Барон дёрнулся возразить, но наткнулся на взгляд графа и промолчал. Судя по тому, что я видел, это было очень умное решение с его стороны. Возможно, первое за сегодня.

Стоило прозвучать его приказу, как люди тут же начали действовать. Егеря потянулись к проходам, а наставники — к своим командам. Хант кивнул мне и указал подбородком на выход из разлома. Я же смотрел на то, как целительница как раз закончила с лицом Алисы и теперь быстро, профессионально осматривала живот — я видел, как она удовлетворённо кивнула своим мыслям. Моя Зрящая была в надёжных руках, и это освобождало мои собственные для того дела, которое здесь, кроме меня, никто делать не собирался.

Я повернулся к графу и склонил голову, прося разрешения обратиться. Он поймал моё движение — этот человек, кажется, ловил всё, что происходило вокруг, и это стоило запомнить, — и коротко повёл кистью: говори.

— Господин граф. — Все, кто ещё оставался поблизости, обернулись на мой голос, как на выстрел. — Прошу прощения. При всём уважении — охота, может, и закончена. Но мы ещё не взяли добычу с тварей, которых убили. — Я кивнул на разрубленные, обугленные тьмой туши серпокрылов. — Правила считают вес добытых ядер. Эти твари были убиты нами, и не наша вина, что нам не дали забрать свою законную добычу. Мы победили этих тварей честно и при свидетелях. Прошу позволить мне забрать их ядра и учесть их при оценке трофеев.

На секунду повисла абсолютная тишина, а потом клыкастый оборотень захохотал так, что с краёв разлома посыпалась мелкая каменная крошка.

— Нет, вы это слышали⁈ — Он утирал слёзы тыльной стороной ладони. — Стоит по локоть в чужой крови. Только что огрёб две дуэли разом, с дядей и племянничком. Едва не устроил тут такое, о чём лучше не поминать к ночи. А думает — о добыче! О ядрах думает! — Он повернулся к графу, всё ещё посмеиваясь. — Настоящий вожак, господин, я вам сразу сказал. Стаю накормить — первое дело, а всё остальное подождёт.

Граф посмотрел на меня долгим, очень внимательным взглядом, и я так и не разобрал, чего в этом взгляде было больше — раздражения или чего-то, подозрительно похожего на уважение.

— Берите свою добычу, господин Доу, — сказал он наконец. — И уходите. На этом всё.

Я коротко поклонился и пошёл через чашу к своим.

Идти было недалеко, шагов тридцать, но каждый из них давался с трудом: тело, выжатое срывом и светом, честно сообщало обо всех счетах, которые собиралось мне выставить. Колени отзывались на неровности пола, надорванные плечи ныли под коркой чужой крови, а ядро в груди висело полупустым бурдюком. Чёрное солнце, поглощающее энергию разлома, после выплеска света делало это крайне неохотно и сейчас, несмотря на насыщение энергией от убийств, ощущалось выскобленным дочиста тем, что через него прогнали и я, и Владыка Металла. Я шёл и латал себя на ходу, тонкими нитями, по чуть-чуть, как штопают одежду, которую нельзя снять. Люди расступались, и это было скорее не из вежливости, а из того древнего чувства, которое заставляет обходить стороной место, где только что било молнией. Да, граф прилюдно сказал, что я был в своём праве, но для большинства я был смертником. Никто не верил, что я смогу пережить схватку с бароном.

Возле Алисы я опустился на колени и первые несколько секунд просто смотрел.

Она лежала на расстеленном плаще целительницы, маленькая, с перебинтованным лицом, и не дышала — вернее, дышала так редко и неглубоко, что неопытный глаз решил бы худшее. Один вдох на дюжину обычных. Кожа восковая, ровная, без испарины. Веки неподвижны совсем — ни дрожи, ни движения зрачков под ними. Я взял её запястье: пульс был, но далёкий, редкий, размеренный, как капель в глубокой пещере.

Её погрузили в стазис — глубокое целительское замедление, при котором тело почти останавливается и перестаёт тратить себя на боль, страх и лишнюю работу. В Небесной Империи мы звали это «сном нефритовой куклы» и применяли, когда раненого нужно было везти далеко, а рана не терпела тряски. Тонкая работа. Опасная, если руки кривые: чуть пережмёшь — и человек не проснётся, чуть недожмёшь — и всё без толку, боль прогрызёт замедление насквозь. Здесь пережато не было.

Замедление лежало на Алисе ровно, как хорошо подогнанная одежда, все контуры дыхания и сердца выведены с запасом, узлы закреплены не на силе, а на самой её крови. Работа мастера. Я провёл ладонью над её лицом, не касаясь, и аккуратно считал технику. Совершенно другая манера работы, но выполнена с тем мастерством, на которое моё текущее тело попросту не способно. Дэмион всё так же держал Алису за руку и был в состоянии, близком к боксёрской грогги.

