Вертолет приземлился в тридцати двух километрах к юго-западу от Сент-Катаринс, Онтарио. На взлетно-посадочной полосе его ждали «Эскалейд» последней модели и «Шевроле Малибу» 2014 года выпуска цвета грязного молока.
Редьярд с портфелем в руке наблюдал, как его бронированный черный чемодан переносят из грузового отсека вертолета на заднее сиденье «Эскалейда».
Багажник был размером примерно с капкан для охоты на молодого бурого медведя. Но вместо обычных металлических прутьев его корпус был изготовлен из баллистического алюминия, который обычно используется в реактивных истребителях. Каждый шов был украшен титановыми заклепками.
После того как все это было надежно спрятано в «Эскалейде», Редьярд проверил индикаторную панель на внешней стороне багажника. Он увеличил концентрацию кислородной смеси на тринадцать процентов. Это было долгое путешествие, и перепады давления, без сомнения, причиняли беспокойство его пассажиру.
Редьярд прижался щекой к багажнику.
– Ты прекрасно держишься, дорогая. Ты такая храбрая.
Он подошел к «Малибу». Поставив чемодан на капот, отпер замки. Внутри лежали спичечные коробки. Спички были покрыты парафином. Африканский бренд, обанкротившийся три десятилетия назад. Редьярд рыскал по винтажным рынкам, чтобы в итоге найти их на распродаже недвижимости в Лагосе.
Он провел кончиками пальцев по рядам спичечных коробков. Он словно заглядывал в коробку шоколадных конфет, вот только там не было надписи, которая подсказала бы ему, в какой из конфет нуга, а в какой – карамель или приторная вишня.
Выбрав наугад коробку, Редьярд положил ее в нагрудный карман. Он закрыл коробку, щелкнул замками и положил чемодан на заднее сиденье.
Он сел за руль. Джеймсон занял пассажирское сиденье. За рулем «Эскалейда» сидел их коллега Рой.
Редьярд покатил «Малибу» по взлетно-посадочной полосе. Когда он в последний раз водил машину? Ему было приятно ощущать под пальцами руль, обтянутый искусственной кожей.
Воспоминание пронзило Редьярда: его сестра Элизабет поворачивает ключ в замке зажигания того джипа «Виллис», когда воздух наполняется шорохом муравьев.
Редьярд на время выбросил из головы эти воспоминания, выезжая на дорогу, ведущую к аэродрому. Рой последовал за ним на «Эскалейде».
Редьярд мог бы собрать более крупную оперативную группу. По бокам от него могла бы находиться целая флотилия «Эскалейдов», а не один, битком набитая наемниками из «Блэкуотер». Но было крайне важно не привлекать внимания. Не стоило лишний раз раздражать местных жителей. Если они втроем правильно выполнят свою работу, то при удачном раскладе смогут уйти так, что никто в этом захолустном городишке ничего не узнает.
– Войдем и выйдем… – прошептал Редьярд сам себе. – Прямо как член из вагины…
– Что? – непонимающе глянул на него Джеймсон, маленький подобострастный червяк.
– Ничего. Неважно. Мы продвинулись в поисках лучшей подруги?
Джеймсон прочистил горло:
– Ее нет дома.
– Ты шутишь. Она, мать твою, комнатное растение. Когда она в последний раз выходила из дома?
– Давным-давно. С тех пор как объект исчез, она фактически замкнулась в себе.
Раздраженный, Редьярд поднял глаза к небу. Вертолет следовал за ними в заданном режиме ожидания. Внутри «Малибу» витала атмосфера осознания ужасного факта. Проект «Афина» мог развалиться уже через пару часов. Более чем двадцатилетняя борьба закончилась бы ничем.
Вместо того чтобы зацикливаться на этом, Руди мысленно вернулся к тому дню в Африке, когда муравьи пожирали все на своем пути, включая его любимую сестру.
