Я двинулась на звук голоса Эстель, избегая потока воды, стекающего по трубе. Я убеждала себя, что солнечный свет и пение птиц всего в шести метрах над моей головой, но гребаный внутренний голос постоянно с этим спорил. В моем воображении я шла по дну океана. Глубокой впадине, с давлением в миллион тонн на квадратный сантиметр. Напряжение нарастало в моих глазных яблоках; казалось, скоро они лопнут, как виноград в винном прессе.
…пожалуйста…
По периметру трубы разросся серый грибок. Он свисал пятнами, как шкурка, толстый, как сало, и выглядел так, словно ему было самое место на тушах давно умерших животных. Плиты кишели жуками, илистыми червями и другими неизвестными ползучими тварями. Они извивались, свисали над головой влажными сталактитами – некоторые так сильно, что напомнили мне тканевые «язычки» в автомойках, которые оставляют мыльную пену на твоем пикапе.
Когда я поднырнула под особенно длинную тварь, что-то сорвалось с ее кончика и скользнуло мне за вырез. Я в ужасе отшатнулась, когда это «что-то» скатилось по моей руке и сорвалось с ногтя.
Я продолжала идти, водя лучом фонаря от одной стороны трубы к другой…
И увидела лицо, белое, как у трупа, в нескольких метрах от себя.
Я никогда раньше так не «кричала». Сдавленное шипение вырвалось у меня сквозь стиснутые зубы с такой силой, что в горле пересохло, но я едва издала звук.
Это был Гарри. Он стоял там, в темноте.
– У меня разрядился телефон. Я понять не мог, где нахожусь.
– В следующий раз будем держаться вместе, – прошептала я в ответ.
Мы продвигались все глубже в трубу. Становилось все труднее переставлять ноги. Дело было не в боли в лодыжке – скорее какая-то врожденная особенность моего сознания препятствовала продвижению вперед; каждый шаг теперь требовал четкой команды: левая нога, правая нога… левая, правая, давай, не останавливайся.
Заряд телефона держался на уровне восьмидесяти пяти процентов, но все же я боялась, что влага может проникнуть внутрь корпуса и батарея сядет куда быстрее… Если погаснет свет и я останусь здесь, внизу, среди снующих насекомых и бархатистых язычков грибов…
Свет фонаря упал на стул.
Обычный оранжевый пластиковый стул. Такой можно найти в кафетерии Нортфилда или любой другой средней школе города.
Телефон осветил еще два стула. Всего их было три, расставленных неровным кругом в той части трубы, где грибы были срезаны.
Я придвинулась ближе. У основания стульев лежали мокрые обрывки того, что, должно быть, когда-то было одеждой: дорогие джинсы и футболки, из Banana Republic или Patagonia. Они уже обросли мхом.
Я посветила фонариком на вырез некогда белой футболки. Кровь на ней приобрела розоватый оттенок… Кровь и остатки чего-то еще, напомнившего мне о горьковатом сиропе, который сочился из моих мозолей, когда я коснулась ядовитого плюща. Я даже не подозревала, что такое вещество может вырабатываться человеческим организмом.
Гарри похлопал по карманам своих линялых джинсов. Он нашел бумажник.
Я не хотела обладать информацией, которая покоилась в этом бумажнике, не хотела знать правду, в которую не желала верить бо́льшая часть города.
Гарри открыл бумажник. Вытащил карточку. Ученический билет Нортфилдской средней школы.
Мы уставились на лицо Чеда Дирборна. На его ярчайшую улыбку.
Я зажала рот рукой, ошеломленная и пораженная до глубины души. Пропавших мальчиков, должно быть, похитили – может быть, выдернули прямо из постелей – и привезли в этот влажный ад под трейлерным парком… чтобы что? Я терпеть не могла этих парней. Я ненавидела то, что они из себя представляли, ненавидела инстинктивное стремление учеников воспринимать их как олицетворение какой-то незаслуженной исключительности. Но когда до меня дошло, что они умерли, да еще смертью настолько ужасной, что я и представить себе не могла, – я словно перенеслась в будущее. Увидела себя, совсем старушку, мудрую и сломленную, смотрящую фильм из своей юности. В этом фильме показывали Чеда Дирборна, Уилла Стинсона и Аллана Теллера в детстве – мальчишек, тупых мальчишек, невиновных в большинстве преступлений, в которых я мысленно их обвиняла.
…пожалуйста… о, пожалуйста…
Обходя стулья, мы с Гарри двинулись на этот голос. Меня охватило безразличие и спокойствие – последняя стадия отравления угарным газом.
Из темноты донесся звук, от которого волосы у меня на затылке встали дыбом.
Грибок стал редеть. Сквозь него снова проступила труба. Поток воды по центру превратился в тонкую струйку. Я провела телефоном по дуге, достаточно широкой, чтобы увидеть, что находится впереди…
На стене туннеля что-то было. Кусочек карамели прилип к бетону.
Он едва заметно замерцал и исчез.
