У ворот, в конусе света от прожектора, стоял высокий парень в дорожной куртке, и узнал я его раньше, чем разглядел лицо. Слишком уж мало людей в этом мире, которые знали Алекса Доу, могли так стоять. Его можно было узнать по развороту плеч и той особой ленивой стойке, в какой стоят люди, привыкшие, что драка может начаться из любого положения, и не видящие в этом повода напрягаться заранее.

— Привет, Волкодав.

— И тебе не хворать, Мертвец. — Артур Блэкхаунд оскалился в улыбке, которую в столице я видел последний раз, когда он был моим секундантом, и протянул руку. Ладонь у него была сухая и твёрдая, как дубовая доска. — Гляжу, ты уже успел обрасти новостями. О том, что в наших рядах ожидается наглое пополнение, я сообщил ещё перед отъездом. А тут, надо же, наглец из болотного угла стал грозой баронов и любимой темой всех столов от лагеря до города. Боюсь даже представить, что будет твориться, если ты уронишь Крампфа.

— Слухи преувеличивают.

— Слухи, — он хмыкнул, — отстают. Мне отец позвонил ещё днём: сказал, что подписал меня секундантом у одного молодого и очень наглого парня-астральщика, которому стоит помочь. — Он снова усмехнулся. — Так что я сразу понял, о ком идёт речь, и выдвинулся, чтобы успеть к ночи. Я, пока ехал, пролистал местные каналы — так вот, о дуэли барона с каким-то приютским пацаном гудят уже все, от новостных до помоечных. Ставки принимают прямо в чатах, не стесняясь, у букмекеров отдельная ветка под тебя заведена. И ставят, чтоб ты понимал, далеко не на тебя. Один к двенадцати, видел? К утру, думаю, до пятнадцати дорастёт.

— Пусть растёт. Дешевле буду стоить — мои недруги потеряют больше денег.

Артур засмеялся в голос, распугав тени у ворот, и хлопнул меня по плечу так, что надорванные мышцы отозвались всей своей биографией за день.

— Вот за это ты мне и нравишься, Доу. Пошли. — Он кивнул в сторону палаточных рядов, где стояли шатры графской свиты. — Отец хочет тебя видеть. Не как цепной пёс графа, не переживай. В этот раз как мой отец. Раз уж мне после турнира стоять у тебя за плечом секундантом, он решил, что вас пора познакомить по-человечески. А то вы, как я понял, уже и почти повоевали вместе, и посмеялись, а имён друг другу так никто и не назвал. А в обществе так нельзя, сам понимаешь — правила есть правила.

Возражать я не стал, хотя тело в голос требовало горизонтали. От таких приглашений не отказываются, и дело даже не в статусе — просто за один сегодняшний день Хромой сделал для меня больше, чем иные за годы, и сделал, ничего не попросив. Такие долги я предпочитаю хотя бы обозначать выплаченными.

Шатёр Блэкхаундов стоял на отшибе свитского ряда, ближе к оцеплению, и был из тех жилищ, по которым сразу видно хозяина: ни лишней вещи, ни показной бедности. Складной стол, три стула, оружейная стойка у входа, на которой отдыхал короткий тяжёлый меч без единого украшения, кроме оскаленной пасти пса на рукояти. Но интереснее всего был запах. Тут пахло тёплым мускусом, словно здесь жил не человек, а большой хищный зверь.

Хромой сидел за столом и при нашем появлении поднялся — тяжело, перенося вес через здоровую ногу, но поднялся, и я оценил жест. Хозяева его ранга встают навстречу далеко не каждому.

— Отец, — Артур остановился рядом со мной, и в голосе его прорезалась официальная нота, которой я от него ещё не слышал. Даже с тем мажором он говорил куда проще. — Позволь представить тебе Алекса Доу, сорок седьмая школа. Мы знакомы по столице. Алекс — мой отец, Александр Блэкхаунд, глава охраны его светлости.

— Хромой, — сказал Хромой, протягивая руку. — Все зовут меня Хромым, парень, и ты зови, я привык. Нога всё равно не отрастёт, а от «господина Блэкхаунда» у меня скулы сводит.

Рукопожатие у него было под стать сыновьему, только тяжелее — как будто жмёшь лапу чему-то, что из вежливости прикидывается рукой. Он кивнул на стул, дождался, пока мы сядем, и выставил на стол глиняный кувшин и три простых стакана. Разлил, не спрашивая. Вино было тёмным, но по запаху я понял раньше, чем пригубил: разбавлено водой, и разбавлено щедро, на добрую половину.

