Prin pădure trece-mi-oi

Frunză verde ciunta-mi-oi

Și pe vale și pe grui[6]

Ничего.

Проклятье.

Он ничего не видел.

С лобовым стеклом просто катастрофа. Удавалось что-то различить лишь в промежутках, когда Като вытирала стекло тряпкой, смоченной в водке. Отпечатались ли эти дороги хоть как-то в его памяти? Или он ехал наугад? Как бог на душу положит? Когда они останавливались, чтобы сориентироваться, то в занесенной снегом глубине неба виднелись лишь очередные холмы.

Като намочила тряпку в водке, вышла, протерла стекло. Сквозь образовавшийся глазок обозначились формы, очертания, серое в сером, белое в белом, потом лед снова замкнул круг своими холодными пальцами. Лев ехал несколько секунд в никуда. Ругался.

— Сколько еще осталось?

— Достаточно, — ответила она тем слегка размытым тоном, который дал ему понять, что она тоже сомневается.

Не было видно ни души, ни еще какой-либо машины. Казалось, они единственные безумцы, кто выехал в такую погоду. Через некоторое время после этого показались дома. Като возликовала: «Mișto!» — и сделала глоток из бутылки. Лев поехал медленнее, если это вообще было возможно; они таращились на ограды и дворы, которые выглядели пугающими, заброшенными, пока не показался свет.

Слабая полоска, но все же свет.

Лев пошел вперед и с удивлением обнаружил трактир. На столах горели свечи. Язычки пламени задрожали, потом снова выпрямились, когда Като закрыла за собой дверь. Трое мужчин и одна женщина собрались у радиоприемника. Женщина повернулась к ним, бросив небрежно-оценивающий взгляд. Тепло помещения пригвоздило Льва к порогу. На волосах Като таял снег, она тоже не шевелилась, уставившись на увиденное. Так бывало всегда, когда приемник играл какую-нибудь песню Марии Тэнасе. Люди затихали, некоторые закрывали глаза, другие таращились в пустоту, подперев голову рукой, что-то менялось внутри, исчезало или собиралось в единое целое.

Голос у нее был терпкий, не классически красивый, нежный и величественный, она пела о любви или о застолье, ее песни простирались от Марамуреша через Трансильванию до Валахии. Ей запретили выступать, ее песни не разрешали транслировать — и это, как видно, сработало. Песня закончилась, только треск из приемника обмерял помещение, но группа людей неподвижно замерла. Лев и Като также остались в дверях, не в состоянии нарушить картину.

Эта тишина, подумал Лев, рождается из звуков, и она все еще говорит о них, насыщенная и цельная, и ей еще предстоит испариться, словно дыму.

Женщина прервала немоту.

— Что вам здесь нужно?

Это звучало не враждебно.

Вина, что это такое?

Не было никакой вины, лишь череда решений.

У Льва был отпуск из армии, и он в первый же вечер подъехал к ее дому на машине своего деда. Не успел он выйти, как увидел ее тонкую фигурку на дороге. Като пробегала мимо грушевого дерева так близко от качелей, что те даже покачнулись; перешагнула через низенькую ограду, которая в нескольких местах уже склонилась до земли. Пассажирская дверца распахнулась, Като протянула ему бутылку и воскликнула: «Поехали!» Когда он спросил куда, ее ответ был: oriunde — куда глаза глядят.

Они поехали в гору, поворот за поворотом, несмотря на снег, который начал падать; прихлебывали водку, пока не согрелись и не потеряли представление о том, где находятся.

— Вам ни в коем случае нельзя уезжать, — определила женщина, выглянув в окно. — Поедете завтра утром, если что-нибудь сможете увидеть.

— Но мне нужно сегодня вернуться, — тихо сказала Като.

— Тебе, сокровище мое, вообще ничего не нужно. Или ты хочешь, чтобы мы завтра зажгли заупокойную свечу?

Милена, так ее звали, подала им овощной суп. Водки не налила, потому что от обоих несло, по ее словам, как из ее шинка на Вознесение.

Двое мужчин попрощались. Того, который остался, Милена представила как своего брата. У Камиля, лет тридцати на вид, были средней длины волосы и крепкое телосложение. Выглядел он мрачным. Так, будто незадолго перед тем узнал о каком-то несчастье. И он страдал нервным тиком: его левый глаз дергался.

В выстуженной комнате верхнего этажа для них разложили диван. Лев немного озадачился, потому что диван оказался двуспальным. Что, какая-то проблема, притворно спросила Милена, но не стала дожидаться ответа.

Большой стеллаж с книгами, картины по стенам. На спинке стула висели льняные полотенца. Като взяла одно, поднесла к лицу, вдохнула, потом упала на диван — прямо в одежде. Лев умылся над раковиной, разулся, снял брюки и лег под одеяло, что удалось не сразу, поскольку Като не сделала попытки подвинуться. Потом все-таки поступила так же: умылась, разделась.

Он ощутил холодные ноги, которые протискивались между его ногами.

На первые деньги, заработанные на лесоповале, он купил ей ботинки. Като уставилась на них — не двигаясь, не произнося ни слова. Наконец сказала: «Ботиночки».

Только когда он тоже сказал «ботиночки» — так, будто это слово лишь сейчас вошло в их лексикон, она стянула с ног старую обувь и надела новую, осторожно, точно та была стеклянная, завязала шнурки бантиком, медленно, как делают дети, — это не изменилось и по сей день. Сделала несколько шагов, осторожно обходя камешки, потом зашагала быстрее, затем, прокрутившись, села на пол и потрогала кожу. Она вытянула ноги, постучала носочками один о другой, вскочила, принялась бегать, будто это ботинки привели ее в движение. Сначала одна нога очерчивала в воздухе дугу, потом — другая, в промежутках в какой-то миг в воздухе находились обе ноги, а Като чувствовала себя невесомой.

Она никогда не говорила «спасибо».

Да ей и не нужно было.

