— Успокоился?

Я закрыл глаза и выдохнул сквозь зубы, чтобы успокоить всю дурную кровь, что ещё бурлила в жилах. Ярость уходила медленно, нехотя, как уходит из тела застрявший осколок, повинуясь воле целителя, но она уходила, и на её месте осталась только холодная, звенящая пустота, позволяющая ясно мыслить. Я коротко кивнул, и одного раза было достаточно, чтобы трава отпустила.

Она опала с меня разом, лоза за лозой, беззвучно втянулась обратно в пол и стены, будто её никогда и не было, и вот это напугало меня сильнее самих пут. Спеленать чужого хищника мог бы всякий, у кого хватит силы. А вот отпустить его точно в тот миг, когда он сам перестал быть опасен, ни секундой раньше, ни секундой позже, — это уже не сила. Это чутьё. Тот, кто стоял за моей спиной, читал меня, как открытую книгу, и знал, что я успокоился, раньше, чем я сам себе в этом признался.

Тело отозвалось болью сразу, как только исчезла державшая его трава. Каналы горели, мышцы плеч ныли, надорванные сверхусилием, которого это молодое тело не тянуло, и я машинально пустил по ним тонкую нить энергии, залатывая порванные волокна на ходу.

Первым делом я повернул голову к Алисе.

И застыл.

Над моей Зрящей уже работал целитель. Молодая девушка, в простом дорожном платье. Её длинные тёмные волосы были собраны в тугой узел — похоже, чтобы не лезли в рану. Она стояла на коленях прямо в крови и костях, не заботясь ни о подоле, ни о том, как смотрится со стороны. Первое, что я отметил: она опустилась к раненой без приказа. Никто её не посылал, не подзывал, не указывал — она просто оказалась там раньше всех, едва бой остановили, и это сказало мне о ней больше, чем сказали бы любые регалии. Так двигаются только настоящие лекари. Те, у кого чужая рана дёргает изнутри, как своя.

Второе, что я отметил, — руки.

Её ладони лежали на лице Алисы, и от них шёл ровный тёплый свет — не рваный, не пульсирующий, каким он идёт у недоучек, а ровный, как пламя хорошей лампы. Она не давила силой. Она вела её тонко, экономно, слой за слоем, и я, даже отсюда, даже не касаясь, читал её работу, как читают чужой почерк. Сначала остановить кровь — крупные сосуды, потом мелкие. Потом снять болевой шок, но не весь: боль — это карта, по ней лекарь видит, где рвано. Потом мягкие ткани, послойно, изнутри наружу. Классическая школа, вбитая в пальцы годами, и вбитая хорошо. Я сам работал бы так же. Точнее — я работал бы так же, будь у меня сейчас её резерв и её руки, а не это выжженное тело с полупустым ядром.

Целитель во мне, тот, что орал и рвал всю пелену, наконец замолчал. Мою девочку держали правильные руки. Лучшие, чем мои — сейчас.

— Тише, тише, маленькая, — говорила девушка негромко, и голос у неё был как тёплая вода. — Не тяни руки к лицу. Знаю, что жжёт. Жжёт — это хорошо, это живое. Дыши со мной, вот так. Сейчас будет легче.

И Алиса, закаменевшая от боли и шока, послушалась, начав дышать. Сначала рвано, потом ровнее, попадая в ритм чужого голоса. Это тоже был уже показатель серьёзной школы: не просто сила или техника, а просто правильный голос в правильный момент. Лекарь, который умеет лечить словом до того, как коснётся раны, стоит двух, которые умеют только светом.

Рядом с Алисой, по другую сторону, на коленях стоял Дэмион.

Тьма сошла с него полностью: алебарда растаяла, чёрный снег перестал сыпаться, чернота стекла с глаз, и парень, который несколько минут назад разваливал тварей пополам, снова стал обычным восемнадцатилетним мальчишкой. Только вот лицо у этого мальчишки было такое, что я отвёл взгляд. Он не сводил глаз с рук целительницы. Ловил каждое движение, каждый шёпот, и весь он был — одно сплошное «только сделай ей хуже, и я забуду, что ты её спасаешь». Целительница, к её чести, это заметила и не выгнала его, только сказала, не отрываясь от работы:

— Раз уж сидишь — держи ей ладонь. Ей нужно за что-то держаться, а у тебя руки холодные. При ожогах светом это то, что нужно, а сейчас ей можно помочь только такой методикой. — Я мысленно аплодировал её ответу, сразу видно настоящего мастера.

