— Добрый день, мадам Буажоли, как поживаете?
— Нормально.
Она пришла снова. Прозвучит глупо, но мне от этого полегчало. Открывая электронную почту, я всякий раз боялся увидеть ее письмо с просьбой отменить сеанс. С первого ее визита я не перестаю думать о Корали с ее австралийским женихом. Так ли он хорош, как она утверждает? Достаточно ли нежен и внимателен? Эти мысли вгоняют меня в холодный пот. Вчера я даже изучил цены на авиабилеты Париж — Сидней.
В понедельник я спросил свою коллегу Дебору, что ей известно о домашнем насилии. Совершенно неожиданно она рассмеялась.
— Да ладно, док, я думала, вы больше не берете новых пациентов!
Однажды я ей сказал, мол, предпочитаю, чтобы она называла меня «доктор Гарнье», а она ответила, дескать, неформально обращается только к тем, кто ей нравится, — и теперь к этому ее «доку» я привык. Собственно говоря, я узнал, что Дебора весьма хорошо ориентируется в теме домашнего насилия. Она даже волонтерит в приюте для женщин, ставших его жертвами, и проводит в школах для учеников средних и старших классов семинары на тему гендерного насилия.
— Даже в случае юридического установления раздельного проживания супругов, — с жаром пояснила она, — известны ситуации, когда закон принуждает мать позволять общение с детьми человеку, который не один год оскорблял и бил ее. Дети становятся предметом шантажа и давления в отношениях между родителями, что наносит непоправимый вред ребятишкам. Психиатрам, которые потом еще лет пятнадцать лечат последствия детских травм, подобное, возможно, и выгодно, а вот как это отражается на обществе в целом, и говорить не надо — и так понятно!
После нашего разговора Дебора беспрестанно присылала мне всякие статьи, книги, цифры и буклеты. Тема оказалась столь же увлекающей, сколь и ужасающей.
Я подбадривающе улыбаюсь пациентке. В ее случае до всего этого пока далеко: она даже не задумывается уйти от партнера. Наливаю ей стакан воды.
— Рад, что вы снова здесь.
— Да, я… в прошлый раз я… думаю, мне стало легче после разговора с вами. Со своими близкими я действительно это не обсуждаю.
— Вы хотите сказать, что не рассказываете им о случаях агрессии у вас дома?
Она краснеет, опускает глаза и шепотом отвечает:
— Да.
— Почему?
— Потому что они… Я боюсь, что они начнут драматизировать ситуацию, не поймут…
— Что именно они не поймут?
— Они будут мыслить стереотипно: его считать сущим дьяволом, а меня… Ну смотрите, стоило мне заикнуться о моей ситуации другу, который отправил меня к вам, как он тут же стал советовать бросить его, заговорил о полиции, о психиатре. Но это же перебор! Людям не о чем беспокоиться, мне нравится моя жизнь и нравится наша пара. Да, иногда мы ругаемся слишком бурно, но оставаться с ним — это мой выбор, и потом…
Она вдруг прекращает говорить, теребит свои кольца, ей явно неловко.
— Продолжайте.
— В глазах окружающих я всегда выгляжу очень… позитивной, и я не хочу, чтобы их представление обо мне поменялось. Не хочу, чтобы обо мне судачили, думали, будто я позволяю неуважительно к себе относиться, считали меня… слабой.
— А вы не думаете, что они, возможно, захотят протянуть вам руку помощи, а не осуждать?
Она пожимает плечами, заправляет прядь волос за ухо.
— Они ничего не знают о его детстве и не смогут его понять… Только я его по-настоящему знаю и люблю таким, какой он есть. А они станут убеждать меня бросить его. В нашей совместной жизни были трудные моменты, как и у всех, но я не могу жить без него. К тому же, давайте смотреть правде в глаза: таких женщин все презирают, может, даже больше, чем мужчин, которые…
Снова замолчав, она не отрывает взгляда от окна. Ей стыдно.