Когда Элизабет упала на капот джипа, поглощенная этими муравьями в считаные мгновения – ее голова вынырнула из потока насекомых, и жесткая прядь рыжих волос заколыхалась на затылке, как одуванчик на ветру, – десятилетний Редьярд, пошатываясь, побрел прочь от надвигающейся волны. Его конечности были обглоданы до крови, а разум едва мог осознавать, что происходит. Бункер-хранилище был его единственной надеждой.
Он был вырыт за бараками на глубине трех метров. На полках стояли консервы. Вход закрывал стальной люк со стеклянным иллюминатором, чтобы можно было заглянуть внутрь, прежде чем спускаться: змеи, пауки и многоножки часто прижимались к земляным стенам, поджидая кого-нибудь, кто мог бы случайно оказаться в пределах их досягаемости.
У Редьярда не было времени убедиться, что бункер безопасен, да и в любом случае быть укушенным гадюкой и умереть с раздутой, как баклажан, шеей казалось лучшим концом, чем быть сожранным муравьями. Распахнув люк, он споткнулся о ступеньки. По пятам неслось монотонное мурлыканье муравьиной колонии – скрежет триллиона ржавых бритвенных лезвий.
Вскоре после того, как за Редьярдом захлопнулся люк, на него набросились муравьи. Они так плотно закрывали иллюминатор, что солнечный свет не проникал внутрь, словно стекло накрыли свинцовым одеялом.
В темном воздухе витал запах муравьев – отчасти перечно-острый, отчасти адреналиновый. Редьярд слышал, как они, шурша по пыли, ползут по люку. Он подумал – и его сердце чуть не остановилось от такой перспективы: хватит ли им веса, чтобы проломить дверь бункера? Это казалось невозможным, но… Там, наверху, они заполонили все пространство между утесами, и поток доставал до колен. А теперь в одной точке на крышке люка могло бы оказаться еще больше муравьев, раз уж они выбрали свою цель. Некоторые могли попытаться взобраться по утесам на равнину, возвышающуюся над ними. Остальные, возможно, со временем убежали бы обратно в джунгли, но сейчас они были огромной коричневой волной, разбивающейся о берег. Редьярд представил себе муравьев, сложенных в кучу высотой в три, четыре, пять метров прямо на крыше бункера.
Сколько весит один муравей? Наверняка не больше дождевой капли. Но несколько триллионов могут весить столько же, сколько муссон. Петли люка издали глухой стон, и у Редьярда от ужаса свело живот.
Пошарив по полкам, он нашел керосиновую лампу. Дальнейшие поиски привели к коробке спичек, покрытых парафином. Чтобы чиркнуть спичкой по полоске, потребовалась невероятная сила воли. Когда пламя разгорелось, он смог зажечь фитиль.
Редьярд оглядел свою тюрьму. Перед ним блеснули тушеная говядина и консервированный горошек в банках. Он поставил лампу на земляной пол, пропитанный маслом, и заметил, как под полкой извивается многоножка. Свет лампы падал на него, пойманного в ловушку в маленьком пространстве: бункер был низким, дверь находилась всего в полуметре над головой…
Блестящая струйка стекала по земляным стенам, просачиваясь сквозь обрывки корней.
Муравьи. Они были внутри. Их пока что было немного, но они шли непрерывным потоком.
Редьярд начал их убивать. Сначала он сохранял остатки самообладания, но по мере того, как страх обострялся, становился все более яростным – топтал их, мял, превращал в кашицу своими ободранными пальцами. Муравьи цеплялись за его носки, рукава и шнурки, злобно кусая везде, где натыкались на обнаженную кожу. Их зловоние смешивалось с бензином, который Редьярд вылил на себя, и свинцовым запахом его собственной крови.
Он заметил, что некоторые муравьи – примерно каждый тридцатый – были крупнее своих собратьев, размером с его мизинец. Эти муравьи цеплялись за него особенно настойчиво, оставляя самые большие царапины. Когда боль стала мучительной, Редьярд снова перевел взгляд на полки… и заметил банку бледно-серого свиного сала.