— Она сейчас не чувствует боли, если вы об этом, — начала мне объяснять целительница. Логичное дело для хорошего врача, который видит, что о его пациенте беспокоятся близкие.

Кайра стояла по ту сторону плаща — я и не услышал, как она подошла. Вблизи она оказалась моложе, чем виделась издали, и уставшей сильнее, чем позволяла себе показывать: под глазами лежали тени, какие не спрячешь, а пальцы она держала чуть согнутыми, характерно, как держат их целители после долгой тонкой работы, когда суставы гудят. Не сказать, что у неё было сильное ядро, скорей всего С ранга, но техника работы была на высоте.

— Я слышала распоряжение его светлости. — Она кивнула туда, где за нашими спинами граф что-то негромко выговаривал наставникам. — Лечение вашей подруги — моя работа, за счёт его светлости, от начала и до конца. Стазис я положила для подъёма наверх: носилки, ступени, тряска — глазам сейчас ничего этого не нужно. Наверху сниму, осмотрю ещё раз в нормальном свете и займусь как положено. — Она помолчала и добавила проще: — Я взялась, значит, доведу до конца. Я не бросаю начатое.

— Я вижу, — сказал я. И это была правда: я видел. По стазису, по швам на животе, по тому, как были уложены повязки на глазах — не туго, с окнами для оттока. — Шов на животе — послойный, внутренний?

— Послойный. — Она не удивилась вопросу. — Рассосётся сам, снимать ничего не нужно. Мышцу я подняла и сшила отдельно, будет тянуть недели две, потом перестанет. С учётом её возраста шрама не будет. — Она чуть склонила голову набок, разглядывая меня уже открыто. — Вас ведь учили целительским практикам. Я видела, как вы латали себе плечи на бегу. Очень грубо, в четыре стежка вместо восьми, но по делу и вслепую. Так штопают себя те, кого учили работать под ударами. Вас учил кто-то из военных медиков? Такое не проходят в школе или академии.

— Можно сказать и так, — согласился я, вспоминая и мысленно низко кланяясь тем, кто меня учил, от старика шамана до мастеров демонических сект, чьё лечение было больше похоже на пытки, но при этом было крайне эффективным.

Она ждала продолжения, но я не продолжил. Она приняла это спокойно, как принимают закрытую дверь люди, у которых своих закрытых дверей достаточно. По ощущениям, исходящим от неё, она меня изучала, и, похоже, ей нравилось то, что она видела.

— Что ж. Тогда говорю как потенциальному коллеге, без лишних сантиментов и надежд. — Голос у неё сменился на рабочий и стал по-деловому сухим. — Живот вообще не проблема. Тут всё чисто, внутренние органы не задеты, тварь взяла кожу и мышцу, а вот с глазами гораздо хуже. Удар прошёл наискось через оба и глубоко. Я вернула то, что возвращается сразу: свет она различает, тени тоже, крупное движение увидит. Дальше зрение будет прирастать само, медленно, месяцами, и я буду это прирастание вести. Но до конца… — Она качнула головой, и в этом коротком жесте было больше честности, чем в иных клятвах. — До конца не обещаю. Для полного восстановления нужен кто-то посильнее меня, и это работа на годы. Я говорю вам это сразу, чтобы вы не строили ложных надежд и не давали их ей.

— Я понял. — Горло было сухим, и слова шли тяжело. — Спасибо. В текущей ситуации вы сделали куда больше, чем смог бы сделать я. За мной должок.

— Я принимаю ваш долг. — Она позволила себе слабую усмешку, первую за весь разговор. — А теперь позвольте совет. Вы стоите на ногах из упрямства, коллега, ваше ядро я отсюда слышу — оно звенит пустотой. Идите за своими трофеями, пока упрямство держит. А когда турнир закончится и осядет пыль — найдёте меня при академии. Спросите лекаря Кайру. — Она уловила моё движение бровью и усмехнулась чуть шире: — Да, его светлость любезно представил меня за меня, что экономит время на глупые условности. Меня найдут, я предупрежу привратников.

Она отвернулась к Алисе, и разговор был окончен так же ровно, как вёлся. Я поднялся с колен и поймал за плечо Дэмиона, который всё это время держал Алису за руку, слушая каждое слово и делая вид, что не слушает.

— Дэмион. Будь с ней, сейчас ей нужен кто-то, кто присмотрит из наших. Найди нас после того, как её устроят. Трофеи я заберу сам.