Чаще всего он делал свои подарки мимоходом (тетрадь, чашку, тонкие колготки, которые она, однако, так и не носила) и тут же менял тему. Иногда прятал их, так что Като находила подаренное не сразу. Они никогда не говорили об этом, но он замечал, когда она обнаруживала припрятанное, потому что ее лицо отражало радость находки. Он не мог насмотреться на ее лицо, которое менялось в одно мгновение: от восторженного к задумчивому, от серьезного к эйфорическому. Притом чувствовалось некое превосходство, непонятное ему, хотя он знал это лицо лучше, чем любое другое на этом свете. Теперь она была почти одного роста с ним, ее руки и ноги стали длинными, а вот глаза совсем не изменились. В них светилось что-то ясное, любопытство, хитрость, непреклонность.

Он вытянул руку, Като положила голову на сгиб его локтя.

Было достаточно светло, чтобы рассмотреть мебель, книги, различить силуэты их тел под одеялом. Като повернула к нему голову и вздохнула. Ее дыхание касалось его шеи, ее ноги лежали на его ногах; сейчас, подумал Лев, сейчас, и повернулся к ней. Он начал нежно-беспокойно приставать к ней. Его рука скользнула по ее шее, плечам, он целовал ее щеки и глаза. Разомкнул языком ее губы. Во рту у нее — влажная горькая сладость. Как вкус незрелых лесных орехов. Она не возразила, не отпрянула, и этого ему было достаточно, чтобы почувствовать себя ободренным. Он перекатился на нее, следя за тем, чтобы холод не проникал под края одеяла, ощутил ее грудь, которую так часто видел во время купания, ощутил ее бедра, тепло ее живота. Он прижался к ее тазу, застонал.

— Лев… Лев!

Следующее утро выдалось ясным, небо чистое. Лев чувствовал себя на свету беззащитным; он закрыл глаза в надежде, что все его тело теперь спрятано за веками. Молчание стояло колом на столе между ними. В зале трактира еще сохранялся запах морозного дыма. Камиль сидел в сторонке у окна, наблюдая в подзорную трубу за птицами. Милена подала им кукурузную кашу с молоком, и они, голодные, съели ее.

Не смотреть на Като в то утро было особым искусством. Не смотреть, как она одевается, не заметить, как пальцем прорисовывает на оконном стекле очертания ледяных цветов, как рассматривает себя в мутном зеркале у двери, вежливым жестом пропустить ее первой в ванную, а во время завтрака незаметно смотреть мимо нее косящим взглядом, замечая все: подметенный пол, выцветшие картины на стенах, оставляя размытым только ее лицо.

Милена налила им кофе, с удивлением замерев у их стола, и спросила, не проглотили ли они язык. Оба, спохватившись, сказали спасибо. Потом Като осведомилась, чем занят Камиль. Это была первая связная фраза, сказанная ею тем утром.

Ее брат, довела до их сведения Милена, изучает дроздов.

Поскольку никто не отреагировал, Камиль заговорил сам. У него был низкий, гулкий голос, который посреди фразы срывался в хрипотцу и потому придавал словам убедительность. Весь его облик производил впечатление, в нем сквозила сила и вместе с тем что-то одухотворенное.

Камиль сказал, что дрозды — неприметные птицы, но поют лучше соловьев. И он пытается выяснить, как они между собой объясняются; записывает их пение.

Като, поднявшись из-за стола, взяла у него подзорную трубу, отпрянула от нее.

Камиль смеясь показал ей, как наводить на резкость.

Като и Камиль мгновенно сблизились.

Может, поэтому Лев так и не проникся к нему симпатией.

Като, которая подыгрывала ему в обмене косящими взглядами, на обратном пути в машине не щадила его. Как только внутри салона стало теплее и они очутились в уже знакомых местах, она заговорила. Ее язык мягко упирался в зубы, как всегда, когда она уставала или волновалась.

— Послушай, Лев, я на тебя не сержусь.

Начались повороты серпантина, которые требовали особенного внимания.

— Наверное, пришло время, я уже давно об этом думала. Ты тоже?

Кивок никак не повредил бы, и он небрежно добавил его в свое водительское усердие.

— Знаешь, что бы ни добавилось к тому, что у нас уже было, это не повредит.

— Никогда не узнаешь, пока не попробуешь.

А что будет, если они не наберутся смелости сделать следующий шаг?

— Ты ведь наверняка знаешь, что значишь для меня.

— Да? — спросил он несколько громче, чем следовало бы. — Скажи же мне, потому что я не знаю. Мне известно только то, что я думаю о тебе, постоянно о тебе думаю в этой дыре, где работаю.

Она взяла его руку, которая невольно оторвалась от рычага переключения скоростей.

— Почему ты мне никогда не говорил об этом? — спросила она.

Лев думал о туннеле, холоде, казармах. Он не хотел вызывать у нее жалость к себе.

— Я не могу рисковать. — В ее голосе прозвучало нечто такое, что заставило его посмотреть на нее. — Ты мой единственный друг.

— Так и осталось бы, — тихо сказал он.

Как больно оттого, что она в это не верила.

— С моим отцом худо, когда у него нет работы. Он сидит с утра до вечера дома, потом внезапно исчезает и не показывается целыми днями.

— Это его бутылка?

— Была его, — ответила Като и подняла из-под сиденья бутылку, в которой еще плескался маленький остаток.

Они улыбнулись друг другу.

— Ты уедешь, а я останусь здесь, — при этом «здесь» она указала в неопределенном направлении, — ты познакомишься с женщиной; наверное, уже кого-то встретил, иначе откуда бы так научился целоваться.

— Ну, хотя бы это, — ответил Лев.

— Что «это»?

— По крайней мере, ты думаешь, что я умею хорошо целоваться.

Они засмеялись. Като посмотрела на него с облегчением.

Экономными штрихами обозначились холмы и улицы их деревни. У своего дома Като распахнула дверцу еще до того, как машина остановилась. Шуршание, скрип дали понять, что дверь дома открылась. Мысленно Като уже была в доме, со своим отцом, с объяснениями, где она пропадала. Лев хотел что-нибудь сказать, чтобы развеять печаль, которую он в последнее время все чаще замечал в ней.