Он ни за что на свете не смог бы отвинтить крышку. Его руки были неспособны к мелкой моторике. Он поднял банку, которая опасно зазвенела в руке, и швырнул на пол. Стекло разбилось вдребезги. Зачерпнув сала обеими руками, Редьярд размазал его по себе – оно покрыло одежду и обнаженную кожу густым слоем.
И снова боги удачи улыбнулись ему. Муравьи застряли в сале, как в густом соке. Их становилось все больше, пока они не облепили тело Редьярда единым коричневым слоем, как если бы его поджарили во фритюре.
Взяв в каждую руку по банке мясных консервов, он принялся ими вдавливать муравьев в пол и стены. Муравьи прилипали к кончикам пальцев, как репейники, и лакомились крошечными кусочками кожи.
«Вам никогда не затащить меня обратно в свое логово, целого или по частям, – подумал Редьярд, чувствуя, как кровь заливает его ботинки. – Я убью каждого из вас, клянусь богом, даже если это будет стоить мне жизни».
Редьярд методично уничтожал оставшихся муравьев. Их тела были невероятно прочными. Казалось, он давит крохотные танки. Он бил их о стены бункера, но земля поддавалась, и полузатопленные тельца снова, едва двигаясь, выползали на свободу. Редьярда мутило от потери крови, и мелькнула мысль: может ли у человека кружиться голова от потери кожи? Он скрежетал зубами, отгоняя муравьев, которые ползали по губам, и жевал эти маленькие противные шарики из фольги. Разрубать муравьев пополам ногтями получалось лучше всего, обезглавливая их, но его пальцы были так сильно обкусаны, что на них почти не осталось ногтей.
«Они съели мои ногти, – отстраненно подумал Редьярд. – У меня больше нет ногтей. Хах».
Время исказилось, минуты превратились в часы. Он вел смертельную войну с муравьями, так сосредоточился, что едва заметил, как они начали покидать территорию лагеря. Они отходили от иллюминатора коричневыми цепочками, и Редьярд вдруг сощурился от яркого солнечного света.
Собравшись с духом, он открыл люк и выглянул наружу. Лагерь и поляна были пусты – нет, не просто пусты. Скорее казалось, что на них обрушилась волна какого-то чистящего средства, более мощного, чем соляная кислота.
Муравьи пожирали все органическое, что попадалось им на пути, – от пеньковых канатов, которыми были скреплены бараки, до содержимого баночек с бальзамом для губ, которым пользовались работники его отца, и вплоть до окурков сигар, которые Карл Лейнинген курил в тени утесов. Все было съедено, и лагерь погрузился в абсолютное запустение. Двигались только сами муравьи.
В последующие годы Редьярд смог по энтомологическим и историческим записям составить график развития муравьиной колонии, после того как она покинула лагерь. Муравьи, которые не стали карабкаться по утесам, вернулись к реке на восточном краю вельда. К этому моменту колония растянулась на пять километров в ширину, уничтожая все живое на пути. Пока не добралась до широкой реки с быстрым, сильным течением. Большинство муравьев при попытке пересечь ее унесло удушливым ковром – который, должно быть, напоминал нефтяное пятно, – вплоть до того места, где река впадала в океан десятью километрами южнее. Бо́льшая часть колонии была смыта в море, но муравьи по-прежнему представляли смертельную опасность и в воде: плавать они, конечно же, умели, и любому дельфину или киту, попытавшемуся прорваться сквозь ковер из их тел, с трудом удалось бы выжить.
Но река унесла не всех муравьев. Часть из них, как и Редьярд, выжила. Они спустились по берегу к искусственному мосту. Переправившись через него, перегруппировались на дальнем берегу и продолжили свой марш, все еще достаточно многочисленный, чтобы прорваться через фермы нескольких скотоводов на восточной границе плато. Фермерам ничего не оставалось, как забраться на возвышенность и наблюдать, как их посевы и стада гибнут под натиском прожорливой орды.
Через несколько дней колония распалась, отдельные подразделения ушли под землю строить новые гнезда. И на этом великая миграция муравьев-сафари подошла к концу.