Меня поразил новый запах. Не травянистый аромат грибов или запах чистой дождевой воды, которые могли бы означать, что мы приближаемся к ливневой канализации. Это была свинцовая, гнилостная вонь, от которой у меня перехватило дыхание.
Свет упал на шесть слов, выведенных краской из баллончика.
Я водила фонарем по трубе, пока луч не осветил пространство перед нами.
Мир завертелся вокруг своей оси, когда я узрела смерть.
Я, конечно, видела вещи, которые, возможно, людям в моем возрасте видеть не стоило. Но впервые в своей жизни я смотрела на мертвое тело.
…пожалуйста, о боже, пожалуйста…
Это был голос не Эстель. Его фальшивость теперь стала очевидна. Он эхом отразился от стен, безжизненный и бесчувственный, голос робота.
Он не мог принадлежать Эстель. У Эстель не осталось головы.
Она сидела на стуле, ножки которого неустойчиво балансировали на внешнем выступе изогнутой чаши трубы. Деревянном кухонном стуле из ее собственного трейлера. Сначала мой разум не мог сопоставить фигуру на этом стуле с человеческим телом или вообще с чем-либо, что когда-то дышало. Я видела только какой-то бесформенный предмет. Сырой, вскрытый мешок с птичьим кормом.
Она сидела выпрямившись, расставив ноги и положив руки на бедра. Эстель была обнажена – и это, возможно, было хуже всего, – кожа на грудной клетке была покрыта трещинами толщиной с волос. Ее живот – нет, весь торс – выглядел как надувной шарик, который надували до тех пор, пока он чуть не лопнул, прежде чем кто-то выпустил воздух обратно.
На тыльной стороне ее ладоней поблескивали монеты-близнецы. Шляпки гвоздей. Огромные пятнадцатисантиметровые гвозди – железнодорожные костыли, как назвал бы их мой отец – были вбиты в ладони Эстель, в бедра, пригвоздив ее к стулу, как бабочку в витрине с образцами. Ее ноги застыли в состоянии трупного окоченения, они были разорваны в тошнотворном рывке.
Хочешь, вторая мама тебя покатает, Мэгги?
Голос Эстель – тот, что звучал у меня в голове, – вырывался из затвердевшей, бездонной дыры на обрубке шеи… Нет, это был даже не обрубок. Вся шея была уничтожена, остался только обвисший воротничок, будто у длинного носка износилась резинка. Остатки верхней части позвоночника и черепа были разбросаны по стулу или покрывали плечи; они блестели в свете телефона, как осколки разбитой посуды.
Один глаз, сморщенный, как изюминка, сиротливо уставился на Эстель с того места, где приземлился, – на сгибе ее локтя.
Запрыгивай на пони, дорогая. Двадцать баксов за поездку. По пятницам за полцены.
Я собрала воедино все детали трупа Эстель: впалую грудную клетку; две плоские впадины грудей, которые выглядели так, словно были выедены изнутри; дыру над ключицами, которая казалась не только глубокой и темной, но и каким-то образом пустой.
Создавалось впечатление, что что-то вышло из Эстель. Что-то, что росло внутри нее, как… как…
Вот тут-то все и превратилось в сказочный пейзаж; возникло ощущение, что я попала на одну из тех картин, где глаза смотрят из-под полей мужского цилиндра, или лестницы без конца и начала поднимаются в небо цвета сахарной ваты.
Теперь и тот звук вернулся. Жужжание, напоминающее копошение насекомых.
В трех метрах от тела Эстель, подвешенного на проволоке, прикрепленной к втулке, которая была ввинчена в верхнюю часть туннеля, висел…
– Это мясо, – сказал Гарри, тоже заметив его.
…кусок мяса на крючке. Возможно, когда-то это было жарко́е из жирной грудинки, но теперь мясо было скомкано, как кожа у азиатских собачек, как их там… Шарпеи.
Под мясом стоял дешевый пластиковый столик, какие были на многих верандах в окрестностях Нота. Вокруг его ножек вились полевые цветы и сорняки с красными стеблями. На нем стояла стеклянная банка, наполовину наполненная каким-то темным веществом.
К стакану был приклеен кусочек белой хоккейной ленты. На нем было написано два слова.
Внутри банки что-то суетилось, собирая осадок.
…пожалуйста… пожалуйста…
Жужжание раздавалось громче, чем записанный голос Эстель, превратившись в стену звука – как будто то, что его издавало, было подключено к какой-то незаметной кнопке регулировки громкости, и та, раньше настроенная на тихое бормотание, теперь врубилась на полную мощность.
Проведя большим пальцем по iPhone, я получила доступ к его настройкам.
ПАРАМЕТРЫ > ЯРКОСТЬ ФОНАРИКА
Держа телефон перед собой, я выставила ползунок на максимум.
Я непроизвольно сделала шаг назад. То, на что я смотрела, казалось невероятно неправильным.
Пчелиный улей? Этого не может быть. Пчелы – существа аккуратные. А я увидела полный хаос. Ни проблеска меда. Это было гнездо.
