Когда мы въехали на изрытую выбоинами парковку в тени перерабатывающего цеха № 1, меня охватило чувство дежавю.
Фермы Ларк-Хилл. Три похожих на пещеры перерабатывающих цеха. Их прозвали «Потница», «Давилка» и «Вонючка».
В первом лежали бесконечные ящики с яблоками, грушами, сливами и абрикосами – продуктами, выращенными на землях Ларк-Хилл, очищенными от пестицидов и рассортированными. Во втором урожай отжимался в огромных промышленных соковыжималках. В третьем гнили отбракованные фрукты.
Я надрывалась во всех трех из них, а также в соседних садах. Ларк-Хилл стал первой летней работой для многих местных ребят. Ферма нанимала подростков от четырнадцати лет, платя нам за сбор яблок, груш, слив, абрикосов: по пять долларов за ящик. После окончания учебного года родители, особенно из бедных семей, обычно говорили:
«Садись на свой велосипед, поезжай в Ларк и заработай себе пару баксов».
Мы с Плам провели два лета в этих садах и цехах. Двенадцать часов, с девяти до девяти, мы прочесывали низко свисающие ветви и наполняли зеленые двадцатигаллоновые ящики в изнуряющую жару. Нас кусали комары и слепни. Жалили осы, свившие свои гнезда под землей, в корневой системе деревьев.
В конце каждой смены, когда наши руки краснели и чесались от фруктового пушка, владелец, «Большой» Эд Хилл, расплачивался с нами наличными из стального сейфа. Эд нас ненавидел. Он платил только за целые ящики – никогда ни за четверть, ни за половину. Ближе к концу дня мы с Плам складывали абрикосы в один ящик, чтобы хоть одна из нас могла собрать целый. По дороге домой мы делили пять баксов пополам.
Гарри припарковался на изрытой колеями стоянке. Я вышла, продолжая думать об Эде Хилле. У него были круглый, как тыква, живот и почти отсутствующая задница – его джинсы, вечно забрызганные фруктовым соком, висели сзади, точно парус в полный штиль. Мы шутили, что, видимо, его зад перекочевал в пузо. Эд перебирал пальцами банкноты в своем сейфе: «Ты уверена, что собрала именно целых восемь ящиков? Внушительная цифра». Если я предлагала ему пойти и поговорить с нашим бригадиром, он сразу же начинал злиться: «Не сомневайся, поговорю. И если он мне скажет, что ты врешь, тебе конец».
Ларк-Хилл с тех пор обанкротился. Эд Хилл сбежал из города, не оставив ни следа. Цеха остались заброшены. Фруктовые сады не убирались много сезонов. Стоило в конце августа оказаться с подветренной стороны Ларк-Хилла, как от вони гнилых фруктов тут же начинала кружиться голова.
– Сюда, – сказал Гарри, кивком подзывая меня.
Я последовала за ним к цеху № 2. Порыв ветра со свистом прошелся по ржавым карнизам. Звук был такой, словно иссохшие губы дуют в стальную флейту. Части брошенной техники – трактор с тремя спущенными шинами, автовышка со стрелой и люлькой, свисающими, как деформированная, парализованная рука, – были оставлены разваливаться в длинной тени цеха. Здесь умер человек. Умер, был ужасно изуродован – зависит от того, какая история кажется вам более правдоподобной. Ходили слухи, что кубинского рабочего затянуло в одну из промышленных соковыжималок. Вращающиеся валы ухватились за свободный рукав и ввинтили его вместе с руками молодого человека в пресс. Кто-то говорил, что его руки разорвало на лоскуты, плоть свисала с костей от плеч и ниже. А кто-то утверждал, что кости перемололо в красную пыль под безжалостным давлением.
В каких-то случаях история заканчивалась тем, что Эд Хилл и один из его бригадиров закопали труп кубинца на заднем дворе. В других – что Эд отвез парня в больницу и уехал. В любом случае вскоре после этого Эд Хилл исчез, оставив сады и свое барахло в хибаре, в которой жил.
Мой отец всегда говорил мне, что эти слухи – полная чушь.
Эд Хилл был пьяницей, жуликом, никудышным игроком и погряз в долгах. Поистине, отвратительное сочетание! Я предполагаю, что он задолжал каким-то опасным людям и сбежал. Маргарет, любовь моя, такова судьба мистера Эда Хилла, и пусть в нашей жизни больше никогда не встретятся подобные личности.
Версия моего отца была гораздо менее забавной, так что слухи о похороненном полевом рабочем не утихали.
Гарри провел меня мимо штабеля ящиков из-под фруктов; солнечные лучи проникали сквозь их пластиковые шестиугольники, оставляя свой узор на его лице. Высокая жестяная стена отражала дневную жару.