В тот роковой день отец Редьярда и его команда находились в нескольких километрах к северу от муравьиной тропы. Если не считать нескольких случайных укусов отколовшихся от своей стаи муравьев и отдаленного шороха над склонами холмов, люди понятия не имели, что происходит. Поэтому когда отец Редьярда вернулся, то обнаружил, что его сын превратился в кровавое месиво: его лицо, руки и грудь были искромсаны муравьями. А что еще хуже – его единственная дочь погибла мучительнейшей смертью, была съедена, и от нее не осталось даже костей…
Редьярд был доставлен самолетом в больницу Йоханнесбурга с тяжелыми травмами. В вертолете его сердце перестало биться, но врачам удалось его реанимировать. В больнице ему дали успокоительное, обработали раны и отправили обратно в Штаты, как только он поправился достаточно, чтобы эту поездку пережить.
В клинике «Сидарс-Синай» медицинская бригада сообщила отцу Редьярда, что у его сына недостаточно «пригодной кожи» для полной трансплантации. Они приступили к восстановлению кожи после множественных укусов муравьев, используя кожу, снятую с его икр, ягодиц и других мест, которые пострадали меньше всего. Несмотря на все усилия команды, тело Редьярда навсегда осталось рябым, а львиная доля его кожи была покрыта ямочками, как на мяче для гольфа.
Со временем шрамы исчезли, и, глядя на его лицо сегодня, можно было подумать, что он в детстве просто страдал от акне. Что это просто следы от прыщей. Редьярд не возражал.
Помимо физической реабилитации, команда врачей предложила Редьярду пройти интенсивную терапию. Его психоаналитиком был серьезный мужчина по имени Крейц, отдаленно напоминавший немца. Он сидел, как сфинкс, с ручкой, занесенной над блокнотом, пока его юный пациент говорил. Впрочем, ему особо и нечего было записывать: время, проведенное Руди в бункере, наложило на него отпечаток необычайной скрытности. Это была черта характера, которая пригодилась ему в будущем как бизнесмену.
Редьярд мог бы рассказать Крейцу очень многое. Его ручка забегала бы по бумаге с бешеной скоростью, о да.
Редьярд мог бы поведать Крейцу о том, что начал видеть муравьев повсюду. Нереальных, конечно же, но проблема заключалась в том, что его мозг никак не мог с этим смириться. Редьярд видел, как они крадутся на цыпочках по потолку, прячутся в затирке на плитке в душе, собираются в каждой тени – а мир был полон теней. Редьярд никогда раньше этого не замечал.
Лежа в постели с такими мыслями, он был вынужден встать и принять горячий душ. Редьярд очень часто принимал горячий душ. В течение нескольких лет его кожа была розовой, как у поросенка, пока он не взял под контроль эту навязчивую привычку.
Он также мог рассказать Крейцу, что видит еще и одного определенного муравья. Размером с человека.
Сначала Редьярд заметил его на самом дальнем краю поля зрения. Тогда он еще оставался на месте, лишь издавая странный шелестящий звук. Но со временем этот любопытный муравей стал приближаться. Редьярд замечал его, поднимающегося на стеклянном лифте в корпоративном небоскребе своего отца, в окружении людей в костюмах и юбках-карандашах, которые, казалось, даже не подозревали о его присутствии.
Вскоре огромный муравей оказался в его доме. Редьярд замечал, как его размытая тень тянется из-за угла в конце коридора, как усики с любопытством высовываются из-за дверного наличника.
Привет, Руди. А вот и я.
Редьярд с тревогой обнаружил, что муравей говорит голосом его умершей сестры.
Ему было тринадцать лет, когда муравей впервые появился в его спальне. Насекомое ползало по деревянному креслу-качалке в дальнем углу комнаты. Редьярд приподнялся на кровати.
Чего тебе надо?
