — Ты не можешь идти в школу вот так, тебя начнут расспрашивать.
Так и казалось, что от отчаяния она сейчас растает прямо здесь и превратится в лужицу соленых слез на кафельном полу кухни. Папа лишил ее всего. У нее нет друзей, нет родственников, кроме нас, даже тетя Полина и та сдалась: мы уже больше года ее не видели. Ни работы, ни денег, ни надежды. Все, что у мамы есть, — это лотерейные билеты в ящике комода и всевозможные тональные кремы в ванной комнате, чтобы закрашивать синяки.
Мне больно осознавать, что с каждым днем ее все больше засасывает в эту никчемную жизнь, как в болотную трясину. Больно осознавать, что мало-помалу она свыклась с таким существованием и в конце концов забыла важную вещь: жизнь одна, и прожить ее она должна была по-другому. Больно осознавать, но из всех возможностей, предлагаемых нам этим миром, из всего, что можно испытать и прожить за время, отведенное нам в истории вселенной, у нее не будет ничего, кроме жалкой жизни рабыни в свободной стране.
Габриэль, замерев с тарелкой в руке, по-прежнему молчал, поэтому мама тихим голосом продолжила:
— Не надо было тебе вмешиваться… Знаешь, брак — штука сложная… Ты слишком молод, чтобы понять… Лучше тебе не вмешиваться.
Я этого не знала, но оказывается, по лицу человека можно увидеть, что его сердце разрывается на куски. У Габриэля светлые, ясные, словно открытые небесам глаза. И в них я вижу все его эмоции, будто рыбок через стекло аквариума. Это мой брат, и, когда что-то чувствует он, я чувствую то же самое, как если бы все происходило со мной.
Он сказал:
— Слишком жарко, может, мне лучше вообще не ходить в школу?
Габриэль произнес это с вопросительной интонацией. И в его вопросе звучала надежда. Надежда на то, что она отругает его за безумную идею отлынивать от школы, как в детстве, что интересы сына она поставит выше интересов его папы.
Но она сказала:
— Хорошо.
И вдруг расслабилась. Ей стало легче. Проблема решилась. Габриэль убрал коробку с хлопьями в шкаф и, прежде чем уйти из кухни, грубо ей сказал:
— Однажды он убьет тебя.
Потом я приобняла плачущую маму. Глядя в окно поверх ее плеча, я видела, как мой брат выходит из дома и садится на велосипед. Мама твердила, что сожалеет, ведь не дети должны утешать родителей, а родители детей. Она называла себя плохой женой, плохой матерью, говорила, мол, не достойна нас, не знала, что теперь делать. А я отвечала, что не променяла бы ее ни на какую другую маму в целом мире. И это было искренне, пусть в глубине души я и знала, что она должна вытащить нас отсюда, но бездействует.
Мои слова успокоили маму. Потом она поцеловала меня в лоб и предложила заплести косички, как в детстве. Она долго расчесывала мне волосы, пока они полностью не распутались и не встали дыбом из-за статического электричества, образовав потрескивающий нимб над моей головой. Было здорово. Когда мама закончила, ее руки больше не тряслись. Она улыбнулась и громко чмокнула меня в шею, щеки и лоб, как будто мне по-прежнему было три года. Я уже большая, поэтому, смеясь, посопротивлялась лишь для порядка. Но в глубине души мне хотелось, чтобы она продолжала и продолжала, — в такие моменты мы чувствовали себя почти счастливыми.
Потом я залезла на велосипед и вместо школы поехала в сквер. Мой брат сидел у подножья детской горки, привалившись спиной к раскаленному на солнце металлу. Рюкзак Габриэля стоял на земле открытым, а сам он что-то рисовал в рабочей тетради по математике поверх уравнений второй степени.
— Привет, — сказала я, бросая велосипед на песок.
Он не ответил.
— Не хочешь нарисовать мой портрет?
Брат вскинул брови.
— Зачем?
— Хочу портрет, на котором я была бы красивее, чем на самом деле.
На это он промолчал, но открыл блокнот и начал рисовать. Поскольку заняться мне было пока нечем, я решала уравнения в тетради брата, которая упала на землю. То и дело он поднимал голову, сверяясь с оригиналом, и снова возвращался к листку. У Габриэля был тот самый взгляд, какой появляется всякий раз, когда он рисует: складывается ощущение, будто он видит людей и предметы насквозь. Особенность Габриэля как художника — умение рисовать незримое. Он этого не осознает, но его руки знают то, что неведомо мозгу.
