Габриэль и Зоэ стали видеться регулярно. Поскольку Габриэль с самого начала дал ясно понять, что серьезных отношений не ищет, да и потом без конца об этом напоминал, Зоэ делала вид, будто слова «пара» и «семья» страшили ее так же, как возможная перспектива провести отпуск в парижских катакомбах. Впрочем, это было недалеко от истины. Хотя Зоэ и влюбилась в Габриэля, она не торопилась расставаться со свободой незамужней жизнью. И раз уж никакое тиканье биологических часов ее не волновало, она наслаждалась своей независимостью с присущим ей энтузиазмом.
Я же убеждала себя, что Габриэль в скором времени поймет, как идеально они подходят друг другу. Надеялась, что обаяние и жизнерадостность Зоэ будут оказывать на моего брата такой же эффект, какой дают психотерапия и транквилизаторы, его многолетние спутники.
Как-то раз, навещая меня в обители, Габриэль поделился своей идеей съездить на пасхальные выходные с Зоэ в Лондон. Я, понятное дело, ничего не сказала, но воодушевилась. Если Габриэль будет больше времени проводить с ней, он станет, наконец, реже наведываться в Бургундию. Иначе ему придется как-то объяснять Зоэ свои субботние поездки из Парижа в Женевиньи дважды в месяц. А я думаю, он не захочет рассказывать ей обо мне и о том, где и как я живу.
На предложение Габриэля Зоэ ответила совершенно обыденным тоном, каким могла бы сказать «в обед я перекусила йогуртом», что на пасхальные каникулы она поедет в Гватемалу, в отдаленную деревушку, где даст детям бесплатные уроки английского языка. Она не предложила ему отправиться в Лондон в другой раз главным образом потому, что большую часть своих сбережений потратила на эту гватемальскую поездку и теперь осталась без гроша в кармане. Габриэль успешно скрыл свои чувства, хотя ее отказ огорчил его. Значит, Зоэ удалось приотворить какую-то дверцу, и мой брат впервые за долгое время ощутил, что нуждается в ком-то.
Если сравнивать с Брэдом Питтом, то Габриэль, конечно, не красавец, но в его внешности есть нечто, напоминающее Ангела Хаоса[7] с ледяным взглядом, что очень нравится женщинам. Его молчаливость и неприступность придает ему таинственности, и кажется, ничто не способно привести его в замешательство, поскольку он научился не поддаваться эмоциям. Внешнее спокойствие, которое поначалу можно принять за безразличие и даже бесчувственность, разжигало любопытство. А вот что привлекательного в моем брате нашла такая позитивная девушка, как Зоэ, для меня оставалось загадкой. По сути, я поняла, на чем строятся их отношения, только когда она в первый раз приехала ко мне с мучавшими ее вопросами, со слезами на глазах, тайком от Габриэля. В действительности Зоэ, как и я, видела в нем несчастного перепуганного мальчика, брошенного взрослыми на произвол судьбы и слишком рано лишившегося детства. А Зоэ безумно любила детей. Ей хотелось залечивать им раны, защищать от жестокой реальности, укрывать в своих объятиях от всего, что жизнь обрушивала на их хрупкие плечи. Она знала: общаясь с ребенком, переживающим горе, ни в коем случае нельзя форсировать события. Таким же образом она поступала и с Габриэлем: ждала с ангельским терпением, когда он возьмет инициативу в их отношениях на себя. Ни разу Зоэ даже не намекнула на то, чтобы съехаться, увидеться с его родственниками или познакомить его со своими, лишь изредка она как бы невзначай забывала у него дома зубную щетку или пробник своих духов в надежде, что это вызовет у него приятные воспоминания, когда он обнаружит их на раковине в ванной. В следующую их встречу он неизменно возвращал ей «забытое» в холщовой сумке из супермаркета «Монопри». Зоэ благодарила его с вежливой улыбкой и болью в сердце. Будучи джентльменом, он обычно отдавал ей вещи вместе с сумкой.
Как-то раз в ирландском пабе во время празднования Дня святого Патрика один знакомый Габриэля в самый разгар беседы о пользе интервального голодания доверительно сказал Зоэ:
— Зоэ, брось Габриэля, пока не поздно, он же fucked up[8] на всю голову, ты никогда не будешь счастлива с ним.
