До палатки лекарей было шагов двести через весь палаточный лагерь, и эти двести шагов оказались отдельным испытанием, но не для ног, а скорее для моего спокойствия. Лагерь к позднему вечеру ещё не спал. У костров сидели чужие команды, за которыми приглядывали наставники у своих палаток, обслуга таскала воду и котлы, и все они — все до единого — провожали меня глазами. Разговоры стихали шагов за пять до меня и возобновлялись шагов через пять после, уже тише и заинтересованнее. Я шёл сквозь этот коридор чужого шёпота и читал его без всякого дара: вот он, тот самый смертник, который вызвал барона Крампфа и его племянника разом.

Плевать. Пусть все ставят на барона, но я заберу жизнь этого ублюдка. Чем ниже меня ценят, тем проще мне будет угробить эту жирную свинью.

— Далеко собрался, Доу?

Хант отклеился от тени между палатками так буднично, будто всё это время был частью темноты и просто решил обрасти телом. Незажжённая сигарета привычно каталась в углу его рта. Я остановился, и от наставника пахнуло дымом чужих костров и терпением. Увидев, что я остановился, он чиркнул зажигалкой и сделал большую затяжку.

— К Алисе.

— Правильно, парень. Так и должен действовать командир. И будь уверен, что всё твоё поведение фиксируется. — Он кивнул, но с места не сдвинулся, перегораживая тропу. — Нам нужно поговорить пару минут, Алекс. С Алисой сейчас Дэмион, так что она потерпит твоё отсутствие ещё немного.

Я молча ждал, чуть наклонив голову, и мне было интересно, что он хочет до меня донести. Хант умел говорить быстро, когда хотел, но сейчас он не торопился, разглядывая меня, как оружейник разглядывает клинок после боя: нет ли трещины под кровью.

— Я смотрю, дуэльный кодекс тебе пригодился, — сказал он наконец.

— Пригодился, спасибо за этот совет, наставник. Вы знали, что так повернётся?

— Я знал, что с твоим языком и твоей удачей тебя рано или поздно вызовут. — Сигарета переехала в другой угол рта. — Не знал, что ты за один день соберёшь полный комплект: дядю, племянника и внимание всех, кого стоило бы обходить по дуге. — Он помолчал. — Про барона запомни главное. Отто Крампф — это тебе не дуэлянт в белых перчатках, он охотник за головами. Людскими в том числе, его лицензия позволяет и такое. Этот жирный боров — не домашняя свинка, а вепрь, способный убить незадачливого охотника даже смертельно раненым. В отличие от племянника, его стихия — телесное усиление, и, к твоему сожалению, его ранг B-, при этом тело накачано зельями и жиром под самую завязку, но под этим жиром — тридцать лет грязной работы. Как рукопашник он средний, так что он не будет с тобой фехтовать на одиночных ударах, он попытается тебя смять своей мощью и весом, а потом будет тебя ломать. Медленно, с удовольствием, по суставу за раз. Поверь, он не даст тебе сдаться, но и живым не дастся. Рольф — сын его любимой сестры, а ходят слухи, что он её очень любит.

— Спасибо за информацию, я учту.

— Учтёт он. — Хант хмыкнул, и в этом хмыке не было веселья. Он придвинулся на полшага, и голос его упал до того регистра, каким говорят о покойниках и деньгах. — Теперь второе. Я видел твои руки там, внизу. Все видели, но остальные не знают, куда смотреть. А я знаю. — Он выдержал паузу, и сигарета в углу его рта замерла. — Я не спрашиваю, что это было. Заметь. Не спрашиваю. Мне без разницы, что у человека внутри, пока оно работает на мою сторону доски. Но у меня на тебя планы, Доу, длинные планы, и в этих планах ты доживаешь до финала целым. Поэтому один совет, бесплатный. То, что сегодня вылезло, — оно вылезло, когда Алису порвали. Значит, у твоего состояния есть дверь, которая открывается. И эта дверь — твои люди. Кто понял это раньше меня, тот уже знает, куда бить. Мой тебе совет — хорошенько закрой эту дверь. Хромой может веселиться, называя тебя зверем, но мы оба знаем, что внутри тебя живёт не зверь, а что-то, о чём я не хочу знать. Так что запри эту дверь на все засовы или хотя бы поставь за ней что-нибудь тяжёлое. Я бы обучил тебя ментальным техникам, но времени слишком мало. Те, кто вживляли тебе мнемопакет, слишком переборщили.

Он отступил в сторону, освобождая тропу, и уже в спину мне добавил обычным своим голосом, будто мы обсуждали расписание тренировок:

— Завтра в девять будут объявлять регламент следующего тура, так что не опаздывай. И, Доу… — Я обернулся. Хант улыбался своей хищной улыбкой, от которой у чужих наставников портилось пищеварение. — Сто баллов отрыва. Я в тебе не ошибся.