Закончив, Габриэль протянул мне рисунок. На нем он изобразил меня сказочной королевой, наполовину девочкой, наполовину птицей. Крылья укрывали мне плечи наподобие плаща. Даже простым карандашом на бумаге брату удалось передать, что глаза у меня разного цвета. Я попросила его сделать мой портрет, потому что знаю: только за рисованием он способен успокоиться. Но такого результата я не ожидала. Этот набросок был великолепен, пусть я и выглядела на нем грустной. А еще у меня на плече сидела маленькая птичка — колибри с длинным клювом. Я склоняла к ней голову, будто в этот момент она доверяла мне какую-то тайну. Как бы мне хотелось, чтобы у меня на плече всегда сидела подружка-птичка. Я с легкостью за двадцать минут делаю все домашние задания из учебной программы старшеклассников, но никогда не смогла бы передать рисунками то, что удается выразить Габриэлю.
— Ты мог бы стать художником.
Он рассмеялся, будто я пошутила, и закурил сигарету. Потом он выпустил изо рта дым и сказал:
— Знаешь, а ведь мы на самом деле могли бы туда поехать.
— Куда?
— В Канаду. Через год мне будет шестнадцать, я смогу там работать официантом в ресторанах. А ты будешь ходить в школу. С твоим умом тебе впору рассчитывать на стипендию, подыщем специализированную школу для таких гениев, как ты, и ты получишь отличное образование…
— У нас нет денег.
— Мадам Мишле постоянно рассказывает о десяти тысячах франков наличными, которые прячет у себя дома под матрасом в гостевой комнате.
Я расхохоталась.
— Не можем же мы обворовать бедняжку мадам Мишле!
Он встал, глаза его блестели. И тогда я поняла, что он не шутит, а еще что он действительно больше не может жить с нашими родителями.
— Мы оставим ей записку, в которой пообещаем все вернуть позже, когда ты устроишься на работу в NASA. Она тебя обожает, она поймет.
Теперь, выписывая ногой круги на песке, я принялась думать о Канаде, о северном сиянии, о кленовом сиропе, о медведях и северных оленях в лесах, где растут деревья с красными листьями, которые особенно красивы осенью. О глубоком белом-белом снеге, укрывающем зимой абсолютно все. Больше не нужно будет прятаться в бойлерной, не нужно будет лгать. Я подумала о том, сколько нового я смогу для себя открыть, сколько книг прочесть, о скольких странах узнать, со сколькими людьми познакомиться в школе, где все такие, как я, и где я не буду слыть чудачкой. Я подумала о NASA, может, я и впрямь стану первой женщиной, побывавшей на Луне, или изобретателем, ученым, или даже президентом… Тут я вспомнила о прическе, которую сделала мне мама, провела рукой по голове — по косичкам, по пробору между ними — и сказала в ответ брату:
— Мы не можем бросить здесь маму.
Я подумала, что папу бросать нам тоже нельзя. Но в этом Габриэлю я признаться не могла. Ведь из-за нашего побега папа будет сильно горевать, к тому же, как знать, а вдруг он когда-нибудь изменится. И если он изменится, мы станем нормальной или даже идеальной семьей, как семейка Жизнелюбских, словом, такой, где не чувствуешь себя так, будто вечно идешь по натянутому канату и не знаешь, когда упадешь, где вместе наслаждаются каникулами, барбекю или фильмами по телевизору, не испытывая постоянного страха перед тем, что может произойти дальше.
Габриэль вздохнул, закинул руки за голову и улегся на горку. Он размышлял о том эпизоде с кофтой и синяком на своей руке и, взглянув на небо, тихо-тихо, будто самому себе, сказал:
— Это она бросает нас здесь.
Я не очень сообразила, как можно бросить того, с кем остаешься. Ладно, как говорит доктор Ассан, людей сложнее понять, чем математику, даже мне. И тогда я легонько пихнула Габриэля, чтобы он пододвинулся и дал мне лечь рядом с ним на горку под жарким солнцем. Я положила голову ему на плечо — так мы и лежали, ничего не делая, спокойные, и нам было хорошо. Только мой старший брат и я под солнцем. Даже в паршивом дне всегда есть немного счастья. Из сегодняшних событий я хочу запомнить только это, мамины поцелуи и мой великолепный портрет с колибри на плече, который я засунула между страниц, чтобы не потерять и никогда не забывать.