Но что сказать-то?

Служба в армии была обязательной для всех. Некоторые, как Лев, прошли ее еще в восемнадцать лет, другие гораздо старше, потому что их призвали после учебы.

Никто не знал, куда его отправят. Подобно большинству, Лев имел при себе только один чемодан. В нем белье и немного еды. Мать положила ему слишком много. Его сестра Бредика дала ему талисман из детства — пластиковую сову с колечком, чтобы подвешивать на нее ключи, как на брелок. А бабушка наказала по возможности никому не попадаться на глаза: молчать, когда велят; говорить, когда требуют к ответу; тогда он затеряется в массе. В таких обстоятельствах, пусть он зарубит это себе на носу, неприметность очень важна.

Дорин подарил ему перочинный нож. Валеа простился с ним так, будто Лев отлучался на поле или в лес. И больше ничего.

Поезд ехал всю ночь. Если только ехал. Несколько раз они стояли, пропуская вперед другие составы. Никто за всю поездку не поинтересовался, не хочет ли кто есть или пить. Прибыли на место только утром, Лев увидел равнину, низкий, будто проведенный спокойной рукой горизонт.

Кто-то сказал: Банат.

Кто-то сказал: Решица!

С вокзала сразу повели в казарму. Он получил первое, мимолетное представление о городе. Многоквартирные здания и самые простые дома, без деревянных фронтонов или лавочек, пристроенных к воротам. Дымчато-голубые, яблочно-зеленые, охряно-желтые. Промышленность покрыла склоны дымовыми трубами, градирнями, складскими помещениями. Слышался грохот, рев механизмов. Печаль охватывала Льва от этого вида, смешиваясь с его тревогой, лихорадочной усталостью.

Что же это за город? По крайней мере, река здесь хотя бы Бырзава?

В казарме снова прозвучал приказ ждать. Его фамилию произнесли чужим, непривычным говором и вопросительным тоном. На вопрос ответило его тело, его присутствие здесь. Голый, он не стыдился. Был сильным — благодаря работе в лесу, которой занимался летом. Его одежду засунули в вещмешок, тот зашили и подписали его именем. Потом побрили наголо. Брюки из его обмундирования оказались коротковаты, как и рукава кителя; и на выдаче обуви никто не спросил его размер. Начались обмены, сложнее всего было найти подходящую обувь. Через какое-то время Лев получил пару, хоть и еще более поношенную, чем первоначальная, но она хотя бы подходила ему по ноге. Только к подштанникам он не мог приспособиться: они кололись и держались на простом шнурке, который надо было затянуть и завязать.

Целыми неделями ничего, кроме упражнений. Сразу после завтрака они приступали к муштре, а до обеда и вечером к строевой подготовке. Стрельбы проводились на лугу. Площадка была огорожена, чтобы никто из гражданских не попал на линию огня.

Строевая не особенно докучала ему, равно как и одни и те же перечисления героических подвигов Чаушеску перед едой, как будто они молились в монастырской трапезной. Что ему досаждало, так это произвол старших. Лев, будучи младшим в семье, знал толк в иерархии: если плохой день был у Валеа, он вымещал это на Дорине. Тот, в свою очередь, на Льве, и этот всегда стоял перед вопросом, неужели очередь так и закончится на нем. Его мать ничем не могла ему помочь. Валеа и Дорин ее уже не слушались; они позволяли ей кормить себя, только права слова она не имела.

По воскресеньям они были свободны, но в одно из первых же воскресений их подняли по тревоге, чтобы рыть канаву. Каждому отмерили по три погонных метра, земля оказалась твердой, лом то и дело натыкался на камни, а кто не выполнит свою норму, тот не получит ужин. Солдату, который не справился со своими метрами, Лев принес из столовой сыра и хлеба. Это был молодой серб, на чьем лице запечатлелась тоска по дому.

Пластиковый брелок-сова из детства лежал у него под подушкой. Его он видел первым, когда открывал глаза, и последним, когда закрывал. Чемодан, который Лев держал у себя под кроватью, служил ему и письменным столом, и табуретом, и скамейкой для ног — залог из другого мира. Иногда он его доставал, перебирал белье, которое Лиз собрала ему с собой и которым он, как и всеми ценностями, что находились в чемодане, не мог воспользоваться. Ему все больше досаждали подштанники: они кололись нестерпимо; кроме того, во время муштры порвались тесемки, подштанники сваливались и висели тряпкой у него на заднице. Недолго думая, он подменил их трусами, привезенными из дома.

Вскоре после этого Льва ночью подняли с постели. Двое мужчин выволокли его во двор казармы. В темноте он не различал их лиц. В воздухе висел аромат ванили и золы.

Ему велели раздеться до трусов.

Метеорит опалил ночь, распоров ее надвое.

Потом приступили они.

Если бы не случилось истории с трусами, он бы, может, принял присягу.

После прохождения базовой подготовки их по одному вызывали к командиру для принятия присяги. Рука на оружии, взгляд на триколоре, за Отечество.

Он не будет присягать, сказал Лев.

Командир удостоверился, что не ослышался.

Лев молчал, мельком глянул на второго, якобы безучастного человека, который протянул ему ружье. Тип в аккуратно сидящей униформе, которую ему наверняка не пришлось подбирать путем обмена с товарищами, и от него исходил сладковатый аромат, как от трубочного табака. Ванили и золы.

Последовали угрозы. Его предадут трибуналу в Тимишоаре, если он сейчас не примет присягу. Снаружи ждали другие солдаты, процедура должна была проходить как на конвейере. Лев заметил растерянность командира.

Последовали другие словесные запугивания.

Лев отложил ружье, повторил, что присягать не будет.

Тут вмешался второй человек.

А на чем он готов поклясться?

Лев огляделся в помещении.

Его подначивало.

Либо они разрубят тебя на куски, либо ты продержишься.

— Я присягну на этой швабре, — сказал он и кивнул в угол, где стояло ведро и прислоненная к нему швабра.

