Не треснула, как должна была бы от ударов тварей, а именно взорвалась, осколками льда и каменной крошкой, и эти осколки хлестнули по нам злой ледяной картечью. Эйра вскрикнула и отлетела, отброшенная отдачей собственной разрушенной техники, ударилась спиной о камень и сползла, на миг оглушённая. Лина инстинктивно закрылась воздушным покровом, приняв на него часть осколков. Дэмион пригнулся, выставив ледяной щит. А я в этот короткий, растянувшийся миг смотрел не на осколки, а на пролом и видел, как сквозь оседающую ледяную пыль в нашу чашу вливается то, чего я больше всего не хотел видеть.

Серпокрылы хлынули в пролом все пятеро разом, с вожаком во главе, и хлынули они не вслепую, не куда попало, а точно туда, где брешь в нашем строю зияла шире всего. На наши спины. Туда, где, оглушённая взрывом, не успевшая отскочить, стояла Алиса с тяжёлым рюкзаком за плечами, который сейчас тянул её назад, лишал тех самых мгновений, что не раз спасали ей жизнь.

— Алиса! — заорал я, разворачиваясь всем телом, уже зная, что не успею, уже чувствуя нутром эту проклятую неуспеваемость, которую за годы жизни выучился узнавать заранее.

Поздно! Время окончательно превратилось в кисель.

Первый серпокрыл налетел на неё прежде, чем она успела отскочить, прежде чем хоть кто-то из нас успел вклиниться. Сбил с ног грудью, опрокинул, и я увидел, как клюв-пасть рвёт, как тварь бьёт когтем — раз по животу, раз наотмашь по лицу, — и Алиса упала на спину, под ней расплылась тень, и тень эта была мокрой и тёмной, а поперёк её лица, через оба глаза, легла вторая, страшная полоса.

Кровь. Из живота. Целитель в моей голове орал от боли. Мою Зрящую рвёт какая-то тварь. Мой нож уже летел в морду твари, а я мчался вперёд, разрывая мышцы от сверхусилия, которое не выдерживало это слабое тело, и тут же их сращивал.

Зрящая лежала на спине среди костей, одной рукой прижимая распоротый живот, а другой — лицо, и между её тонких пальцев толчками выходило красное и там, и там. Удар когтя прошёл наискось через оба глаза, и кровь заливала ей лицо сплошной маской, а из-под ладони, которой она зажимала глаза, текло, текло, не останавливаясь. И лицо у неё было не испуганное даже, а удивлённое — детское, недоумевающее, какое бывает у того, кто ещё не понял, что с ним случилось непоправимое. Зрящая, которая видела чужие удары раньше, чем они рождались, лежала на чужих костях и не видела ничего, кроме своей боли.

И одновременно с моим рывком я увидел приход того, что в Небесной Империи называли хуаму и считали страшнейшим поражением практика, — трансформацию во внутреннего демона. От болезненного крика Алисы именно в эту трансформацию сорвался Дэмион, выпустив наружу сврю сдерживаемую силу.

Я увидел это краем глаза, за тот растянувшийся миг, что отделял ранение Алисы от моего собственного падения в кровавую бездну. Кросс стоял в трёх шагах от неё, с занесённым копьём, и я увидел, как сходит с его лица последняя человеческая корка и проступает то, что под ней пряталось. Глаза залила беспросветная тьма, без зрачка и без белка. Аристократичные черты лица застыли маской древнего идола, вырезанного из чёрного дерева, и вокруг него разом упала температура, да так, что мой собственный выдох повис в воздухе белым облачком.

А потом его копьё перестало быть копьём.

Лёд на древке почернел, набух, потёк, как смола, и из чистого прозрачного оружия выросло нечто иное, тяжёлое и кривое, с широким хищным серпом лезвия на конце. Алебарда из спрессованной тьмы, той самой голодной тьмы, что жрёт чужую силу, как болото жрёт брошенный камень, и теперь эта тьма обрела форму, вес и жажду резать и рвать. От Дэмиона валило клочьями, как валит пар от загнанной лошади, только пар этот был чёрным, живым, тянущимся к тварям сам собой. А с потолка каменного мешка вдруг повалил снег.