Дэмион взял ладонь Алисы так, будто ему доверили хрустальную вазу. Я бы усмехнулся, если бы это было уместно в такой ситуации, но раз граф остановил мою месть, то всё уходит на другой уровень.

— Хех. — Раздалось откуда-то сбоку. Смешок вышел какой-то одобрительно сытый, так крякает от удовольствия мастеровой, увидевший хорошую работу и решивший, что это стоит отполировать кружечкой-другой. Я тут же повернулся на звук и увидел, что рядом с графом стоял кряжистый немолодой мужчина с суровым лицом, припадающий на одну ногу. Я не знал, кто он, но моё нутро, которое не подводило меня ни в одной из жизней, шепнуло сразу: под этой человеческой кожей живёт кто-то с клыками. Очень острыми клыками, и эти клыки готовы впиться в горло любому, на кого укажет граф.

— Гляньте, господин, — сказал он графу, кивая на меня. — Вожак первым встречает тех, кто полез на стаю. А как бой встал — первым делом проверяет своих, а не считает собственные раны. Настоящий зверь, господин, такое не подделаешь.

Судя по тому, как он свободно говорил с владетелем графства, он явно птица высокого полёта, что подтверждалось тем, что его ядро было налито силой, которую он мог пустить в ход в любой момент.

Я поймал взгляды Эйры и Лины. Обе стояли у обломков ледяной стены — единственные из нас, кто не потерял себя в этой мясорубке, и оттого, похоже, хлебнувшие своей особой жути. Лина была белая как мел и прижимала к губам ободранные костяшки. После боя бывает злой азарт, дрожь, хохот сквозь слёзы — я видел это сотни раз. У неё было другое: тихий, глубокий ужас человека, который заглянул туда, куда лучше не заглядывать, и увидел, что двое из его команды — не совсем нормальные люди. Прости, Колючка, но я тебя предупреждал об этом. И я, и Дэмион убьём за своё не раздумывая.

Эйра держалась куда лучше, ледяная выучка семьи Чен не давала ей раскиснуть, но и её потряхивало, и взгляд, которым она смотрела на меня, был уже не тем, что утром. В нём стояла тревога. И ещё — первый, не названный пока страх, а вместе с ним и узнавание. Да, Ледышка, я слишком похож на твоих старших родственников.

Я считал это за доли секунды и убрал поглубже, к остальным ранам этого дня. Разберусь потом. Сейчас на руках было дело поважнее.

Потому что к нам, расшвыривая егерей, уже ломился барон.

— НАПАДЕНИЕ!

Крампф ворвался в чашу, как кабан в огород, — грузный, в дорогом камзоле, с породистым лицом, перекошенным до неузнаваемости. Он рухнул на колени возле племянника, ощупал вспоротый живот, увидел борозды, побелевшее лицо — и вскинулся на меня, брызжа слюной. Одновременно с ним, с другой стороны, молча подошёл Хант. С незажжённой сигаретой в зубах и с лицом человека, который очень хочет закурить и слишком хорошо понимает, что не время, но, глядя на меня, он одобрительно кивнул. А у меня в голове всплыли его слова: «Тот, кто бьёт в спину в разломе, остаётся там».

— Дисквалифицировать! — ревел барон. — Эту тварь и всю его свору — вон с турнира! Немедленно! Эта подзаборная шваль, это приютское отребье посмело поднять руку на участника! На дворянина! Я требую…

— На дворянина, — повторил я тихо.

Он услышал и осёкся, на половине вдоха.

Я смотрел ему прямо в глаза и говорил медленно, размеренно, укладывая каждое слово, как укладывают камни в основание стены.