— Не обессудь, — Хромой перехватил мой взгляд без всякого смущения. — Мальчишкам перед боем и старикам перед сном крепкое ни к чему. А вот посидеть за столом с человеком без стакана — это у нас в роду считается хуже ссоры. Так что пей, это скорее обычай, чем выпивка.

Мы выпили. Вино с водой отдавало ягодой и дымом, и после этого дня оно легло на нутро теплее, чем легло бы неразбавленное.

— Ну и денёк ты устроил, парень, — сказал Хромой, отставив стакан. — Я при его светлости двадцать с лишним лет, всякое видал, но чтобы за одну охоту человек взял первое место, двух кровников и внимание всех, кто в этом графстве что-то весит, — такого не припомню. Артур мне про тебя рассказывал ещё после столицы. Я, честно скажу, думал — сын преувеличивает. Молодость любит яркие краски.

— А теперь?

— А теперь думаю, что он поскромничал. — Хромой усмехнулся в свои морщины и подлил всем ещё. — Я тебе вот что хотел сказать, Алекс Доу, и слушай меня внимательно, потому что дважды я такое не повторяю. Я видел сегодня, как ты рванул за девочку. Видел, что было у тебя в глазах, когда тебя пеленали. И я тебе так скажу: я прекрасно понимаю твои чувства. Будь это мой человек, моя стая — я бы действовал точно так же. Может, только намного грязнее, потому что когти у меня побольше твоих и манеры куда хуже. В отличие от многих, я не стесняюсь бить в спину и добивать лежачих. — Он поднял тяжёлый взгляд, и в глубине его глаз качнулось что-то жёлтое, делая его похожим на зверя с его герба. — За то, что ты защищал своих, не извиняются. Запомни это и не давай никому убедить тебя в обратном.

— Спасибо за совет.

— Не спеши благодарить, сейчас будет вторая половина, она тебе понравится намного меньше. — Он повертел стакан в пальцах. — Ты сегодня нажил врага в бароне и, подозреваю, решил для себя, что все эти гербы, кольца и родословные — одна большая свора, которая только и ждёт, как бы сожрать безродного. Так вот, парень: будь аккуратнее с этой мыслью. Она очень удобная, она греет душу, говоря, что этим выродкам повезло куда больше, чем мне, но куда важнее, что эта мысль врёт. Дворяне — не свора. Это просто люди, которым больше дано и с которых больше спрашивают. Правда, не простолюдины спрашивают, как бы Посохи ни пытались это исправить, но это уже детали. Среди нас та же пропорция дряни и стоящих, что и в любой подворотне. Крампф — та ещё дрянь, но дрянь полезная, на его счету приличное количество голов ублюдков, решивших, что им не писан закон. А вот его светлость, вместе с сыновьями, хорошие люди. Тебе в этом мире жить и подниматься, и подниматься высоко, я это уже вижу в твоих устремлениях. Так не строй себе стену из всех дворян разом, иначе однажды не заметишь протянутой руки — а протянутая вовремя рука, поверь старому псу, спасает вернее любых когтей.

В шатре повисла пауза. Артур молча крутил свой стакан и в разговор отца не лез — видно было, что часть этих слов он уже слышал в свой адрес, в своё время.

— Я понял вас, — сказал я наконец. И это было правдой: я понял, но не согласился. Соглашаться мне мешал весь мой опыт, в котором протянутые руки слишком часто оказывались с ножом или ядом во второй, но понял. — Я буду аккуратнее в своих мыслях и суждениях, чтобы не создавать проблем ни себе, ни окружающим.

— Большего и не прошу. Хотя уверен, что проблем ты ещё подкинешь. — Хромой допил и перевернул пустой стакан донцем вверх, ставя точку в застолье. — Иди спать, парень. Завтра Марк Вейл озвучит вам регламент на следующий этап, а ты тут не падаешь лишь из упрямства, я такое за версту чую. И вот ещё что. — Он глянул на сына, потом на меня, и в глазах его мелькнула прежняя лукавая искра. — Когда будешь биться с бароном, не пытайся сделать это красиво. Главное — выжить и перегрызть глотку врагу. Сделай это, парень, и старайся не лезть в борьбу, Отто в ней хорош. Выживи, парень, и возьми себе ценный скальп, старый пёс любит хорошую работу.

До палатки я добрался уже за полночь, стянул ботинки, рухнул на надувной матрас не раздеваясь и, засыпая, успел подумать, что день, начавшийся гнездом дремоклювов, заканчивается вином с водой у начальника графской охраны. В моей прошлой жизни за такие карьерные скачки частенько платили головой. Потом пришёл глубокий сон без сновидений, сработавший на мне как хороший наркоз.