Гнездо, которым была забита вся труба.
Это совсем не походило на осиные гнезда, которые наводняли трейлерный парк в жаркие летние дни, – те, что появлялись в развилках вязов, затенявших общие столы для пикника, или плоские и незаметные за боковой обшивкой трейлеров, для уничтожения которых требовались две-три удачно размещенные дымовые шашки.
Гнездо было сложено из покрытых наростами пластин, которые не напоминали бумагу, как обычно, а были более прочными, какими-то металлическими. В бесчисленных расщелинах десятками тысяч кишели осы в своей трудолюбивой, угрожающей манере. От плоских пластин отходили тонкие трубки, соединяясь с дополнительной конструкцией, которая покрывала стенки трубы слоем толщиной примерно в метр. Трубки были настолько прозрачными, что я видела извивающихся внутри личинок в форме бобов. Все сооружение, на которое мы наткнулись, казалось чужеродным, как будто оно совершило аварийную посадку на нашей планете.
Опасаясь, что свет телефона может привлечь их, я убавила яркость. Но осы, казалось, не проявляли ко мне интереса, вместо этого сосредоточившись на куске висящего мяса… отрывая кусочки, чтобы отнести их «домой». Никто из них не прикоснулся к телу Эстель. Казалось, они активно избегали ее, как будто считали нечистой или недостойной.
Одна из ос приземлилась на край банки. Она была крупнее любой представительницы своего вида, которую я когда-либо видела. Мой мочевой пузырь сжался, и мне начало казаться, что я сейчас описаюсь – возможно, и описалась бы, если бы не опасение, что запах может их привлечь.
В центре гнезда располагалась воронкообразная пустота, напоминающая паутину. Все это сооружение было размером с десять тысяч обычных гнезд.
Когда я взглянула на Гарри, его рот был приоткрыт, а глаза выпучены, устремившись в сторону Эстель.
Проследив за его взглядом, я повернула голову и увидела свет, ударивший в Эстель с интенсивностью двух фар дальнего света, освещающих темную проселочную дорогу.
Ее грудь. Ее живот.
Они двигались.
Это был не последний вздох, вырвавшийся из легких, и не последний удар сердца. И то и другое произошло несколько часов, если не дней назад.
Что-то внутри нее шевельнулось.
Все, что я заметила, – это едва уловимое движение. Будто кулак сжался под толстым одеялом.
Телефон задрожал. Я едва могла удерживать его прямо.
Затем мы с Гарри увидели, как что-то пронеслось мимо рваной дыры там, где когда-то была голова Эстель.
О боже, оно все еще там.
Что бы это ни было – что-то внутри Эстель, то, что было там все время, пока мы стояли здесь, то, что, должно быть, вышло из нее, прежде чем заползти обратно в ее остывающие останки…
Я ожидала, что оно проявит себя. Что множество длинных сочлененных отростков высунутся из отверстия на шее Эстель, как голые стержни зонтика, вонзаясь в ее омертвелую плоть… что нечто выползет из ее тела с гибкостью акробата, вылезающего из коробки.
Осы, взлетая, издавали звук вращающейся ленточной пилы.
Мои ноги подкосились. Мы с Гарри попятились. Оса просвистела у меня над ухом, словно медленно летящая пуля. Другая зацепилась за отворот моих джинсов, сердито жужжа.
– Не дыши, – пискнула я Гарри.
В обнаженную руку Гарри впилась оса. Он ударил ее раз, другой, третий, пока оса не упала, а затем наступил на нее.
Мы продолжили спускаться по трубе. В свете телефона я видела руку Гарри. О черт, его ужалили. Жало застряло в коже; Гарри потянул его, шип цеплялся за кожу, плоть натягивалась, пока он наконец не выскочил, выпустив смесь крови и пены.
Моим легким отчаянно не хватало воздуха. Но осы отступали – воздух был уже не так насыщен ими. Гарри начал спотыкаться, его кроссовки волочились по земле. Его глаза остекленели. Я держала Гарри за локоть, направляя его. Нам предстояло спускаться по трубе дальше, мимо трейлера Эстель и того, что там ожидало… Но Гарри было плохо. Очень плохо. Его шея раздувалась.
– Давай, Гэр, – уговаривала я. – Еще немного…
Из темноты вынырнула фигура. Белая, как заснеженное поле, она двигалась к нам, шурша пластиком.
Защитный костюм? Нет, костюм пчеловода. Что-то вроде костюма для тяжелых условий эксплуатации, с верхом из толстой кожи и вставками из баллистического нейлона. В защитной маске из лексана было лицо мужчины.
– Давай, вперед!
Он перекинул руку Гарри через свое плечо. Веревка была на месте, из трейлера Эстель пробивался свет. Прищурившись, я увидела второго человека, окруженного бетонным кольцом.
– Слава богу, с вами все в порядке! – крикнул он вниз. – Давайте вытащим вас оттуда.