— Пусть я первый своего имени, барон. Пусть за мной нет ни рода, ни герба, ни поместья. Но моё имя не запятнано подлостью. Чего, боюсь, не скажешь о некоторых здесь присутствующих. — Я повёл подбородком в сторону пролома. — Стену проломили не твари. Твари не бьют направленным ударом точно в стык кладки. В стык бьёт тот, кто хочет открыть тварям дорогу к чужим спинам. Ваш племянник с командой стоял в проломе, барон. Я видел, и уверен, это видел не я один.

Лицо Крампфа пошло багровыми пятнами. Он понял, что я готов к столкновению, а прилюдно обвинить меня дальше значило прилюдно же копать под родную кровь, и от этой вилки, от собственного бессилия, его окончательно понесло.

— Да как ты смеешь, отродье! — Голос сорвался на визг, и барон, уже не соображая, что делает, выпрямился во весь рост. — Я вызываю тебя! Слышишь⁈ Здесь, при свидетелях, при владетеле, я, барон Отто фон Крампф, вызываю тебя на дуэль! И тогда посмотрим, так же ли ты остёр на язык!

И вот тут я улыбнулся по-настоящему, широко, от души, своей любимой улыбкой. Той самой, с которой вступал в бой в прошлой жизни, и барон разом осёкся, а потом отшатнулся.

Потому что этот идиот с древними предками только что собственным языком вручил мне то, до чего я сам не дотянулся бы никогда. Я чуть повернул голову к Ханту и одними глазами сказал ему спасибо, на что тот лишь криво усмехнулся и всё-таки зажёг сигарету.

Спасибо тебе, однорукий, за то, что ты выдал мне уложение о дуэлях, которое я, следуя твоим инструкциям, выучил наизусть. Клянусь Небом, насколько же ходов ты можешь предугадывать происходящее на этом турнире? Ещё в прошлой жизни чужие кодексы чести всегда были таким же оружием, как яд или удавка, только их можно было использовать среди общества и куда изящнее. И одно из первейших его правил гласило: простолюдин не может вызвать дворянина. Всё равно что вызвать на поединок благородного будет зверьё. Но в обратную сторону это прекрасно работало, а чтобы не запятнать свою честь поединком со зверем, придумали правило равенства. А потому, вызывая, дворянин самим фактом вызова признаёт противника равным. Поднимает его до своего уровня. С момента вызова и до разрешения дуэли вчерашняя «подзаборная шваль» становится лицом, приравненным к дворянству.

Со всеми вытекающими правами.

— Как интересно, — протянул я, смакуя каждое слово, как выдержанное вино. — Как удивительно интересно, барон. Что ж. В таком случае я, Алекс Доу, пользуясь статусом, который вы мне столь любезно даровали, при тех же свидетелях и при владетеле графства… — я повернулся к белобрысому, который всё ещё сидел на костях, держась за перевязанный живот, и хлопал глазами, — … вызываю на дуэль Рольфа Крампфа. За кровь моей команды и за его подлость.

На площадке повисла мёртвая тишина, а потом её разорвал смех.

Смеялся один из тех, кто стоял поодаль, за плечом графа, — худой, высокий, неприлично изящный, в костюме, который стоил больше, чем вся наша школа с потрохами, с длинными ухоженными волосами и подведёнными по столичной моде глазами. Из тех, кого в прошлом мире зовут цветочными мальчиками. Он хохотал, запрокинув голову, звонко и жестоко, откровенно наслаждаясь, и от него — вот что не вязалось — тянуло смертью гуще, чем от всей этой чаши, заваленной трупами.

Я такое чуял безошибочно. От графа за моей спиной шла сила глубокая и глухая, как ледяная вода подо льдом, — мощь владетеля, мощь природы. А от этого весёлого щёголя несло другим: сталью и смертью. Я не понимал, какая стихия дала ему силу, но понимал, что это была стихия, заточенная на убийство. По ощущениям, объём его ядра был не ниже, чем у графа, но раз у него не было дворянского кольца, то его ранг был максимум А-. Но если граф был омутом, то этот — обнажённым клинком, и клинок, как известно, страшнее омута тем, что омут ждёт, а клинок ищет. Вся его внешность была лишь попыткой обмануть тех, кто не умеет чуять истинное нутро.