Зоэ, одетая, как подобает случаю, с ног до головы в ирландский зеленый, была ошеломлена. Она так и застыла с пивом в руке, не зная что сказать в ответ собеседнику, и тот расценил ее молчание как призыв продолжить свою речь.
— Не знаю, в курсе ли ты, но он не хочет детей. Ни с одной девушкой его отношения не длились больше полугода и всегда заканчивались плохо.
Зоэ пришла в себя и спокойно ответила:
— Я не дура и сама способна решать, с кем мне встречаться, а с кем — нет. А что касается детей, меня это не волнует: я и сама не могу их иметь.
Преданная Габриэлю, она взяла свой бокал с барной стойки и с гордым видом переместилась подальше от доброжелателя. Не желая расстраивать моего брата, этот разговор она передавать ему не стала и вскоре забыла о странном предупреждении.
На самом деле Зоэ ничего толком не знала о Габриэле, она знала только то, что почувствовала при их первом поцелуе и что накрепко запечатлелось в ее сердце: они были созданы друг для друга. Зоэ во всем, даже в самых несущественных деталях, видела знаки. К их сходству в плане бездетной жизни добавилось общее пристрастие к вишневому йогурту и комиксам Готлиба, а еще оба терпеть не могли книги по саморазвитию и общественный транспорт. Эти аргументы уравновешивали нелюбовь Габриэля к серьезным отношениям, его кажущуюся безэмоциональность и полное нежелание рассказывать о своем прошлом или своей семье.
Габриэль и Зоэ гуляли, взявшись за руки, вдоль Сены, ходили в кино, пробовали еду в разных ресторанчиках по всему Парижу, в основном с вьетнамской кухней, поскольку ее любила Зоэ. Им действительно было хорошо вместе, даже когда между ними повисала тишина. Рядом с Габриэлем у Зоэ не возникало желания казаться другой, не той, какой она была на самом деле. А вот у Габриэля… Скажем, он показывал себя ей с лучшей стороны, об остальном — не то чтобы лгал, но всегда умалчивал. Зоэ восхищала его. Она поражала Габриэля своим задором, жизнелюбием, улыбчивостью. Черно-белый фильм его жизни она превращала в цветной. Если Зоэ была рядом, он рисовал так вдохновенно, как никогда. Порой он ловил себя на том, что любуется голубизной неба и планирует будущее вне той тюрьмы, в которой его держало наше прошлое.
Зоэ попросила Габриэля перекрасить ее плохо отапливаемую квартиру-студию на Райской улице. И он согласился: мансардный потолок превратился в звездное небо, в ванной комнате появились зеленые пенистые волны, а в углу, где располагалась кухня, — цветущий вишневый сад. Последний пункт особо привлек мое внимание, когда он мне об этом рассказывал. Габриэль питал глубокую ненависть к деревьям, лесу и к природе вообще. Это как-то было связано со странным витражом на лестнице родительского дома. Не помню, как именно. Но когда-нибудь вспомню. На бумаге он рисует всякие деревья, пытаясь избавиться от мыслей о них, но я никогда не подумала бы, что он станет спать рядом с лесом, пусть и нарисованным им самим на стене кухоньки. А Зоэ была в восторге и даже не задумывалась о том, что оригинальные работы Габриэля Манчини на стенах ее квартиры, оцени их эксперт, значительно повысили бы стоимость жилища.
Воскресными вечерами они устраивались на кровати у Зоэ, вдвоем под одним одеялом в синий горошек, ставили на ночной столик чашки с ромашковым чаем и читали — ни дать ни взять парочка стариков. Габриэль временами задавался вопросом, каким образом он позволил ситуации зайти так далеко, и в этот момент чувствовал, как у него внутри поднимается тревога, а на лбу выступают капельки пота. Зоэ переворачивала страницу, поднимала голову, ловила странный взгляд моего брата, улыбалась ему и возвращалась к чтению своего романа. В такие минуты у Габриэля в голове пролетала мысль, что он может надеяться на что-то вроде искупления. Он представлял себе, как рассказывает Зоэ о том, каким образом детство повлияло на всю его жизнь, о мраке, завладевшем его днями, о своих панических атаках, о хронической депрессии, о том, что так и не преодолел стадию гнева. Позже, глядя на свое отражение в зеркале, пока умывался и чистил зубы, он замечал, насколько стал похож на отца, отчего у него мутилось в голове. Найди он тогда в себе смелость открыться Зоэ, возможно, все обернулось бы не так плохо. Татуировка на его руке, «трое из четырех», служила ему ежедневным напоминанием о вычитанной в какой-то газете статистике: трое детей из четырех, рожденных в семье, где процветало домашнее насилие, становятся либо мучителями, либо их жертвами. Он прекрасно понимал, что из-за своего пола, скорее, может оказаться среди извергов, чем среди жертв. Его шансы пополнить эту статистику: три к четырем. Риск огромен, и он поклялся сам себе никогда не идти на него. Габриэль сделал эту татуировку, чтобы не забывать о склонности к насилию, которая заложена в нем генами и воспитанием, высечена острым резцом где-то у него внутри, как на надгробии, и он не имеет права заставлять Зоэ или кого бы то ни было страдать от последствий этой его склонности.