Он посмотрел на меня, и в его коротком взгляде, в котором глубоко на дне ещё плавала сажа от сошедшей тьмы, появилась благодарность за понимание. Он молча кивнул. Ему не нужно было объяснять, что я только что подарил ему право быть там, где он всё равно был бы, только теперь без необходимости придумывать себе оправдание. Подошли двое носильщиков с жёсткими носилками, и Кайра руководила погрузкой сама: как поднять, как держать наклон, куда не давить. Дэмион пристроился слева от носилок, положив ладонь на край. Скорее не помогал нести, просто держался за них, как держатся за борт лодки, и маленькая процессия двинулась к выходу из чаши.

Я смотрел им вслед, пока они не скрылись в проходе, а потом повернулся к оставшимся. Эйра и Лина всё ещё стояли у обломков ледяной стены, но уже не такие белые: молодость берёт своё быстро, даже после такого. Я подошёл, и обе подобрались, разом, одинаковым движением, и от этой одинаковости у меня внутри опять царапнуло: так подбираются не при товарище. Так подбираются при том, кого не до конца понимают.

Тоже всё на потом. Сейчас надо решить другую задачу.

— Эйра. Лина. — Я говорил ровно и по-рабочему, потому что рабочий тон — лучшее лекарство от лишних мыслей, и не только у меня. — Начинайте официальную процедуру. Заявите егерям трофей: гнездо серпокрылов, восемь особей с вожаком, плюс всё, что взято по дороге. Пусть фиксируют при свидетелях, пока свидетелей тут целая ярмарка. Взвешивание наверху, при вас обеих. Я пока вырежу ядра.

— Нужна помощь с этим? — Лина покосилась на туши.

— Я справлюсь сам. Спасибо. — Я чуть смягчил голос. — Это быстрее, чем объяснять, как правильно. И потом, Колючка, ты же не хочешь по локоть в это лезть.

— Вот уж нет, — искренне сказала она, и на секунду сквозь всю накопленную жуть в ней проглянула прежняя Лина. Уже хорошо. Уже заживёт.

Эйра не сказала ничего. Она смотрела на меня, и я видел, как в ней собираются слова. Много слов, целая заготовленная речь, что-то про сегодняшнее, про то, что она видела, про то, что она теперь обязана спросить как командир и боится спрашивать как человек. Губы её приоткрылись. Я ждал.

Она закрыла рот, коротко кивнула — «принято» — развернулась и пошла к егерям, прямая, как клинок, и только пальцы на ходу сжались и разжались, выдавая цену этой прямоты.

Не сегодня, значит. Но скоро. Такие разговоры не рассасываются, как хорошо наложенные швы. Они прорываются, как застарелые гнойники, так что нужно будет поговорить в удобный для меня момент. Гнойники надо вскрывать и чистить.

Я взял нож и пошёл к тушам.

Работа была знакомая до скуки, и слава Небу, что знакомая: рукам было чем заняться, и голова, привязанная к рукам, тоже занялась делом вместо того, чтобы жевать сегодняшний день по кругу. Серпокрыл вскрывается от грудины, ядро сидит глубоко, под связкой у самого хребта, — у рядовых оно мелкое, мутное, копеечное, и я выщёлкивал их одно за другим больше для порядка, чем для веса. Туши, разрубленные Дэмионом, приходилось собирать по половинам; те, что обуглила его тьма, воняли палёным пером так, что слезились глаза. Я резал, выщёлкивал, складывал. Восемь ядер приличного качества, вожак был девятым, и вот тут я не торопился.

Его ядро я почувствовал ещё до того, как вскрыл грудину, — оно отозвалось моему чутью глухо и плотно, как отзывается полный кувшин, если щёлкнуть по нему ногтем, среди пустых. Я вырезал его аккуратно, со всей связкой, очистил и поднял к свету. Тёмное, тяжёлое, размером с голубиное яйцо, и внутри, если повернуть, медленно перекатывалась тень — так у сильных стайных тварей выглядит то, что делало вожака вожаком. Такое ядро стоило двух десятков рядовых. А то и больше, если найдётся понимающий покупатель.

Я взвесил его на ладони и подумал, что цена этому ядру — глаза Алисы, и никакой понимающий покупатель этого в цену не включит. Зато эту цену я возьму и с дяди, и с племянника.

Наверх я поднимался одним из последних. Позже меня шли лишь трое из егерей. И этот подъём дался мне куда дороже, чем хотелось бы: на середине лестницы, вырубленной в камне, меня на мгновение повело, и мне пришлось постоять, держась за стену и пережидая, пока мир перестанет плыть. Обожжённое светом кадавр-ядро слишком медленно восстанавливалось даже при избытке энергии разлома, и теперь мне приходилось ощущать разницу между мной и разломом почти как любому нормальному практику. Ничего, я уже ощущал, как начали работать регенеративные способности, и скоро я буду в норме.