Открылась дверь, кто-то спросил, все ли в порядке.

— Да, — рявкнул командир. — Разумеется, все в порядке!

Дверь снова закрылась.

Ванильный человек сунул швабру в руки Льву.

— Присягай, не то я загоню ее тебе в задницу.

И Лев принес свою клятву, держа руку на черенке швабры.

Его отправили не в войсковое подразделение, а на работы. Это была месть за его поведение, и он это принял. Поездка началась на грузовике, Лев просидел несколько часов на своем чемодане среди остальных. Кто-то прорезал перочинным ножичком дыру в брезенте, и они по очереди в нее глядели.

В одном городе тот молодой серб, Иво, выкрикнул, что они находятся в Тыргу-Жиу, недалеко от «Врат поцелуя», памятника павшим воинам Первой мировой войны. Но они не остановились в городе, а проследовали выше в горы, в Южные Карпаты, где еще лежал снег метровой толщины. Ветки елей под тяжестью снега клонились к земле, дороги вели в белизну, утыканную деревьями. Здесь его вновь передали под ответственность лесу, но теперь уже без присмотра Имре. Их распределили по баракам, но изолированным, и им снова пришлось раздеться, чтобы получить свою рабочую робу, на сей раз друг перед другом. У Иво случилась эрекция, кто-то шепнул, нельзя ли прийти к нему ночью, мужчины засмеялись. Лев слышал вокруг румынскую, венгерскую, саксонскую речь и банатский диалект. Распределили первые смены, Льву выпала самая плохая — от двенадцати часов ночи до восьми утра.

Сам виноват, будешь знать, как присягать на швабре, думал он в свою первую ночь в туннеле, где вода затекала ему в резиновые сапоги. Он с состраданием смотрел на остальных: а эти-то бедняги что такого сделали, чтобы вкалывать здесь?

Впрочем, для этого хватало и одного анекдота про Чаушеску.

Про главу государства ходило много анекдотов. При этом с ним связывали и надежды, ведь Румыния единственная страна Варшавского договора, которая не послала войска в Прагу, и он поддерживал дипломатические отношения с Западом. Но явно потерял рассудок с тех пор, как побывал в Китае; или что-то ударило ему в голову, когда в Германии ему на шею повесили крест за заслуги.

Они рыли тоннель для водопровода. В иные часы они стояли по колено в воде, а их инструмент видал виды. Утром приходил грузовик без брезента и развозил их на ледяном ветру по баракам.

И куда подевался этот проклятый брезент, крикнул один из них.

Он был здесь еще на прошлой неделе, сказал другой.

Лев раздумывал о том, что о темноте зачастую говорят в переносном смысле. Но теперь он узнал, что представляют собой темнота и холод в реальности. Холод, который не оставляет никаких других желаний, кроме как сдаться ему. По возвращении в барак он едва мог пошевелить пальцем. Когда хотел снять брюки, они разорвались посередине надвое. Он почувствовал, как онемели ноги. Тяга точно из глубины земли. Он упал на койку, укрыл их, надеясь, что никто не заметил произошедшее, — пока приступ не пройдет и он снова не сможет двигаться.

Кто однажды упал, тот продолжал падать все ниже, и если не уследишь за собой, то станешь отребьем, с которым каждый сделает что хочет. Надо снова пробираться наверх, и Лев ждал подходящего момента.

В начале июня он получил отпуск.

Мать испуганно отстранила его от себя на длину вытянутых рук.

— Чем они вас там кормят?

— Нормально кормят, — попытался Лев успокоить ее.

— Нормально для какой работы?

После того как и дед непривычно долго оглядывал его, Лев подошел к зеркалу. Он отощал, взгляд был одичалый. Коротко остриженные волосы обнажали контуры его головы.

Буника сказала, что не следовало понимать так уж буквально ее слова об исчезновении.

Он сел к столу и потянулся к еде. Сплошные вкусности, которые приготовили в его честь: паприкаш, булка с маком, кофе со сливками — как в кафе, сказал Ферри. Буника же отказалась от сливок. Мол, хочет видеть, какой цвет у кофе. Лиз при этом комментарии шумно втянула воздух. Дорин и его подруга тоже пришли на обед. Бредика и ее семья подтянутся к ним только во второй половине дня. Валеа сидел во главе стола, на прежнем месте отца. Он потребовал, чтобы Лев рассказал, в каком подразделении в горах он служит (так он это назвал).

Лев жевал кусок пирога, пытаясь оттянуть ответ. Валеа придавал своей службе в армии ореол славы. Довольно часто всем приходилось выслушивать его геройские истории.

— Да что там рассказывать, — отмахнулся Лев.

Это прозвучало глуповато.

— Ну, что ты пережил.

Знал бы его брат, что означало рыть туннель.

— Не могу распространяться, — ответил Лев.

Валеа метнул в него недоверчивый взгляд. И пока он, вероятно, рисовал себе битвы за социалистическую республику, Лев снова забил рот пирогом.

После того как все разошлись и за столом остались только Ферри и Лев, Лиз закрыла двери в передней. Как по команде дед погасил свою сигарету и поднялся. Все это было так примечательно, что даже Халил, который лежал на стуле, свернувшись калачиком, поднял голову. Он рассчитывал во время еды на хвостик колбасы и на сметану, потому что Лев и подруга Дорина Сильва исподволь его подкармливали.

— Не хочешь со мной прогуляться? — спросил Ферри.

Лев, которому стало дурновато от съеденного, спросил:

— Прямо сейчас?

— Твоему деду требуется твоя помощь.

— Да, конечно, — спохватился Лев.

В саду Ферри уточнил, сколько продлится отпуск Льва.

— Еще неделю.

— Этого должно хватить.

Ферри порылся в куче обрезанных веток, пока не нашел подходящую палку.

Лев молча ждал. Для чего это?

Только когда они оставили позади сад и хлев, дед снова заговорил:

— Мне нужен человек, который отвезет меня к парковке вблизи венгерской границы.

Лев мгновенно понял, что это значит.