Вот и весь Хант. Другой наставник обнял бы, третий отчитал, четвёртый полез с расспросами. Этот выдал разведсводку по врагу, ткнул пальцем в мою главную уязвимость, напомнил, что я ценный актив, и ушёл довольный. Честная сделка честного дельца. Почему-то от этого было спокойнее, чем от любых объятий.

У палатки лекарей горел фонарь, специально сделанный на тёплый свет, чтобы пациентам было комфортнее. Внутри пахло так, как пахнет во всех лекарских палатках всех миров: сушёные травы поверх крови, спирт поверх страха. Четыре койки, три пустые. На четвёртой, у дальней стенки, лежала маленькая фигурка с перебинтованным лицом, и рядом на табурете сидел Дэмион — прямой, как палка, с лицом человека, который держит осаду четвёртый час и сдаваться не планирует.

Кайры не было, только дежурная медсестра у входа глянула на меня и узнала. По её лицу пробежала та же смесь любопытства и опаски, что и у всего лагеря. Она молча кивнула: можно заходить.

— Она просыпалась дважды, — тихо доложил Дэмион, не вставая. — Первый раз почти сразу, как сняли стазис. Второй — час назад. Медсестра говорит, что это правильно, сон теперь обычный, и она восстанавливается. — Он замялся, что для Кросса было явлением редким, как снег летом. — Она спрашивала, где ты.

— А ты?

— Сказал — забирает нашу добычу. Она улыбнулась и сказала: похоже на него. — Дэмион поднялся, уступая табурет, и в движении его была вся усталость этого дня разом. — Я подышу. Пять минут.

Он вышел, а я сел на его место, ещё тёплое, и несколько минут просто смотрел, как она дышит — ровно и глубоко. Живая. Повязка на глазах лежала аккуратной белой полосой, из-под неё к вискам уходили тонкие следы заживляющей мази, и в тёплом свете фонаря лицо её казалось спокойным, почти взрослым. Во сне люди старше. Особенно те, кому пришлось резко повзрослеть.

Она почувствовала меня раньше, чем я решил, будить её или нет: дыхание сбилось, пальцы шевельнулись поверх одеяла, и голова повернулась на звук — точно на меня, без единой ошибки.

— Мертвец, — сказала она хрипло. Не спросила, констатировала, что меня уже радовало.

— Как узнала?

— Ты сидишь тише всех. — Она слабо усмехнулась уголком рта. — Дэмион дышит как загнанный, у Эйры позвоночник скрипит от прямоты, Лина ёрзает. А ты сидишь, как… как выключенный. Пришлось учиться слушать. Делать-то больше нечего.

Начало было бодрое, но я слышал, что бодрость эта — обёртка, и под обёрткой натянута струна. Я взял её ладонь — маленькую, сухую, горячую после стазиса — и струна задрожала.

— Алекс. — Голос упал до шёпота, и вся напускная взрослость слезла с него, как краска. — Я вас всех подвела?

— Нет. Ты сделала всё, что смогла.

Она усмехнулась — криво, одними губами, и от этой усмешки на перебинтованном лице у меня внутри что-то повернулось.

— Но этого было мало. Ведь так?

Вот он и наступил, тот самый момент, когда полагалось соврать. Погладить по голове, сказать «что ты, что ты, ты умница» — и оставить её наедине с этой ложью, которую она распотрошит за полночи, потому что Зрящую не обманешь даже слепую. Жалость — это яд с отложенным действием. Я такого добра не держу.

— Хочешь услышать, что ты могла больше? — спросил я ровно. — Да. Могла. Но у нас не было времени подготовить тебя лучше. В тех условиях, что были, ты сделала максимум. Ты крикнула про пролом раньше, чем его увидели все остальные. Твои ложные силуэты купили Эйре и Лине те секунды, на которые их не хватило бы. Ты работала до последнего мгновения, пока тварь не сбила тебя с ног. Это не «подвела». Это называется — воевала.

Она молчала. Пальцы в моей ладони сжались и разжались.

— А теперь я балласт, — сказала она тихо и очень спокойно, и это спокойствие было хуже слёз. — Который мешает команде.

И вот тут я улыбнулся. По-настоящему, хищно, так, как улыбаюсь перед хорошей дракой, — и пусть она не видела этой улыбки, но я знал: услышит. Такие вещи слышны в голосе лучше, чем видны.

— Напомни-ка мне, Морок, — сказал я, — разве с открытыми глазами у тебя выше результативность по предвидению?

Пауза вышла долгой, и я почти слышал, как под повязкой распахнулись бы глаза, если бы могли.

— Что?

— Простой вопрос. На жеребьёвке ты вытянула белый камень из чаши — с закрытыми глазами, даром, чистой работой Зрящей, и весь зал купился на слепого котёнка. Удары ты видишь раньше, чем они рождаются, — глазами? Нет. Тем, что глубже глаз. Пролом сегодня ты почуяла спиной. Меня сейчас узнала по тишине. — Я наклонился ближе. — Твой дар никогда не жил в глазах, девочка. Глаза были костылём, на который ты опиралась, вместо того чтобы учиться ходить, а теперь костыль забрали. Больно? Больно. Но знаешь, что я вижу с точки зрения наставника? Что у меня появился ученик, которого больше ничто не отвлекает.