Точка выхода из разлома оказалась оцеплена и обустроена: навесы, столы егерской службы, большие весы на треногах — тяжёлые, бронзовые, с гирями, каждую из которых поднимали двумя руками. Возле весов уже стояли наши: Эйра с бумагами, Лина с рюкзаком Алисы, снятым с носилок, и разложенная на холстине добыча — ядра дремоклювов, плотные, «спящие», тускло отблёскивающие; чужие ядра из схрона; мелочь с дороги. Егерь с костяной табличкой пересчитывал, второй записывал, третий взвешивал, объявляя вслух, и вокруг, за оцеплением, плотнела толпа — участники, наставники, зеваки из обслуги. Слухи здесь бегали быстрее серпокрылов.

Я вывалил на холстину ядра — восемь мелких и одно тяжёлое. Егерь с табличкой присвистнул, не удержавшись от такого зрелища, а потом покосился на старшего и снова взял себя в руки, продолжая делать замеры.

Дальше было взвешивание, и я стоял рядом, смотрел на гири и слушал вполуха. Всё, чего мне хотелось, — это чтобы бронзовая чаша поскорее перестала качаться, чтобы цифры записали, бумаги подписали, и чтобы можно было наконец уйти туда, куда унесли носилки. Тело держалось на упрямстве, как и сказала Кайра, а упрямство — топливо конечное.

— … итоговый вес засчитан, — гудел старший егерь. — Заверено, внесено. Сорок седьмая школа, распишитесь.

Эйра расписалась. Толпа за оцеплением зашумела — цифру расслышали, и цифра пошла гулять по рядам, обрастая по дороге. Я уже повернулся уходить, когда шум стих разом, как обрубленный.

К весам вышел ректор.

Он двигался так, как двигается по-настоящему опасный боец. Лёгкий, чуть ленивый шаг, и толпа раздалась перед ним шире, чем расступалась перед графом. Графа здесь боялись как власть. Этого — как погоду: не обижается, не гневается, просто может убить.

— Дамы и господа, участники и наставники. — Голос у него оказался поставленный, звучный, привыкший к залам побольше этого пятачка. — Пользуясь тем, что первая охота завершена и трофеи основных претендентов заверены, объявляю текущее положение общего зачёта. Слушайте и делайте выводы, у вас ещё будет время их применить.

Он говорил, а я стоял и ловил себя на том, что смотрю не на него, а на проход между навесами, куда четверть часа назад унесли носилки. Слова долетали кусками, как долетает чужой разговор через стену.

— … на пятой строке — двадцать третья школа… — Мозг автоматом отметил, что это школа нашей тёмной лошадки Нортона. — … достойный результат для второго потока…

Проход между навесами был пуст. Значит, уже в лагере. Значит, Кайра снимает стазис, и Алиса сейчас просыпается в темноте, и хорошо бы Дэмион догадался говорить с ней, когда она начнёт просыпаться, потому что просыпаться в темноте молча — это…

— … на второй строке — третья школа, — голос ректора выделил слова, и толпа загудела. — Команда господина Эшберна показала отличную слаженность и взяла второй результат дня. Поздравляю. Отрыв от третьего места существенный.

Эшберн с дружками стали вторыми. Эйра рядом со мной не шелохнулась, но я почувствовал, как она стала на полтона холоднее. Так лёд потрескивает перед сильным морозом. Её дуэль ждала своего часа так же, как мои две.

— И на первой строке… — Ректор выдержал театральную паузу и обвёл толпу взглядом, в котором плясало откровенное веселье. — Сорок седьмая школа. С отрывом от второго места… — ещё пауза, — … в сто баллов.

Толпа не просто загудела, она разом охнула. И я спиной почувствовал, как сотня взглядов сошлась на нас, на наших спинах, на холстине с ядрами, которую егеря уже убирали. Сто баллов. Я не знал здешней кухни настолько, чтобы перевести это в точную меру, но по тому, как вытянулись лица наставников за оцеплением, мера была понятна и без перевода: такой отрыв нереален. Столько не бывает после первого дня.

— Чудовищный отрыв, — сказал ректор, и было не разобрать, восхищается он или предупреждает. — Господа из остальных школ — у вас есть над чем подумать. Господа из сорок седьмой… — Его взгляд нашёл меня поверх голов, и подведённые глаза сузились в улыбке, в которой поздравления было ровно пополам с насмешкой. — Постарайтесь дожить до финала. С такими цифрами вы теперь — самая большая мишень этого турнира…