— Каких мужчин?
— Ну, вы знаете… мужчин, которые… которые иногда бьют своих жен. В любом случае я прекрасно понимаю, что вы думаете.
— И что же именно я, по-вашему, думаю?
— Для вас это бытовое насилие, об этом много пишут. Вы думаете, что я живу с тупым скотом-алкоголиком, который придушит меня, если я поболтаю с соседом или некачественно сделаю какую-нибудь работу по дому.
— Считаете, только тупые скоты-алкоголики жестоко обращаются со своими женами?
— Я утрирую, но разве не так мы их себе представляем? А он в высшей степени добрый, много помогает другим, он образованный, умный и довольно веселый. Дети его обожают… У него так здорово получается придумывать для них игры и всякие истории.
Она поднимает на меня взгляд и продолжает:
— Кстати, это забавно, ведь когда мы с ним только познакомились, я даже не предполагала, что он станет таким хорошим отцом. Он замечательный отец!
Я заставляю себя улыбнуться, будто и сам восхищаюсь таким образцовым отцом, который умеет придумывать истории и настолько добр, что ломает ребра матери своего ребенка. Она внимательно на меня смотрит, не покупается на мою улыбку.
— Вы мне не верите?
— Почему же, верю, но человеческая личность не так проста, ее невозможно описать несколькими прилагательными. И как я понимаю, ваш партнер, невзирая на все свои положительные качества, иногда жесток с вами.
Она вздыхает, снова прячет взгляд. А я максимально мягким тоном продолжаю.
— Вас шокирует слово «жесток»?
— Да… Я… я считаю, это… слишком, оно не подходит для наших отношений.
— Однако вы уже попадали в больницу.
— Я… я… Послушайте, иногда он может вспылить, как любой другой человек. Он очень старается сдерживаться, но порой гнев его переполняет и выплескивается наружу. Ему требуется время, чтобы измениться, разрушить в себе модель семьи, в которой он вырос. Знаете, когда… Когда он был маленький, его… ох, ему бы не понравилось, что я вам об этом рассказываю, но его отец избивал его мать.
Она поделилась со мной несколькими случаями, о которых узнала от него. Например, в день своего десятилетия он стал свидетелем, как отец схватил мать за волосы и ткнул лицом в праздничный торт с горящими свечами. Тарелка разбилась, а мать чуть не лишилась глаза. В больнице та заявила, что шла с тортом по лестнице и упала. По словам моей пациентки, подобные вещи ее мужчина рассказывает ей в моменты раскаяния, наступающие после приступов агрессии. Она их расценивает как знак доверия и не понимает, что с их помощью он манипулирует ею и оправдывает свое неприемлемое поведение.
— Как по-вашему, почему его мать лгала врачам? Потому что была «слабой», говоря вашими словами?
— Нет… У нее не было выбора. Она не могла уйти из дома. Она не работала и не имела ничего. Дом, машина, банковский счет — все принадлежало мужу.
— И вашего партнера шокировало поведение отца, а теперь он сам поступает так же?
— Он знает, что это плохо, но иногда просто не может себя контролировать.
— Ударял ли он вас прилюдно?
Она мотает головой.
— Разумеется, нет!
— То есть на людях ему всегда удается себя контролировать?
— Да.
— А наедине с любимой женщиной это для него невозможно физически?
Она задергалась, нахмурилась. Аргумент попал в самую точку.
— В общем, да… Это… Он всегда расстраивается, когда подобное случается, ему не хочется быть, как его отец.
— Когда вы говорите, что он «как его отец», вы хотите сказать «жестокий», я полагаю?
Она ерзает в кресле и не отвечает. Я продолжаю:
— Ужасно печально, что он вырос в такой обстановке.
— Вот именно… Вы, как психиатр, прекрасно знаете: это объясняет, почему он время от времени съезжает с катушек.
— Возможно, но разве объяснение и оправдание — это одно и то же, мадам Буажоли?