Муравей не отвечал, только тихонько покачивался – и все равно каким-то образом был довольно шумным. Шум этот состоял из множества тихих звуков: бархатистого скрежета жвал, эластичного изгибания антенн, щелканья экзоскелета…
С тех пор Редьярд часто видел этого муравья. Со стороны тот казался довольно безобидным – только наблюдал. Ближе всего муравей к Редьярду оказался в его личном автомобиле: очнувшись от легкой дремоты в центре города, он обнаружил насекомое на сиденье рядом с собой. На заднем сиденье ощущался тяжелый, затхлый запах его феромонов.
Что расстраивало Редьярда, так это то, что он не мог никак повлиять на поведение муравья. Этот ублюдок приходил и уходил, когда ему заблагорассудится. Редьярд пытался уменьшить его – нет, не в размерах, а как бы умерить эго. Старался представить муравья с моноклем, или в смокинге, или без его высокомерной гребаной головы: если бы Редьярд смог сделать его смешным, то ему удалось бы обрести контроль. Но муравей сопротивлялся всем этим попыткам. Он просто был там, его прежний нежеланный спутник.
Через некоторое время Редьярд просто смирился с этим.
Он мог бы рассказать Крейцу вещи и похуже, если бы захотел. Гораздо хуже, чем этот большой странный муравей.
В тот самый год, когда муравей впервые появился в его спальне, Руди наткнулся на что-то за хозяйственной постройкой в поместье своего отца. Садовники натянули там желтую ленту, и он сразу почувствовал, что за ней что-то скрывается. В тот день, в одиночестве (как это часто бывало), Редьярд проскользнул под лентой. Не потребовалось много времени, чтобы определить причину беспокойства.
Это была огромная земляная насыпь.
Редьярд задрожал. Этот муравейник принадлежал колонии огненных муравьев.
Он снял брюки, рубашку, носки и трусы, сложив их аккуратно на земле. К этому моменту он начал икать – телесная реакция на то, что происходило в его сознании, и особенно на то, что Редьярд уже не мог этому противостоять.
Совершенно голый, он ступил на холм. Пальцы ног кокетливо поводили по зернистой земле.
Он отвел ногу назад. И пнул холм так сильно, как только мог.
Ступня вонзилась внутрь, как лезвие мотыги, а когда Редьярд ее вытащил, ее уже атаковали муравьи. Они высыпали из своего холма. Тысячи рабочих и трутней были подняты по тревоге сигналом от своей королевы.
Редьярд не испугался. Он позволил муравьям залезть на себя.
Первый укус был бледной тенью укусов муравьев-сиафу. Тем не менее он вызвал сенсорную реакцию, которая определила всю оставшуюся жизнь Редьярда. Боль – воспоминание об этой боли, запечатленное на коже и в сознании, – открыла дверь, за которой, мерцая неземным светом, ждала его сестра.
Элизабет. Будто живая, совсем как настоящая. Ее запах и улыбка, прикосновение ее волос к его лицу… Редьярд снова был рядом с ней, пока муравьи ползали по его телу. Его болевые рецепторы воспроизвели образ сестры чрезвычайно четко.
Когда его ноги и грудь исчезли под багровым ковром муравьев, Редьярд заплакал. Конечно же, от радости, что снова увидел свою сестру… но еще и от ужаса: насколько же он сломался, если решил, что это единственный выход? Его тошнило от слабости, он чувствовал себя таким уязвимым и одиноким.
Вскоре Редьярд, пошатываясь, побрел прочь. Он стряхнул муравьев, убив и раздавив столько, сколько смог. Найдя шланг за сараем садовника, он смыл их холодной водой. Его тело воспалилось, опухло, из тысячи мест сочилась кровь.
Он прокрался обратно в дом, все еще в чем мать родила, и скрылся в своей комнате. Редьярду казалось, что его никто не заметил, но одна из горничных после того дня уже не смотрела на него прежним взглядом.
Так что да, он не рассказал Крейцу ни о своем приключении с огненными муравьями, ни о том, как в последующие годы эта история обросла вымыслом… о своих ритуалах.
Но самое главное, Редьярд не рассказал самоуверенному Крейцу – да и вообще ни единой живой душе, пока не пришло время – об идее, которая пришла ему в голову в те часы, когда он был заперт под землей в бункере, сражаясь за свою жизнь.