Утро началось с того, что тело выставило счёт за вчерашнее, и этот счёт был с очень большими процентами. Ядро за ночь наполнилось едва ли на десятую часть, несмотря на близость разлома. Обожжённые каналы ныли глухо и обиженно, как побитая собака, и даже подъём с матраса мне пришлось разбивать на два приёма. Я сжевал завтрак, стоящий у входа в палатку, совершенно не чувствуя вкуса, прогнал по телу три круга энергии, чтобы разогнать хотя бы кровь, и к девяти стоял вместе со своими на площадке у штабных навесов, где вчера гремели весы.

Народу собралось немало. Судя по количеству, тут появились ещё зрители, а по вспышкам камер — подвезли журналистов. Команды стояли повзводно, наставники за спинами своих, егеря держали периметр, и над всем этим висело то особое утреннее гудение, какое бывает перед оглашением приговора: все уже знают, что что-то будет, и никто не знает, что именно.

Ректор появился без объявления.

Просто в какой-то момент гудение стало глохнуть. Это шло волной, от штабного навеса к краям, — и я увидел, как толпа сама собой раздаётся, освобождая ему дорогу. Никто не командовал «расступись». Никто не толкался. Люди просто отступали, как отступают от края платформы, когда мимо идёт поезд: не из вежливости, а из глубинного, спинным мозгом усвоенного знания, что эта штука не остановится.

Марк Вейл шёл через толпу так, будто гулял по саду. Свежий, отглаженный, с убранными в хвост волосами и утренней ленцой в движениях, он смотрелся среди походных курток и пропылённых сапог как орхидея на дровяном складе — и при этом пустой круг двигался вместе с ним, метра по три в каждую сторону, и егеря по периметру, я заметил, ни один не стоял к нему спиной. Профессионалы чуют такие вещи филейной частью. На его руках, когда он поднял их, призывая к тишине, не было ни единого кольца.

— Доброе утро, дамы и господа. — Голос без усилителя накрыл всю площадку, до последних рядов. — Поздравляю всех доживших до второго этапа. Первый показал, кто из вас умеет догонять и убивать. Полезное умение, спору нет. Но любой егерь скажет вам, что догонять и убивать умеет каждая вторая тварь изнанки. — Он сделал паузу и улыбнулся, светски и страшно. — А вот стоять, когда убивают тебя, умеют немногие. Этим сегодня мы и займёмся.

Он повёл рукой, и двое егерей развернули на стойке карту разлома — большую, в рост человека, с цветными отметками. Твою мать, где же была вчера эта карта? Знай я о проходе с другой стороны чаши, то планировал бы атаку совсем по-другому. Судя по сжатым кулакам Эйры, она думала так же.

— Регламент второго этапа. Завтра на рассвете каждая команда занимает укреплённую точку в разломе — по жребию. Точки подготовлены егерской службой: позиция, запас воды, минимум укрытий. Остальное — ваша забота, на обустройство мы дадим вам полные сутки. В полдень, послезавтра, егеря вскроют нижний, гнездовой ярус разлома. — Он постучал костяшкой по тёмному пятну в центре карты, и мне показалось, что карта вздрогнула. — Твари пойдут наверх. Не к вам лично, не обольщайтесь, — просто наверх, всей своей голодной массой, а ваши точки окажутся у них на дороге. Волны будут идти до заката. Очки начисляются за удержание позиции и за подтверждённые головы. Команда, оставившая точку, снимается с этапа. Команда, потерявшая бойца убитым… — он обвёл толпу взглядом, и на площадке стало очень тихо, — … получит мои соболезнования. Искренние. Мне действительно каждый раз жаль. Команда, запросившая эвакуацию, снимается с турнира.

— Да, и о снаряжении. — Вейл поднял палец, будто вспомнил милую мелочь. — Многих наверняка волнует, что можно взять с собой на точку сверх того, что выдала егерская служба. Отвечаю. Взять с собой в разлом можно… — Он выдержал паузу, длинную, театральную, обводя взглядом ряды, и особенно те, где стояли команды старых школ, чьи обозы вчера разгружали по три подводы кофров с фамильными гербами. — … ничего. Ни родовых клинков, ни зелий, ни артефактов, ни любимых амулетов от бабушки. Вы, ваша форма и то, что нашлось на точке. Изнанка не спрашивает, что вы можете купить. Изнанка спрашивает, что вы можете сами.

И он усмехнулся — легко, одними углами губ, глядя ровно туда, где эта новость легла тяжелее всего.