Гарри толкнул дверь носком ботинка. Очертания цеха проявились в полумраке. Оборудование все еще стояло. Четыре промышленные соковыжималки. Сгорбленные металлические монстры, заброшенные, без подведенного электричества… И все же я не могла отделаться от ощущения, что один из них вот-вот оживет и его проржавевшие зубы заскрежещут.
«Не зевай, девочка, – раздался в голове голос Большого Эда, – одна из этих крошек может засосать тебя, как того кубинца, которого мне пришлось хоронить».
Мы с Гарри вошли в похожее на пещеру помещение. Ветер гулял по гофрированной крыше, дребезжа незакрепленными заклепками, – отрывистый, стремительный звук, слишком похожий на шаги.
– Дальше мне нельзя, – сказал Гарри. – Прости еще раз… Но послушай: она не причинит тебе вреда. Она обещала.
– Чего стоят ее обещания?
Мой голос вспугнул голубя с крыши. Когда Гарри не ответил, я прошла мимо него, едва не задев плечом.
Бетонная дорожка между соковыжималками сузилась. Я вдохнула уксусный запах старых фруктов, присохших к их зубьям и гниющих в темных недрах.
Под ногами появилась линия. Ярко-желтая, недавно нанесенная краской из баллончика.
Я пошла по ней. Мои шаги отдавались эхом. Гарри все отдалялся и отдалялся, пока не возникло ощущение, что он испарился, не более ощутимый, чем пар из горячей ванны.
На меня упала тень от самой большой соковыжималки. Я услышала тихое, крадущееся движение внутри его безмолвной металлической оболочки: мыши, или крысы, или…
Я резко развернулась на каблуках. От потрясения у меня по спине покатился холодный пот.
Шаги. Я слышала их, клянусь. Слышала чью-то призрачную поступь позади себя. Но там никого не было.
Говорю тебе, это тот самый никчемный кубинец.
И снова заговорил Эд, с его замогильным голосом.
Руки свои ищет. Может, захотел забрать твои.
В какой-то момент, охваченная ужасом, я услышала топот рабочих ботинок и зажмурилась, ожидая, что из-за металлического бока соковыжималки появится рука. Молодой человек, чье лицо покрылось пятнами от разложения, чье зимнее пальто прилипло к груди, а голос был таким же бесцветным, как безымянная могила, в которую его запихнул Эд Хилл.
Здесь так холодно, юная леди, совсем не так, как дома…
Его куртка бурая от засохшей крови. И вот парень, шатаясь, приближается ко мне, в волосах у него копошатся личинки, брови нахмурены от досады: он пытается схватить меня, но не может, потому что у него оторваны руки. Осталась лишь пара липких, гноящихся обрубков, торчащих из-под пальто…
Линия. Желтая линия. Сосредоточься, Маргарет.
Я проследила за ней, огибая соковыжималку, до того места, где она заканчивалась – складского помещения. Я открыла дверь подсобки. Стены были увешаны запчастями.
Шестеренки, маховики, звездочки и пружины висели на крючках.
Но не это привлекло мое внимание. Я, конечно, мельком на них посмотрела, но та часть меня, что была в ответе за охватившее меня инстинктивное отвращение, сосредоточилась на том, что лежало на полу.
Там лежало что-то большое, шерстяное. Украшенное рождественскими гирляндами-сосульками, ослепительно-белыми. Оно напоминало заплесневелый спальный мешок, который можно найти на чердаке… или стручки молочая, которые мы с Плам давили, пока они не лопались, выпуская липкий сок.
Я придвинулась ближе. Мешок – или стручок – был заострен с обоих концов. Снаружи – бумажно-шерстистый. Я не хотела к нему прикасаться. Но когда это сделала – не смогла удержаться, – он хрустнул под моими пальцами. Отшатнувшись, я вытерла руки о джинсы.
В отблесках сосулек я увидела разрез, идущий от края до края. Растянутый безгубый рот.
С той же бесплотной беспомощностью я наблюдала, как мои руки тянутся к глубокой расщелине. Как снова раздается треск, как сыплются частички, когда мои пальцы обхватывают эти губы – они крепче, чем казались, – и я морщусь, но мои пальцы погружаются глубже, и кончики касаются чего-то внутри. Чего-то гладкого, скользкого, тошнотворного.
Но это меня не остановило. Мне нужно было увидеть.
Губы поддались, когда я попыталась их разжать. Шерстистый покров был лихорадочно-теплым под моими ладонями. А потом «пасть» распахнулась, и я слишком поздно поняла, что эту штуку уже открывали до меня.
Это был не спальный мешок и не стручок молочая. Это был кокон. Он раскрылся, как саркофаг, и выпустил запах своего обитателя – мыла Irish Spring, которым Плам так часто пользовалась в силу его дешевизны.