— Ты… — Голос у неё сорвался, и она сглотнула. — Ты сейчас серьёзно? Это не… не утешение такое?

— Я похож на человека, который утешает?

— Нет, — честно сказала она, и сквозь дрожь в голосе впервые пробилось что-то живое. — Ты похож на человека, который сейчас скажет, что тренировки с завтрашнего дня.

— С послезавтрашнего. Завтра регламент, и Кайра тебя не отпустит. — Я позволил себе усмешку. — А с послезавтрашнего будем учиться заново: слушать шаг, дыхание, воздух, чуять намерение до того, как оно станет движением. Я читал о бойцах, которые дрались с повязкой на глазах против пятерых зрячих — и зрячих потом хоронили. Не потому, что глаза не нужны, а потому, что научившийся обходиться без них начинает видеть больше всех.

— Пятерых, — повторила она. В голосе, ещё мокром, уже проклюнулся тот самый азарт, за который я когда-то и взял её в команду. — Врёшь ведь.

— Проверишь. Лет через пять.

Она засмеялась — коротко, сквозь нос, тут же охнула, потому что смеяться с животом ей было рано, — и заплакала. Сразу после смеха, без перехода, тихо и наконец-то по-настоящему. Я сидел, держал её ладонь и не мешал. Это были правильные слёзы. Не те, что разъедают, а те, что промывают рану. Целитель отличает.

Когда слёзы кончились, она уже почти спала — стазис берёт своё, тело добирает украденное. Пальцы её ослабли в моей ладони, дыхание выровнялось, и я уже собрался вставать, когда она пробормотала — на самой границе сна, тем бесцветным голосом, каким говорят не люди, а их дар:

— От тебя две тени, Мертвец. Одна твоя. Вторая — холодная и смотрит.

И уснула, а я сидел не шевелясь, наверное, ещё с минуту. В палатке пахло травами и спиртом, фонарь давал тёплый охристый свет, где-то снаружи переговаривалась смена егерей — мир был обычным, будничным, сонным. А у меня по хребту, между лопаток, медленно полз холод. Зрячей она видела чужие удары. Слепая — начала видеть чужие тени куда ярче. Что означало смену канала, на более глубокий.

И первым, что он разглядел на новой глубине, оказался мой жилец.

Спи, девочка. Об этом мы поговорим не сейчас. И желательно — никогда.

Дэмион ждал снаружи, у входа, и по его лицу было ясно, что пять минут он честно отстоял тут, а не подслушивал. Я кивнул ему на палатку — твоя вахта — и он скользнул внутрь молча, как заступают на пост.

А в трёх шагах от палатки, в тени между растяжками, стояла Эйра.

Она явно ждала именно меня. И стояла, судя по росе на растяжке рядом с её плечом, уже давно. Лицо у неё было собранное, командирское, то самое, с каким она разбирает чужие ошибки на тренировках. Я остановился и мысленно хмыкнул: гнойник сам пришёл вскрываться. Уважаю, хоть и не вовремя, но так будет даже лучше.

— Как она? — спросила Эйра. — Медсестра сказала зайти позже.

— Хреново, но будет работать. Дар цел, характер тоже. Остальное нарастим и прикроем в случае чего. Я перед ней виноват, что не оценил вероятность подобной ситуации.

— Ты прав и не прав одновременно, Алекс, но это мы обсудим потом. Хорошо, что ей лучше. — Она кивнула и посмотрела мне прямо в глаза, не мигая. — Теперь о важном. Я не буду спрашивать сегодня. Ты стоишь на ногах из чистого упрямства, а такие разговоры не ведут с полумёртвыми. Но завтра, после оглашения правил, ты расскажешь мне, что это было. Не всё — я понимаю, что всего не бывает. Но достаточно, чтобы я знала, как строить бой, если это случится снова, и что это было. Не как другу расскажешь, а как партнёру, с которым ты заключил сделку. Или как командному звену, которое сегодня чуть не легло из-за того, чего мы не знали.

Она не угрожала. Она ставила условия — спокойно, взвешенно, как ставит их человек, который уже решил, что сделает при любом ответе. Семья Чен явно растила её для власти, и сейчас эта выучка смотрела на меня в упор.

— Завтра после оглашения мы всё обсудим, — согласился я. — Протокол на такие случаи напишем вместе, партнёр.

Что-то в её лице дрогнуло — она готовилась к бою, а получила капитуляцию на своих условиях, и теперь не знала, куда девать заготовленные аргументы. Она кивнула, развернулась и ушла в темноту прямая, как клинок, бросив мне напоследок:

— Договорились, партнёр. И тебе стоит отдохнуть.

Одним нарывом меньше, и это обошлось куда дешевле, чем я думал.

До своей палатки я не дошёл.

— Господин Доу! — Молоденький егерь вынырнул из темноты, запыхавшийся, с фонарём. — Вас спрашивают. У ворот лагеря.