Чёрный снег.

Крупные хлопья тьмы, смёрзшейся с его льдом во что-то новое, чего я не видел уже сотню лет, оседали на серпокрылов и не таяли. Они впивались. Каждая чёрная снежинка прожигала, проедала, пробивала шкуру и плоть насквозь, и твари заверещали уже не от ярости, а от боли и ужаса, потому что смерть посыпалась на них с потолка, тихая и неотвратимая, как зимняя ночь.

Дэмион шагнул вперёд, обгоняя мой нож, и его простой шаг превратился почти в телепортацию даже для моего взгляда, к Алисе, заслоняя её собой, и взмахнул алебардой.

Первого серпокрыла, того самого, что сбил Алису с ног, он не просто убил, а разрубил пополам, от плеча до брюха, одним длинным ленивым движением, и две половины твари разошлись в стороны, исходя чёрным дымом там, где их коснулась тьма. Второго развалил на лету, прямо в прыжке. Третьего достал обратным ходом серпа, снёс грифью голову, и она покатилась по костям, роняя чёрные искры. Кросс не дрался, как боец. Он работал, как мясник на бойне, спокойно и страшно, и платиновая чёлка липла к его залитому тьмой лбу, и улыбался он при этом так, что у нормального человека отнялись бы ноги.

Я смотрел на это и краешком гаснущего рассудка понимал, что вижу. Парень, которого ломали в цепного пса, сорвался не от страха за себя и не от азарта боя. Он сорвался потому, что ту единственную, к которой в нём что-то проросло сквозь весь лёд и всю броню, ударили у него на глазах. И его зверь, его тьма, его клятва, данная не вслух, а где-то глубже всяких слов, поднялись разом и сказали миру одно короткое: нет. Не её. Кого угодно, только не её.

Я понял его как никто другой. Потому что подобное чувство я испытывал, когда видел связанную Миру, и сейчас мелькнувшая на миг картина в моём сознании на долю мгновения затопила моё сознание яростью.

И эта ярость открыла дверь моему сожителю. Владыка Металла, дремавший на дне ядра, дождался своего часа — той самой вспышки гнева, которой ему не хватало, чтобы дотянуться до руля. Узда, которую я держал, лопнула в моих ослепших от ярости руках, и он рванулся в брешь, исполняя моё желание.

Всё потому, что в проломе стены, за спинами гибнущих серпокрылов, в оседающей ледяной пыли, мы увидели то, чего там быть не должно.

Белобрысую голову.

Породистую, ухоженную, с той самой щенячьей ухмылкой, которую я запомнил на жеребьёвке. Рольф Крампф из двадцать второй школы вместе со своими ублюдочными сокомандниками стояли в проломе и смотрели. Мозаика сложилась. Стена выдержала атаку тварей, но не направленный удар этих выродков, и стая серпокрылов хлынула на нас по их вине. Они открыли этим тварям дорогу к нашим спинам и сейчас смотрели, как Зрящая истекает кровью на чужих костях, и улыбались.

Мир потерял цвета и тут же налился красным. Кровавая пелена, опустившаяся на глаза, сквозь которую всё разом стало простым и ясным, как бывает ясно только во сне или в безумии. Чёрное солнце в груди распахнуло свою голодную пасть, и тот, кто сидел на самом его дне, поднялся, разлился и втиснулся между мной и моими руками, и я перестал понимать, где кончаюсь я, целитель и убийца Линь Ша, и где начинается он, Владыка Металла, проглоченный мной враг, который ждал моей слабости и наконец дождался. Помню чужой голос, который был моим голосом, сказавший внутри спокойно и почти ласково:

«Вот теперь — можно. Теперь, целитель, я покажу тебе, как надо мстить и одновременно спасать».