Там, внизу, его разум склонялся к возможности чего-то лучшего… более истинной, более долговечной, более эстетически приятной формы жизни.
Во время войны с безжалостными муравьями в мозгу Редьярда вспыхнул образ: и насекомое, и нет; и человек, и нет. Гибридное существо, которое жужжало в его подсознании, как раскаленный провод.
Если бы Редьярд был чем-то большим, чем просто слабым, мясистым созданием, каким, по замыслу матери-природы, должны быть люди – и если бы Элизабет была такой же, – ничто из ужасов того дня не коснулось бы их, не так ли? Они бы выжили, потому что на генетическом уровне принадлежали бы к двум лагерям: и к человеческому, и нет.
Какую форму могла бы принять новая итерация? Воображение Редьярда рисовало ему на протяжении всего подросткового возраста совершенно разные картины.
Две нити, сплетенные в геномном объятии… Набор конечностей, вплетенных в тело, от которого бросало в пот: точеные конечности богомола с зазубренными отростками, заканчивающиеся изящными женскими руками, – человеческие органы, заключенные в ребристый, темный, непроницаемый панцирь таракана.
Руководящий разум такой новой геометрии также был бы человеческим, а не насекомоподобным. Образованный и мудрый, без инстинктов хищника.
Лучшее из двух миров.
Редьярд перенес эти фантазии далеко за пределы своей детской спальни. Пронес их через свой первый миллиард, через второй, третий и четвертый. Он перенес их туда, где его богатство намного превосходило богатство его отца, с которым Редьярд отказывался разговаривать вплоть до смертного одра старого ублюдка.
Но наступил момент, когда Редьярду пришлось ответить на два вопроса, похороненных в его мрачных воспоминаниях. И вопросы эти были следующие.
Может ли вообще существовать такое создание? И нужно ли оно миру?
Что касается первого, то оставалось много сомнений. На хромосомном уровне, используя современную алхимию рекомбинации нитей ДНК, могла ли команда генетических магов создать это потустороннее существо из его фантазий – могло ли оно выйти из его сознания и занять место за столом реальности?
Редьярд провел много часов, размышляя над этим вопросом в пентхаусе своего корпоративного небоскреба, глядя с высоты пятидесяти семи этажей на тротуар, по которому сновали представители его вида. С такой высоты прохожие были похожи на муравьев, ничем не отличавшихся от тех двух, что лежали на его столе в прозрачных полиэтиленовых коробочках.
Пара муравьев-сиафу, его давних врагов.
В первой коробке находился обычный дрон племени сиафу с огромной заостренной головой и гигантскими клешнями, теми самыми, что оставили шрамы по всему телу Редьярда.
Во второй обитала королева. Ее живот напоминал царственный бочонок, раздутый мертворожденным выводком – детьми, которых она никогда не родит, застывшими в пластике, как и она сейчас.
Уже в то время Редьярд накопил достаточную сумму, чтобы предпринять серьезную попытку. Он был неприлично богат. И обнаружил, что достижение определенного уровня благосостояния дает право действовать самостоятельно. Какие бы правила ни применялись к массам, их можно было обойти или проигнорировать, как пустую болтовню. Все, что нужно было Редьярду, – это сделать так, чтобы деньги не были проблемой. Он должен был держать команду небольшой, а план – в секрете. В-третьих, и это самое главное, он не должен был попасться.
Что касается второго вопроса, – нужно ли это миру? – с самого начала он не давал Редьярду покоя. Честно говоря, он не видел никакой пользы в таком изобретении. Операции по добыче полезных ископаемых? Терраформирование на отдаленных планетах, где атмосфера в основном состоит из метана, достаточно холодного, чтобы при соприкосновении с ним ломались человеческие кости?
Нуждался ли мир – этот или любой другой возможный мир будущего – в том, что он был одержим идеей создать? Если нет, то обладал ли он необузданным эгоизмом, чтобы создать нечто, чему не было места ни в одном разумном мироустройстве, создание, которое Бог или природа никогда не задумывали?