— Ты же вроде подал бумаги, заявление.

— Бумаги, — презрительно сказал Ферри. — Они придут, когда я буду уже в земле лежать.

— А что станет с Лиз? И со всеми нами?

— Вы последуете за мной, — сказал дед. — Вам гораздо проще потом так сделать, если я окажусь уже на Западе.

Хотят ли они этого вообще, он не спросил.

Лев думал о спирали, которая вела вниз. Человек, который упал, будет опускаться все ниже. За помощь в побеге полагалось тюремное заключение.

— Ты же знаешь, я отвезу тебя куда угодно.

Лиз с многозначительным видом протянула ему записку.

— Ты что, ее теперь избегаешь?

Его имя было написано печатными буквами, а под ними контуры птицы. Раньше бы он стоял у дома Като в первый же день, а то и в первый час. Почему же теперь все иначе? Его гнев, его разочарование из-за ее отказа исчезли, с ними, как и со многим другим, было покончено в туннеле.

Поначалу никто не открывал, когда он в обед постучался в ее дверь.

Собака безучастно грызла кукурузный початок, лишь ненадолго подняв голову, когда Лев перешагнул через забор вместо того, чтобы утруждать ворота. Лев заглянул в отбитый уголок стекла, где торчала картинка Эйфелевой башни. На кухонном столе лежали бумаги. В окне появилось лицо, водянистые глаза, на шее следы пчелиных укусов. Отец Като сказал ему, что ее нет дома. Лев пожелал ему хорошего дня и спросил себя, почему они не оставят эти манерности. Всякая попытка завести разговор, который выходил бы за пределы схемы вопрос — ответ, терпела неудачу. Отец Като производил такое впечатление, будто понятия не имел, кто такой Лев или что ему здесь надо. Хуже того: вероятно, он понятия не имел и о том, что за человек была его дочь.

Лев поднялся по едва протоптанной тропе позади дома.

Бледные, светло-зеленые холмы.

Несколько быстрых, кристально чистых звуков.

Так могла свистеть только Като. Он свистнул в ответ.

Вскоре она уже стояла перед ним. Он уловил смятение, которое примешалось к ее радости, когда она увидела, как он изменился.

Они заговорили в один голос:

— Мне очень жаль…

— Ну вот, какого-то грешника мы сейчас вызволили из преисподней, — сказала Като.

Он был так рад ее видеть, что осознал это позже. Только когда вернулся домой, понял, что встреча все еще отзывается в нем. Он был спокоен, и это спокойствие вытесняло все лишнее, воспоминание о туннеле, невозмутимость его деда, который без какого-либо сожаления планировал свой побег. Однако за этим спокойствием скрывалось нечто неведомое, и только вечером до него дошло, что она пыталась на свой лад о чем-то ему сказать.

Като показывала изображения птиц, которые она в месяцы его отсутствия рисовала как одержимая. Сперва карандашные наброски, потом более подробные эскизы и, наконец, акварельные картинки.

Откуда у нее краски, спросил он.

Она посмотрела на него с удивлением — вероятно, потому, что он больше ничего не сказал.

От Камиля, ответила она, краски у нее от Камиля.

Като откинулась назад, оперлась на локти, предоставила ему собрать рисунки, рассыпанные по траве. Он аккуратно сложил их в папку.

— Они прекрасны, — сказал он, не понимая, почему ему так трудно было произнести это. Возможно, она испытывала счастье, рисуя этих птиц.

Теперь она притихла. Ее дыхание напоминало робкое течение воды.

Он выдержал ее взгляд, вспомнил игру, которой они забавлялись в детстве. «В мужа и жену». Они играли до тех пор, пока один из них не скажет, что больше не хочет.

Он погладил ладонью лоб, как будто там еще были волосы, которые надо было откинуть назад.

— Лев, скажи мне, как у тебя дела.

Каждое утро или вечер, в зависимости от смены, Лев уходил в лес. Из-под растаявшего снега проступала листва, мох, еловые шишки. Лев собирал шишки, репейник, хранил их под подушкой. Были у него деревья, к которым он снова и снова возвращался, как к друзьям.

Сослуживцы его предостерегали, чтобы он не заблудился.

Лев говорил, что хорошо ориентируется в лесу. Даже в этом?

В любом.

Однажды, когда он уже достаточно долго бродил, что-то его остановило, по-другому он бы это не назвал: что-то мешало ему идти дальше. Перед ним раскинулась поляна. Два волка боролись на ней, не издавая ни звука. Не было ни ветерка, ни птичьего чириканья, казалось, поляна следила за происходящим, замерев, а не только он один; всё вокруг, весь лес, вся тяжесть гор сплавились в этой точке.

Один волк излучал спокойствие и силу, не было сомнений, что он сильнейший. Через некоторое время второй откинул уши назад и завилял опущенным хвостом. Он пригнул задние лапы, сделался меньше. Победитель теперь стоял боком к нему, почти потеряв интерес, отвернув морду.

Волк, который покорился, скользнул мимо Льва, едва не задев его. Странно, но Лев не испытал страха. Когда птицы снова вспорхнули, он пустился в обратный путь в сторону бараков. Рассказать ли другим о случившемся? Изменит ли это что-нибудь? Ничего. Они жили среди волков. Он знал об этом и раньше.

— Ты так ни с кем и не подружился? — спросила Като, внимательно его выслушав.

Есть один, ответил Лев, закуривая сигарету; он работал на кухне и при раздаче набирал для него половником побольше. И еще молодой солдат, Иво, которого он опекал. Им повезло: инженер-строитель туннеля больше ценил человечность, чем униформу. Он всегда старался облегчить им работу.

Като вытянула из папки листок и принялась рисовать.

Два волка на поляне.

— Я думаю, он ко мне хорошо относится. Иногда вечерами мы вместе играем в карты. У него в гараже стоит светло-голубой мотоцикл с коляской. Но прав водительских нет из-за плохого зрения.

— Значит, ему нужны водительские права? — осведомилась Като.

Лев кивнул.