Я слышал, как на бегу мои губы шепчут нечестивые заклинания, и понимал, что делает Владыка Металла. Он связывал своими словами металл в крови Алисы, договариваясь обменять его на жизнь белобрысого дворянчика. Истинный целитель бросился бы к Алисе, зажал бы рану, влил бы энергию, считал бы повреждения. А я же мчался мимо, ибо мы оба знали, что на текущем уровне я её не спасу. Зато, забрав их жизни, Владыка Металла мог спасти Зрящую и одновременно привязать меня к себе ещё сильнее.

Белобрысая голова в проломе перестала улыбаться.

Я видел это словно издалека, словно через красное стекло: как сползает с породистого лица щенячья ухмылка, как недоумение сменяется первым проблеском настоящего, животного страха, того страха, который приходит, когда зверь вдруг понимает, что добыча, которую он гнал, обернулась и оказалась куда крупнее. Рольф что-то крикнул своим, и в меня полетели их жалкие техники, от которых я уходил играючи.

Доспех духа изменился, выпуская почти невидимые когти из рук, и в считанные мгновения я пересёк разделяющее нас расстояние. Глаза Рольфа были полны страхом, он прекрасно видел, что я/мы идём не просто поговорить.

Я чуял запах его страха и наслаждался. Шаг. Ещё один — и вот мы уже в прыжке ловим какую-то технику, что сбивает прицел, и острые как бритва когти пронзают ублюдка не насквозь, а лишь слегка вскрывают ему мышцы на животе. Теперь его глаза были окончательно полны уже не страхом, а тем чистым ужасом, какой я не раз видел в чужих глазах, склоняясь над теми, кто наконец понял, кто пришёл по их душу.

Контроль над телом возвращался ко мне медленно, толчками, как выныривает утопленник, которого уже перестали ждать.

Сначала вернулся звук. Чужой, далёкий, будто я слушал мир сквозь толщу воды: визг твари, треск ломаемых костей, чей-то крик. Потом — тяжесть. Что-то держало меня, обвивало, стискивало руки и ноги, грудь, горло, держало неодолимо и мягко, как держит мать, когда ребёнок бьётся в истерике, не желая ему зла, но и не выпуская. И только потом, последним, вернулось зрение, и я увидел то, что натворил.

Я стоял над Рольфом, и моя занесённая рука, от локтя до кончиков пальцев, переливалась полупрозрачной бронёй доспеха духа, овеществлённого астралом, а из пальцев росли когти. Длинные, в локоть, изогнутые, призрачно-чёрные, мерцающие на концах, когти, которых у меня не было никогда, но которые стали моим основным оружием после того, как я побратался с Лао Баем.

Рольф лежал подо мной, и поперёк его живота, наискось, тянулись четыре борозды — неглубокие, вскрывшие кожу и мышцу, но не более. Не рана даже, а так, метка. В последний миг чья-то техника из пролома сбила мне прицел, толкнула когти вкось, и вместо распоротого нутра дворянчик отделался вспоротой шкурой. Кровь выступала ровно, не толчками, белобрысая голова запрокинулась, а в широко раскрытых глазах не осталось ничего от той щенячьей спеси, что я видел на жеребьёвке. Только чистый, животный ужас существа, которое заглянуло за край и не успело отвести взгляд.

Ещё один удар когтей — и сделка Владыки Металла завершится, а раны Алисы начнут заживать сами собой, но этого удара не было лишь потому, что меня держала трава.

Я понял это, только когда вернулся в себя окончательно. Из земляного пола, из стен каменного мешка, из самих костей, устилавших чашу, проросли побеги — толстые, гибкие, налитые силой лозы, оплётшие меня от лодыжек до горла в плотный зелёный кокон. Они не рвали и не душили, они держали, и держали так, что я при всей своей силе, при доспехе и когтях, при сидящем во мне Владыке не мог пошевелить и пальцем. Это была не просто грубая сила, тут ощущался контроль такой тонкости, что у меня, знавшего толк в чужой силе, на миг перехватило дыхание. Кто-то спеленал меня, как пеленают новорождённого, и сделал это играючи.