— Ты не имеешь права! — взвизгнул Крампф, вставая между мной и племянником. — Ты простолюдин! Ты не смеешь вызывать дворянина, ты…

— Кажется, — лениво перебил его «цветочный мальчик», и остатки смеха ещё дрожали у него в голосе, — кто-то здесь отлично изучил кодекс. В отличие от некоторых баронов. — Он выпрямился, и веселье стекло с его лица разом, как вода со стекла, а в его глазах было ощущение близкой смерти. — Вызов дворянина поднимает вызванного до дворянского достоинства на всё время дуэльного дела. Уложение, глава третья, если господину барону будет угодно освежить память. Парень в своём праве.

Он повернулся ко мне и усмехнулся, и в этой усмешке, сквозь подведённые глаза, я увидел старую знакомую — смерть. Но это была не угроза мне. Просто она жила в нём, как живёт во всех, кто убивал много и часто, и он не трудился её прятать.

— Идеальное решение, парень. Чисто сработано. — Он чуть склонил голову набок, разглядывая меня, как разглядывают занятную вещицу на прилавке. — Но будь поаккуратнее с такими раскладами. Они слишком часто приводят к смерти, особенно если ты злоупотребляешь подобным. Дворяне не любят когда мы покушаемся на их законные права.

— Спасибо за совет, господин. Я учту это на будущее, — ответил я ему и неглубоко поклонился, признавая, что пусть мы и оба простолюдины, но его статус выше.

Что-то в его глазах шевельнулось. Это была не злость, а скорее любопытство. Он отметил моё поведение.

— Дядя… — Рольф наконец обрёл голос. Он переводил дикий взгляд с барона на меня и обратно, придерживая перебинтованный живот. — Какая дуэль? О чём он? Я не…

— Тебе бросили вызов, щенок. — Кряжистый здоровяк шагнул ближе, и в голосе его не осталось ни капли давешней насмешки — только жёсткое, спокойное знание человека, который объясняет очевидное. — Бросил человек, приравненный к дворянскому достоинству. По всем правилам, при свидетелях, при владетеле. Так что путей у тебя ровно два. Или ты выходишь и дерёшься, или отказываешься — и тогда пятно позора ложится на весь твой род. На дядю. На отца. На всех Крампфов разом, на живых и на мёртвых. Выбирай.

Рольф побелел до синевы. Сглотнул. Посмотрел на дядю — тот молчал, и молчание это было красноречивее любого ответа.

— По… поединок, — просипел белобрысый. — Я принимаю.

Я открыл рот, чтобы добавить про условия, но кряжистый меня опередил.

— Вот и славно. — Он повернулся ко мне, и я готов был поклясться, что он подмигнул. — После турнира к тебе, Рольф, зайдёт мой сын. В качестве секунданта этого парня. Проследит, чтобы всё прошло по чести и уложению, без… недоразумений. — Последнее слово он произнёс, глядя не на Рольфа, а на барона. Потом снова на меня, уже тише: — А вот с господином бароном, парень, ты уж разбирайся сам. Согласно уложению, в момент вызова у тебя не было статуса, приравненного к дворянству, но права у тебя остаются.

— Спасибо за помощь, — сказал я, и это было искренне.

Он усмехнулся в обветренные морщины, и в усмешке этой мелькнуло что-то почти отеческое.

— Артур говорил, что ты хорош. — Он неторопливо оглядел меня с головы до ног, задержавшись на подсыхающей крови. — Но я старый пёс, парень, я чужим словам не верю, пока не увижу сам. Теперь увидел. Не соврал мне сынок.

«Старый пёс» и Артур в одном диалоге тут же заставили меня вспомнить прозвище моего секунданта в прошлый приезд в столицу. Волкодав. Кусок мозаики встал на место с почти слышным щелчком: клыкастый, что говорит с графом на равных, — это его отец. Тогда понятна его симпатия ко мне. Сильный оборотень из ночного рода на инстинктах будет симпатизировать тому, кто ведёт себя как зверь и использует астрал. Похоже, сегодня я приобрёл не только двух кровных врагов. День, глядишь, не такой уж пропащий.