— Поедешь завтра со мной к Милене и Камилю.

В этой фразе не было вопросительного тона.

— Ce să fac? Fac supa de clopot[7].

Камиль варил свой воображаемый суп из колокольчиков. Казалось, он изменился, насколько мог судить Лев, который видел его всего лишь второй раз в жизни. Его дородность, эта укрощенная сила, резко контрастировала с меланхолией в его глазах — но кручина там отсутствовала. В этом мужчине не было ничего обычного; глубина, хрипотца его голоса взволновали Льва.

Като обняла его, ее голова доставала ему до плеча. Она прихватила с собой рисунки, и Камиль, наблюдатель за птицами, повар колокольчиков, разглядывал их один за другим.

Лев передал Милене упаковку муки.

Она склонила голову набок, улыбнулась.

— И что только ты делаешь, чтобы раздобыть такое?

— Он торгует своим телом, — сказала Като с преувеличенной серьезностью.

Обе женщины ухмыльнулись, а Лев отвернулся, чтобы скрыть, что и сам готов рассмеяться. Без подарков в гости не ходят, но сегодня он принес с собой что-то не просто так.

Като и Камиль рассматривали рисунки. Они сидели так близко друг к другу, что их плечи соприкасались.

Пока Камиль переложил на ноты при помощи камертона всего двадцать одну мелодию дроздов.

Пение дроздов на заре в шелковице.

Пение дроздов во дворе у колодца.

Пение дроздов у бывшей мельницы.

Пение дроздов у ручья.

Для каждой мелодии Като делала рисунки: дрозды на дереве, у колодца, у ручья, на коньке крыши, в полете, парочка дроздов в траве, на камне. Молоденький дрозд с худеньким телом и особь постарше и округлее. Черный самец со светящимся клювом и оранжевым кольцом вокруг глаз, отчего он всегда выглядел немного удивленным. Коричневая самка с пятнистым брюшком, как выцветшая бумага.

— Ты приманиваешь птиц? — спросил Лев.

— Изюм и семечки — это из моей кухни. Они налетают как бешеные, половина корма рассыпается вокруг, потом прилетают воробьи и синицы и подъедают, — ответила Милена. Это звучало без укора, ради полноты картины; она лишь хотела сказать, откуда берется еда для дроздов.

Камиль объяснил, почему трудно записывать мелодии mierlă. Есть тоны и шумы, которые смешиваются, очень тихие и резко выделяющиеся звуки. Бывает пение роллер, быстрые повторения одного и того же тона, или триллер, быстрая череда двух тонов. Куплеты искусно выстраиваются, но иногда какой-нибудь дрозд вводит новый мотив, и вслед за ним повторяют другие. Самое же красивое — контровое пение, перекличка двух дроздов. Поют они с марта до сентября. Сейчас как раз их время.

Для Камиля дрозд был буквой Бога, чистой формой, чистым тоном, самоотдачей. Летучей буквой, которая стоит вне алфавита. Если бы поэт располагал такой буквой, он бы превзошел все, что было написано до него.

— Ты пришел, потому что у тебя вопрос к Камилю.

Като требовательно взглянула на Льва.

Лев сказал прямо, что ему нужны водительские права.

— Не для него, — дополнила Като.

— А для кого?

Лев объяснил кратко свою ситуацию. Воспоминание о туннеле легло на его шею точно мельничный жернов. Камиль записал имя, уточнил детали, не стал ничего обещать, не сказал ни да ни нет. Получится ли? Като, казалось, имела безграничную веру в Камиля.

Зал трактира наполнялся. Милена зажгла свечи на столах. В зал вошли двое мужчин, и Лев понял по тому, как напряглись плечи Милены, что дело неладное. Като, разговаривая с Камилем, ничего не заметила. Но Камиль заметил все, он задвинул радиоприемник ногой за занавеску.

Мужчины сели.

Свеча на столе загнанно затрепетала.

Милена приняла у них заказ, зашла подчеркнуто неторопливо за стойку, бросила взгляд на своего брата. Тот в свою очередь неловким движением опрокинул свой стакан; его содержимое вылилось на столешницу, намочило несколько рисунков, что расстроило Като. Камиль взял тряпку, а Милена тем временем что-то положила под газеты на подоконнике. Като вытерла стол, разложила листы на просушку.

Теперь, когда здесь, как на сцене, позади явного действия разыгрывалось скрытое, левый глаз Камиля был спокоен. Он беседовал с Като и не спускал глаз с тех двоих. Те сидели за столом, принимая знаки внимания и вино без единого слова. Милена принялась напевать песню, гости смеялись — может, чуть громче, чем следовало бы. Стало ясно, кто эти двое; Льву, которого внезапно охватил страх, что они явились за ним, потребовалось время, пока он понял. Их интересовал Камиль; Камиль, который сидел рядом с Като.

Стул Льва заскрежетал ножками по полу. Он встал, не понимая, что ему сделать. Като удивленно подняла глаза.

Камиль посмотрел на него. Его глаз не дергался. Двое мужчин поднялись и покинули кафе. Они не расплатились.

Научишься тут поневоле проворности.

Взгляды в сторону. Слушание затылком.

А еще окольным мыслям.

Это отличало того, кто ни о чем не думал, ничего не слышал, ничего не видел. Ибо были и такие люди, кто хорошо видел и слышал, от них ничто не ускользало.

Едва можно было заметить, что все дорожало, всего становилось меньше. Это происходило медленно, людям давалось время привыкнуть, как будто ничего не менялось, будто ничто не стало хуже или скуднее, холоднее или темнее, ты сам в это врастал, рос вместе с этим.

Дедушка уже шесть лет ждал документы на выезд. Раз в месяц он ездил в Бухарест, становился в очередь в паспортный стол и, поскольку ничего не сдвигалось с места, развивал все новые стратегии. В последнее время он занимал очередь в три-четыре часа ночи и тогда оказывался одним из первых. У него была теория, что в день выдают около дюжины паспортов, и надо исхитриться, но попасть в эту дюжину. Он простаивал ночью перед паспортным столом, часами в вестибюле, рядом с другими, которые тоже надеялись, которые тоже ждали, у них тоже имелись свои стратегии и теории.