«Жаль, — шепнул Владыка Металла во мне, и в голосе его не было ни злости, ни страха, только ленивая досада игрока, у которого со стола смахнули почти выигранную партию. — Так хорошо начали, целитель. Значит, мы продолжим в другой раз».

И вот тут, пока он был ещё силён, пока кровь Рольфа дымилась на моих когтях, я сделал то единственное, что мог сделать, — вцепился в это мгновение обездвиженности обеими руками. Трава лишила меня возможности двигаться, бить, убивать, а Владыке нужно было именно это: действие, кровь, движение, та самая ярость, которой он питался и на которой держался за руль. Лиши его пищи — и он слабеет. Я повис в зелёном коконе мёртвым грузом, перестал рваться, перестал ненавидеть, выстудил в себе всё до ледяного нуля, как учил меня когда-то старый мастер: поверхность озера — зеркало, гладкая, мёртвая, и нет на ней ряби, за которую мог бы уцепиться чужой коготь. Я давил себя самого к этому дну, выстуживал ярость, и Владыке стало не за что держаться.

Он почувствовал это. Почувствовал, как уходит из-под него опора, и не стал цепляться, отступил. Сам, без борьбы, скользнул обратно на дно ядра, в чёрное солнце, и затих там, сытый одним только тем, что подержался за руль. Он не проиграл. Он попробовал и проторил себе дорогу, отметив, что эта дорога открывается через мою ярость и опасения за близких, — и ушёл ждать следующего раза, потому что времени у мертвеца внутри мертвеца было сколько угодно. Я выдавил его, да. Но выдавил не силой. Я просто перестал быть тем, за что он мог ухватиться, и в этом было моё единственное оружие против него — и моя единственная, страшная уязвимость. Стоит мне снова потерять себя в гневе — и дверь распахнётся опять. В ответ на мои мысли раздался смешок:

«Продолжай в это верить, целитель. Мы с тобой слишком похожи, чтобы ты сумел измениться».

Мысленно ругнувшись на древнего демона, я остался висеть в коконе из травы. Запоздалый ужас поднялся изнутри волной, и меня замутило, когда я попытался повернуться, чтобы узнать, что с Алисой. Трава давила на меня, мешая мне сделать хоть что-то, и мне оставалось лишь анализировать.

Владыка Металла вёл меня к убийству человека, и сделал он это с такой лёгкостью лишь потому, что я сам этого хотел. Стоило мне на один-единственный удар сердца потерять себя в ярости — и он захватил моё тело.

И самое мерзкое: он ведь вёл меня не просто убивать. Я помнил, как на бегу мои губы шептали нечестивые ритуальные слова, как Владыка тянул нити к металлу в крови Алисы, связывал его своим словом, готовил обмен — жизнь белобрысого и его дружков за жизнь моей Зрящей. Владыка Металла, он чуял железо в чужой крови и торговал им, как торгуют скотом: заберу эти жизни, отдам ту. И ведь сработало бы. Он спас бы Алису — чужой кровью, моими руками, — и привязал бы меня к себе намертво, потому что как отречёшься от того, кто спас твою подругу? Дьявольски умно. Он не рвался к рулю ради крови. Он рвался оказать мне услугу, за которую я расплачивался бы всю оставшуюся жизнь, а он получил бы ещё капельку свободы и силы. Зачем торопиться, когда ты бессмертен?

Обмен не состоялся только потому, что чужая трава успела раньше. Владыку выдернули из-за руля прежде, чем он забрал жизни молоденьких ублюдков, что до сих пор испуганно смотрели на меня, и вместе с несостоявшимся убийством сорвалось несостоявшееся спасение. Рольф остался жив, а что с Алисой — мешает понять эта проклятая трава. Тот, кто спеленал меня этими побегами, сам того не зная, спас чужого мальчишку и не дал спасти мою ученицу.

— То, что ты хотел сделать, это перебор, парень. Не на моем турнире, — произнёс голос за моей спиной. Голос человека, которому не нужно повышать тон, потому что весь мир и так слушает его, затаив дыхание. Голос хозяина этого турнира…