Как Зоэ удалось понять Габриэля? Мой брат жил с тягостным чувством, сознавая, что худшее может произойти внезапно, в момент, когда меньше всего этого ожидаешь. Повзрослев, он, разумеется, научился в какой-то мере контролировать свою тревогу. Он принимал лекарства, созванивался со своим психотерапевтом, постоянно занимался спортом, бегал марафоны и лупил по боксерским грушам в спортклубах, чтобы выплескивать вновь и вновь поднимающуюся в нем ярость. Но прежде всего Габриэль рисовал. Размашистыми штрихами карандаша он изливал на альбомные листы поселившийся в нем мрак. Чернил бумагу, чтобы осветлить себе душу. Габриэля всегда удивляло, когда он слышал, как восторгаются его творчеством, фантасмагорическими мирами, выходящими из-под его карандаша. Иногда ему так и хотелось сказать, что он ничего специально не придумывал. Он попросту жил там — в глубине холодного и сырого леса, нескончаемого леса своих тревог. Один. Всегда один. И какие бы пути он ни выбирал, с какими бы чудищами ни сражался до изнеможения, он всегда возвращался в исходную точку, к истокам всех неприятностей: к нашему детству, он держался за ледяной ужас подобно ребенку, цепляющемуся за руку матери. Как удавалось Зоэ интуитивно прокладывать себе дорогу в том лесу, где жил мой брат? Как ей удавалось заполнять солнечным светом трещины его души? Не понимаю. Но у нее получалось. Потому-то он однажды, впервые за долгие годы, настолько потерял бдительность, что упомянул о моем существовании.
Габриэль устанавливал полотенцесушитель в крошечной ванной комнате Зоэ. Стоя рядом с кружкой кофе в руках, она спросила, не хочет ли он прийти к ней в школу на рождественский спектакль. На что он, сосредоточенный на своем деле, держа в зубах винтик, без раздумий ответил:
— Не могу, в субботу я еду в Бургундию к своей младшей сестре.
Вот так внезапно, без всяких окольных путей, я ворвалась в жизнь Зоэ и стала причиной их первой ссоры.
— Ты не говорил, что у тебя есть сестра в Бургундии! — воскликнула Зоэ. — Как ее зовут?
От собственного признания Габриэль на какое-то время потерял дар речи. До сих пор свои поездки ко мне в Женевиньи он прикрывал необходимостью рисовать. Это была не совсем ложь, поскольку, устав от моего молчания в ответ на его монологи, Габриэль частенько садился рядом со мной на землю, и его карандаш начинал порхать по листам блокнота, который он вечно носил с собой. Это были редкие моменты, когда я нормально переносила его присутствие. Ничто не исчезает бесследно и ничто не берется из ниоткуда, все во что-то преобразуется. В частности, никуда не деваются детские травмы, и я всегда думала, что, пока Габриэль выплескивает эмоции в рисунках, ему удается контролировать свой внутренний мрачный океан, готовый взбушеваться при первом же порыве ветра.
— Аби… Абигаэль, — сухо ответил он. — Но как я уже говорил, о своей семье я рассказывать не хочу.
На этих словах он резко отмахнулся от Зоэ, — таким жестом прогоняют назойливую муху. Места было мало, и он задел девушку локтем, хотя она инстинктивно отпрянула назад. Увидев ужас на лице Зоэ, Габриэль побледнел, его челюсти сжались, глаза приобрели оттенок грозового неба. Не сказав больше ни слова, он, хлопнув дверью, ушел.