По рядам пополз шёпот. Оборона. Не рейд, не охота — стоять и держать, волна за волной, с полудня до заката. Я покосился на Эйру: она уже считала, я видел это по остановившимся глазам — точка, сектора, наша огневая мощь на выжженном ядре. Расклад ей не нравился. Мне тоже.

— Вопрос! — Немолодой наставник с нашивкой одной из старых именитых школ поднял руку. — Господин ректор, мой воспитанник ранен на первом этапе. Правила замен…

— Замен нет. — Вейл даже не повернул к нему головы. — Ранен — значит, ваша команда хуже готовилась. Изнанка замен не предлагает, с чего бы турниру быть добрее изнанки?

— Но позвольте, это же дети из лучших семей, нельзя же…

Вейл повернул голову.

Только голову, медленно, и посмотрел на наставника — без гнева, без угрозы, вообще без всякого выражения, как смотрят на муху, решая, стоит ли она движения руки. Наставник сел. Просто сел, хотя стула за ним не было, — благо свои успели подхватить под локти и удержать. По площадке прокатился нервный смешок и тут же издох.

— Ещё вопросы? — светло спросил Вейл. Вопросов не было. — Чудесно. Тогда о приятном.

Он спустился с помоста и пошёл вдоль первого ряда команд — неторопливо, заложив руки за спину, и пустой круг ехал вместе с ним, вдавливая передние шеренги в задние.

— Тем из вас, за кого семьи платят взносы, страховки и адвокатов, — он не повышал голоса, но слышали все, — совет бесплатный, от человека без старой фамилии: забудьте до заката, кто ваш отец. Завтра изнанке будет глубоко плевать на ваши гербы, а отцовский герб, поверьте, не держит строй. — Он прошёл ещё несколько шагов и поравнялся с нашим краем, где стояли школы попроще — те, за которые не платит никто. Тон его не смягчился ни на волос, скорее наоборот. — А тем, за кого никто не заплатит и не заступится, совет ещё короче: спрос с вас двойной. Утешение одно — всё, что вы завтра удержите, будет только вашим. У таких, как мы, по-другому не бывает.

«У таких, как мы». Два слова, брошенные мимоходом, без нажима, — и я увидел, как по командам вроде нашей — тем, за кого не платит никто, — прошла волна: спины выпрямились, подбородки поднялись. Дёшево, точно и крайне эффективно. Этот человек умел строить людей не хуже, чем, подозреваю, убивать.

Напротив нашей шеренги он замедлился. На полшага, не больше — но замедлился, и взгляд его, скользнув по Эйре, по Дэмиону, по мне, задержался на мне ровно на ту секунду, которая отличает случайность от сообщения.

— Сорок седьмая. Сто баллов отрыва и самая интересная точка в жребии, я почти уверен в вашей удаче. — Уголок его рта дрогнул. — Не разочаруйте меня. Я так редко делаю ставки.

И пошёл дальше, не дожидаясь ответа, а я стоял и разбирал на составные это «делаю ставки», в котором поместилось сразу три смысла, и ни один мне не нравился.

— И последнее. — Вейл вернулся к помосту и кивнул на мешок в руках егеря. — Первый жребий, жребий потоков, за вас тянули старшие — так положено на открытии. Дальше так не будет. Пора брать судьбу в собственные руки: капитаны команд, подходите и тяните сами. Что вытянете — то ваше, жаловаться изнанке.

Жеребьёвку проводили тут же, у карты. Капитаны подходили по вызову, тянули из мешка костяные жетоны с номерами точек, и егерь тут же втыкал флажок команды в карту. От нас пошла Эйра — официальный капитан сорок седьмой, спина прямая, шаг мерный, лица не прочтёшь. Она запустила руку в мешок, помедлила на удар сердца и вытянула гладкую костяную пластинку.

Четыре.

Снова четвёрка, что так созвучна со словом «смерть». Егерь воткнул наш флажок в средний пояс разлома, на перекрёсток двух широких галерей. Хорошая позиция, естественно в кавычках, и так созвучна со словом «смерть». Эта мысль рефреном промелькнула у меня в голове глядя на нашу позицию.

А потом встали два соседних флажка, и я перестал думать о волнах.

Точка три, левый фланг, галерея в прямой видимости от нашей, — двадцать вторая школа. Рольф. Точка пять, правый фланг, — двадцать третья. Нортон.

Кровный враг слева, тёмная лошадка справа, и весь завтрашний день — между ними, с открытыми флангами и лицом к волнам голодных тварей.

Я оглянулся на помост. Марк Вейл стоял у карты, смотрел прямо на меня и улыбался одними губами. «Я почти уверен», — сказал он про жребий. Вот и я теперь был почти уверен.