Решающим фактором могло стать то, сколько твоих родственников жили за границей, подавал ли ты ранее прошения, не сидел ли в тюрьме, не имеешь ли долгов, запасся ли хорошим письмом — или лучше без письма. И еще: дал ли взятку правильным людям, в немецкой валюте, разумеется.

У Ферри складывалось впечатление, что кто-то его бумаги, которые лежали уже на самом верху, снова перекладывал вниз, и так он однажды записался на прием в немецкое посольство. Служащий выслушал историю Ферри. Потом посмотрел ему в глаза и со странным жестом (помахивая руками так, будто сметая нечто под стол) сказал, что румынское государство суверенно и он, к сожалению, не в состоянии ему помочь.

Весь отпуск на Черном море Ферри подумывал о том, не сбежать ли из Болгарии, где они говорили «Черно море», в Турцию. Ходили слухи, что на зеленой линии границы возведены несколько заборов, чтобы запутать беглецов. Никто не смог бы понять, то ли ему удалось оказаться на свободе, то ли нет. Ферри решил, что слишком стар для такого предприятия.

И всё ли существовало на Западе? Правда ли там можно ездить куда угодно? Хватит ли знаний одного языка? Для высказанного и невысказанного, явного и сокровенного, истинного и ложного?

Иногда каких-нибудь людей с Запада по ошибке заносило в эти края на их «мерседесе». Выглядело так, будто они, одетые во все новое, нахваливали пейзажи, привозили кофе, сигареты, люксовое мыло, обменивали все это на сыр из молока буйволиц, желтую паприку, водку, покупали что-нибудь на память, ковры, тканые покрывала, блузки с национальным узором.

Пейзажи, что бы это значило, посмеивались люди в долине. Как можно об этом говорить, словно у них — там — они отсутствовали? Для Льва пейзаж был чем-то таким, что запечатлелось в тебе, что всегда с тобой. Ферри же, наоборот, утверждал, что его больше ничего не связывает с этой страной. Он хотел только одного: покинуть ее.

Господи, сделай так, чтобы мы получили паспорта — в то время среди немцев в стране это была самая расхожая молитва.

Пора, сказала его мать в предпоследний день побывки. Лиз нерешительно передвигалась по комнате, брала в руки то одно, то другое, пока он не догадался, что она хотела услышать.

— Мама, я буду осторожен.

— Прости, что прошу об этом. Но, — она сделала паузу, — никому другому такое нельзя доверить.

— Знаю, — сказал Лев.

Дорин сейчас, когда он добивается большей квартиры, не захотел бы рисковать, а Валеа, пожалуй, завез бы Ферри прямиком в полицию.

— Одно место в грузовике еще свободно, — сказала Лиз.

— Для тебя?

— Я не уеду.

— Почему?

— Это место связано с твоим отцом. Не хочу потерять его еще раз.

Пока Лев раздумывал, не относится ли это и к нему самому, в комнату проскользнул Халил. Он дал себя погладить, а потом выбежал наружу. Всегда полагалось искать знаки, любит ли тебя животное, или ты только уговариваешь себя в его привязанности.

— А ты?

— У меня здесь тоже кое-что есть, — ответил Лев.

Ферри не взял с собой никакой поклажи.

— Вот так, здороваешься с соседями, запираешь мастерскую, моешь посуду и знаешь, что все это происходит в последний раз, — сказал он.

Была чашка, которую он любил, из тонкого фарфора, с золотым ободком, — вероятно, из чайного сервиза его матери, он ее особенно тщательно вытирал и ставил в шкаф. В шкаф, который он уже никогда больше не откроет.

— Разве это не смешно? — Ферри выдавливал из себя улыбку. — Чашка говорит мне то, что мне самому следовало понять давным-давно.

Задолго до этого он принялся — всякий раз, когда приезжал из Шессбурга в гости, — что-нибудь оставлять у дочери, вещи, с которыми не хотел разлучаться: вышитые салфетки и наволочки жены, сервиз из императорских и королевских времен, письма, книги.

Лев просматривал фотоальбомы вместе со своей матерью: фотографии класса Льва, Ферри с дочерью на горном курорте Пельтиниш в Карпатах, Лев с Ферри под колоннадой в Бузиаше, фотографии его крещения, конфирмации его матери, дед в униформе… Лев удержал эту страницу, спросил у матери, почему зачернено одно место на воротнике. Это место она девочкой зачернила, сказала Лиз, стыдилась, что ее отец служил в войсках СС.

Путь лежал по ночным дорогам в сторону Запада. Ферри курил, ветер трепал его волосы. При каждой вспышке фар в зеркале заднего вида Лев напрягался. Кто же поедет в такую пору, если совесть чиста? Он уже не понимал. Всякое движение было притворством.

Водить машину его научил Имре, они однажды целый день ездили по горам и долинам, ему приходилось парковаться и передвигаться на задней передаче по насыпи, потом Имре дал ему канистру бензина, и он с ходу сдал экзамен по вождению. Имре и сейчас раздобыл бензин, и у Льва сразу возникло чувство, что его друг о чем-то догадывался.

В какой-то момент дед потребовал передышку. Лев съехал на проселочную дорогу, заглушил мотор. Ферри скрылся в темноте, и Лев не спускал глаз с этой темноты, пока дед оттуда не появился. Мужчина, который снова садился в машину, выглядел растерянным, как будто заблудился.

— А ты хорошо подумал? — спросил его Ферри.

Лев кивнул и потом перевел этот кивок в слова, потому что ему стало ясно, что дед этого не понимает.

— Сколько тебе еще осталось служить?

— Год.

Действительно ли он хочет подарить им год своей жизни.

Почему же подарить, он же будет при этом жить, сказал Лев. Немного свободы есть и здесь.

Свобода либо существует сполна, либо ее вовсе нет, ответил Ферри.

Когда в час ночи они добрались до уединенной парковки, она оказалась заперта.