Я повернулся к барону. Тот стоял, тяжело дыша, и в его глазах ненависть уже мешалась с запоздалым, мутным пониманием, что дело свернуло куда-то не туда.

— Что до вас, барон. — Я говорил ровно, по-деловому, как говорят о ценах на зерно. — Как вызванное лицо, я принимаю ваш вызов. И да осенит меня Свет. — Формула принятия вызова легла на язык как-то уж очень гладко, несмотря на то что я особо её и не заучивал. — И как вызванный, я пользуюсь правом выбора оружия. Оружием будет то, что даровал нам сам Свет при рождении. Наши тела, никакого оружия или техник, только вы, господин барон. — Я сделал короткую паузу, чтобы до него дошло, что я говорю, и продолжил. — И только я.

Отец Артура расхохотался в голос. От его раскатистого смеха по ущелью пошло эхо. Было видно, что ему приятно, что молодой парень щёлкнул по носу зарвавшегося дворянина и выбрал себе лучшие условия для боя, а с учётом того, что он знает о черепе молчания, то смеялся он явно от души.

Крампф позеленел от злости. Он-то наверняка уже прикидывал, как выйдет на сопляка в родовом доспехе, с фамильным клинком, и задавит меня объёмом ядра и боевыми техниками, сам при этом будучи в абсолютной безопасности. А я одной фразой оставил его голым. Тело против тела — здесь не помогает ни герб, ни казна. Здесь решают только годы, вбитые в кости и сухожилия. И этих лет у меня было столько, что барону хватило бы на три родословные.

— Пусть так, — выдавил он наконец, и голос его дрожал от бешенства пополам с чем-то новым. Кажется, это была первая трещина сомнения. — Пусть так, отродье. Но как вызвавшая сторона, место выбираю я. И это будет разлом. Разлом ранга С-плюс. Посмотрим, как ты запоёшь когда я разорву тебя голыми руками там, где в полном комплекте выживает не всякий.

— Нет. — Одно тихое слово, но оно упало в чашу, как каменная плита, и придавило собой всё: и клёкот барона, и смех оборотня, и даже шёпот целительницы над Алисой.

Граф Рэдклифф наконец обошёл меня и встал так, что я впервые увидел его лицо. Старое, породистое и очень спокойное. Лицо человека, которое с одинаковым спокойствием будет считать налоги и подписывать казнь провинившихся.

— Никаких дуэлей до окончания турнира. Ни в разломах, ни на арене, ни на задворках. Уложение это оговаривает прямо, барон, перечитайте на досуге, раз уж нынче все взялись цитировать кодекс. — Он обвёл чашу взглядом, устало и брезгливо, как хозяин, оглядывающий загаженный гостями двор. — Все дуэльные дела — после закрытия турнира, в установленном порядке. А на сегодня охота закончена. И ещё, Александр. — Он обернулся к хромому здоровяку. — У меня большая просьба, мой друг. Доведи до сведения всех участников турнира и их наставников, что я крайне недоволен текущей ситуацией. Сегодня пролилась кровь одной девочки, её лечение проведёт Кайра за мой счёт. Второй участник конфликта был мной спасён в последний момент. Насчет Алекса Доу я лично видел, как в молодого человека летели техники до того как был нанесен удар по молодому Крампфу. По праву разлома Доу мог нанести смертельный удар, но я не хотел, чтобы тут произошло смертоубийство. Любой, кто посмеет провернуть что-то подобное на этом турнире, столкнётся с моим гневом. И я надеюсь все понимают, что я говорю не о поступке этого отчаянного парня?

— Сделаю, господин. — Старик кивнул, а потом повернулся к Крампфу.

— По факту вы вправе вызвать Алекса Доу на поединок и навязать ему его в разломе С-ранга, который будет ослаблять этого мальчика, но подобное поведение будет вынесено на дворянское собрание при дворе архонта провинции в ближайшее время. Все выходят из разлома. Ранен — к лекарям. Довольно крови на один день…