Зоэ осталась стоять перед не до конца прикрученным полотенцесушителем, не понимая, что сейчас произошло. Будучи в некотором шоке, она достала из заднего кармана джинсов телефон и набрала в поисковике «Абигаэль Манчини». Ни один из выпавших результатов не имел отношения к предполагаемой сестре Габриэля, проживающей в Бургундии. И немудрено, ведь меня зовут Абигаэль Лемонье; став художником, Габриэль взял себе девичью фамилию нашей матери. Зоэ пожала плечами, схватила дрель и закончила вешать полотенцесушитель.
Она не звонила Габриэлю целую неделю. Ждала извинений за его поспешный уход, считая, что первый шаг к примирению должен сделать он. Прошло десять дней — от него ни слуху ни духу. В эти десять дней Зоэ снова и снова проматывала в голове ту сцену, рассматривала под разными углами, вертела так и этак, пока наконец не поняла, что бурная реакция Габриэля была обоснованной. Она знала: семья — тема для него чувствительная. Ей не стоило набрасываться на него со своими вопросами. Она причинила ему боль. Теперь Зоэ так сильно скучала по нему, что даже не могла есть. Коллеги стали беспокоиться из-за ее красных опухших глаз.
Зоэ попробовала позвонить Габриэлю, но он не взял трубку и не перезвонил. Через несколько часов она ему написала: «Я скучаю по тебе». Не получив тут же ответа, она расстроилась и позвонила своему лучшему другу Софьяну. Тот сразу и безапелляционно поставил Габриэлю диагноз: «Он придурок, бросай его, найди себе хорошего парня, главное — чтобы он был добр с тобой». Едва повесив трубку, Зоэ проигнорировала совет Софьяна и не придумала ничего умнее, как снова написать моему брату: «Я прекрасно знаю, что ты тоже по мне скучаешь». Через несколько минут Габриэль ей перезвонил. К той ссоре в своих разговорах они не возвращались. Габриэль больше не скрывал, что дважды в месяц навещает меня, а Зоэ больше не расспрашивала обо мне.
На самом деле Габриэль был влюблен в Зоэ не меньше, чем она в него. Но мой брат ненавидел саму идею любви. Он всегда считал любовь ядом, анестезирующим средством, которое притупляло разум нашей матери и в результате полностью его парализовало, сделав ее рабыней нашего отца, лелеющей надежду, что в конце концов он изменится. Несмотря на все это, мне хотелось думать, что мой брат вполне способен не воспроизводить модель отношений наших родителей в своей собственной семье — была в нем для этого некая сила. Несколько раз я даже хотела нарушить обет молчания и поделиться с ним своей верой в искупительную силу любви. Но он рассмеялся бы мне в лицо, велел бы прекратить верить в чудеса, ведь все волшебное и ужасное, переживаемое нами, уже тысячу раз пережили влюбленные в разных уголках мира, напрасно воображая, что их-то история точно уникальна; все заканчивается всегда одинаково — обыденными спорами о том, кому выносить мусор по четным дням. Эти его слова возымели бы эффект насыпанной на рану нашего прошлого соли. Потому-то я, как обычно, промолчала. Не хотела, чтобы он стал доказывать мне, будто мы умеем лишь воспроизводить социальные модели, на которых выросли, как игрушечные человечки из набора Playmobil, и бесконечно совершать одни и те же ошибки, испытывать одни и те же надежды и разочарования, повторять одну и ту же жизнь.
Наверняка вы считаете ошибкой мою веру в целительную силу любви. Я не виню вас за это. В конце концов снаружи, в реальном мире, живете вы, я же заперта здесь в компании немногочисленных сестер. Однако, что бы ни случилось, говорю вам: до последней секунды, до рокового, поворотного момента, я буду верить в чудо. И с этим ничего не поделать, я такая, какая есть.
Но все же, как бы странно ни звучало, я должна признаться, что абсолютно не ожидала того, что случилось дальше. Через несколько месяцев их знакомства, когда Габриэль уже перестал возвращать Зоэ забытую у него зубную щетку, у нее начались головокружения. Теперь ее без конца тошнило, она постоянно ощущала усталость, и никакой ночной сон не помогал восполнить силы. По совету терапевта она сдала кровь на анализ, разумеется, не переживая ни о чем. Наверняка банальный недостаток железа или магния. Солнечным апрельским утром она получила из лаборатории результаты анализа. Чудо произошло, но не то, на которое рассчитывала я: Зоэ была беременна.