— И что теперь? — Ферри пытался говорить спокойно, но у него не получалось.

— Поедем дальше, — решил Лев. — Если водитель умный, он так и поступит. Что ему остается делать?

— Повернуть назад, например. Деньги-то его фирма в Германии уже припрятала.

Через десять минут пути обнаружилась другая парковка.

Теперь нужно было ждать и надеяться на отсутствие полицейского рейда.

Не предупреждая, Ферри вышел, чтобы спрятаться в ближайшем подлеске. Открыв дверцу машины, он помедлил. У Льва появилось желание выйти, обнять его, удержать от этого шага, но Ферри уже скрылся.

Он опустил стекла. Далекий шум мотора, вой зверя, шорох акаций. Знакомые звуки и шумы, чуть приглушенные, не вполне предсказуемые. Поэтому возникло ощущение отдаленности, дистанцированности. Даль, которую он мог преодолеть. И ему уже никогда не придется спускаться в туннель. Останется только очередная машина, брошенная на парковке; полицейские, обыскивающие двор, смущенное неведение братьев, упорная ложь матери — и он: пребывающий давно уже в другом месте, давно исчезнувший; воспоминание о сброшенной, как шкура, жизни будет все бледнее, все нереальнее, он чувствовал это уже теперь. Стеклянный, плотно подогнанный мир был подобен сну, и это представление захватило его; опьянение, в котором открывается чужая бездна. Его желудок сжался в горячий ком. Разум и тело расходились в разные стороны, и ему потребовались все силы, чтобы снова свести их воедино.

Он распахнул дверцу, и в этот момент на парковку свернул грузовик. Сколько же времени прошло?

Не так много.

Лев подчеркнуто небрежно захлопнул дверцу машины.

Водитель вышел, испытующе посмотрел ему в лицо.

Когда Лев кивнул, мужчина спросил по-немецки, сколько человек поедут с ним.

— Один, — сказал Лев и свистнул, подал условленный знак.

Они долго не будут знать, все ли прошло хорошо. Удалось ли тому грузовику перебраться через границу, выдержали ли нервы у пассажиров-зайцев в тайнике между кузовом и водительской кабиной? Ограничились ли пограничники только проверкой документов или стали потрошить?

С каждым километром Лев чувствовал, как увеличивается дистанция между ним и его дедом и окончательным становится это прощание. Когда еще они теперь увидят друг друга? Стоило ли то, что Ферри надеялся найти, заслуживающим разлуки с семьей?

Обратный путь затянулся. Лев заметил, что кто-то его преследует. Он ехал осмотрительно, не слишком медленно, не слишком быстро. Огляделся внутри машины Ферри. Ничего такого, что могло бы его выдать. Только он сам.

Автомобиль обогнал его, замедлился, заставил и его сбросить скорость, пока они не остановились посреди деревни.

Вышел полицейский.

Страх пронзил тело Льва как тупой удар. Он опустил стекло, получил приказ выйти. Снова обнаружил себя на дороге, рядом со своей машиной, не понимающим, что он тут делает.

Ему пришлось показать свои документы, у него спросили, куда он едет.

— Домой.

Как сладко это прозвучало.

От друзей, он едет от друзей. У него отпуск из армии, завтра он должен вернуться в часть, сказал он и удивился, насколько гладким ему удается этот небрежный тон.

Полицейский, худой мужчина с усами, спросил, где он проходит службу. Когда Лев ему сказал, тот рассмеялся, участливо похлопал его по плечу и отпустил восвояси.

Низко плывущие тучи. Словно море, под которое можно поднырнуть.

Като была завернута в непроницаемую тишину.

На всякий случай молчал и Лев. А почему, собственно, когда женщина молчит, всегда возникает чувство, что это имеет какое-то отношение к тебе?

Дальше вниз по течению, на том месте, где Иза становится спокойнее, они сели. Като прихватила баночку меда, из которой они по очереди черпали ложечкой. У него перехватило дыхание, когда она достала из своей папки картинку. В первый момент он подумал, что она взяла ее в церкви, так правдоподобно выглядела Мария. Лев удивился, какой прозрачной кажется ее кожа, улыбка, складки бледно-голубого одеяния, посмотрел на руки Като, заметив под ногтями остатки краски, и боролся со своими противоречивыми чувствами. Под руководством Камиля она совершила настоящий прорыв. Почему он не мог от нее этого ожидать?

Очень осторожно вернул ей картинку, вложив в этот жест все свое восхищение.

— Когда ты снова приедешь? — спросила Като.

Он сказал, что не знает, и подумал, что ему следовало бы успеть сбежать из туннеля до грядущей зимы. Они еще никогда так надолго не разлучались, как в этом году, и Лев успокаивал себя, вопреки всему, тем, что теперь у нее есть Милена и Камиль. Сможет ли Камиль добыть водительские права для его шефа? Кто-нибудь из тех, кто добывает для Като краски, ему поможет. Кто-нибудь, за кем уже наблюдают, знает нужных людей.

— Когда дедушка умер, — сказал Лев, — семья собралась в горнице, пришли соседи, друзья, знакомые, полдеревни, пили водку, окружили покойника. Нас, детей, трижды обвели вокруг гроба. Дедушку нарядили в его лучший костюм, нижняя челюсть его провалилась, потому что никто не мог найти его зубной протез. И казалось, что его тело с каждым обходом становилось все меньше.

В какой-то момент он больше не хотел заходить в горницу с покойником, плакал, умолял. Буника сняла башмаки и носки своего мужа и заставляла его трогать пальцы на ногах покойника. Это, мол, необходимо, чтобы смерть его пощадила, чтобы знала, тот уже не живет под этой крышей. Лев до сих пор помнил ощущение влажного холода, голубоватые ногти, потрескавшиеся пятки.

— Как мне кажется порой, все, что мы делаем, — это попытка перехитрить смерть. Думаешь, она понимает наши знаки? Ей есть дело до наших манипуляций?

— Мы еще пока здесь, — сказала Като.

— Мы пока здесь.