Свежевать тварей я выучился задолго до того, как впервые услышал слово «целитель». Старый шаман дал мне нож в пять лет и учил, как правильно резать. И к моменту моего пленения я легко мог разрезать на куски хоть зверя, хоть разломную тварь, хоть человека на операционном столе, и разница для меня была совсем небольшой. И то в основном в том, что тварей разделывать куда сложнее.

В Небесной Империи мальчишке-рабу, который хотел дожить до утра, полагалось знать, где у зверя печень, где жёлчь, а где тот маленький кристалл, ради которого сильные мира сего готовы перегрызть друг другу глотки. Руки помнят такое куда крепче головы. Поэтому над тушами дремоклювов я работал быстро и без брезгливости, вскрывая грудину коротким, экономным движением и выщёлкивая ядро из перикарда, как косточку из спелой сливы.

Забавная штука выходила, если вдуматься. В прошлой жизни мои руки чаще вскрывали людей, чем тварей, и вскрывали по куда более тонким причинам, чем добыча ядра. То чтобы достать яд из печени отравленного вельможи, то чтобы вложить этот яд обратно так, чтоб никто не заметил. Целитель и убийца живут в одних и тех же пальцах, отличает их только намерение, а намерение, как известно, к делу не пришьёшь. Здешним тварям повезло: им я желал только быстрой смерти и аккуратно вынутого ядра, а это, по меркам моего ремесла, почти милосердие.

Дэмион работал рядом, и работал почти так же чисто, чем приятно меня удивил.

— Где научился? — спросил я, кивнув на его простой нож, который шёл по чужой плоти ровно, без лишних движений. Даже жаль, что ему осталось жить часа два максимум. Разломы не любят сталь и железо, если, конечно же, руда, из которой ковалось оружие, не добыта из их недр.

— Отец, — обронил он, не поднимая глаз. — Егерь добывает не славу, а товар. Тварь, из которой неправильно вынули ядро, стоит вполовину дешевле. Он говорил: руки кормят, голова только мешает им работать.

Больше он ничего не сказал, и я не стал тянуть. Парень, которого Кайзер год превращал в цепного пса, помнил отцовские присказки о ремесле и держал нож так, как держат его потомственные добытчики, а не уличные головорезы. Хорошая кровь. Жаль, что её хозяин так долго не знал, чего он на самом деле стоит, но это мы исправим. Он уже начал привязываться к окружению и к моим подсказкам, делающим его сильнее. Стоит дать ему технику доспеха духа — и он окончательно поймёт, что союз со мной — идеальное решение.

Кто бы что ни говорил, но дружба, которая усилена взаимной выгодой, куда крепче, чем обычная. Может, я, конечно, и циник, но эта истина была вечной.

Девушки смотрели на то, как мы потрошим добычу, с лёгкой брезгливостью, но это не мешало им вести подсчёт и сортировку. Меня весьма удивило, что Лина разбиралась в вырезанных ядрах, как старьёвщик в краденом серебре. Мутные отбрасывала в одну кучу почти не глядя, прозрачные и плотные взвешивала на ладони, прислушиваясь к ним чутьём, которому её точно не учили в школе. Такое больше напоминало выучку контрабандистов, а она дороже любого диплома, когда дело доходит до того, чтобы отличить фальшивку от того, что принесёт тебе состояние.

Ядра складывали в рюкзак Алисе.

Это вышло само собой, без обсуждения, и это было правильно. Ядра лёгкие, а Зрящая у нас наименее боевая, и в драке её место не на острие, а за спинами, где она своими глазами стоит десятка кулаков. Пусть несёт груз. Руки у неё свободны для жестов, ноги — для того, чтобы держаться позади, а спину ей прикроют. Так в любом приличном отряде распределяют поклажу: оружие — бойцам, добычу — тому, кого бойцы охраняют.

— Тяжело? — спросил я, когда рюкзак заметно округлился.

— Терпимо. — Алиса повела плечами. — Зато чувствую себя при деле, а не пятым колесом у телеги.

— Ты не пятое колесо, подруга. Ты Морок и наши глаза. Если у возничего не будет глаз, то телега улетит в первую же канаву.

Она улыбнулась — той быстрой, смущённой улыбкой, которую прятала, едва выпустив, будто боялась, что её отнимут. Девочка всё ещё не привыкла, что её ценят, особенно после того, как мы устроили резню, а она толком не могла нам помочь. Ну по крайней мере она так считала. Эту дурацкую привычку нужно из неё выбивать, но лучше всего это лечится не словами, а временем и тем, чтобы раз за разом доказывать: тебя не бросят.

Когда добыча была уложена, мы собрались в кружок, и решение приняли быстро, в несколько фраз.

— Можем выходить, — сказала Эйра, и в голосе её не было уверенности, что это правильно. — Того, что взяли, хватит с запасом, не верю, что остальные будут так же удачливы. По неофициальным данным, скорость тоже учитывается, но можем рискнуть и добыть ещё.

— Удача удачей, тут твоя правда, — согласился Дэмион. — Но турнир — это не один заход. Считают по весу добычи на всех этапах. Кто выйдет вперёд сейчас, тому потом легче, а мы ещё свежи и можем добыть ещё ядер.

— Жадность губит, — заметила Лина, повторяя когда-то сказанные слова Ханта, но в её глазах горело ровно то, против чего эти слова и были сказаны.

Я обвёл их взглядом. Все четверо хотели одного — идти дальше. Эйра по холодному расчёту, Дэмион по схожей логике, Лина по охотничьему азарту, который зажёгся в ней снова, а Алиса просто потому, что доверяла мне и пошла бы за мной хоть в пасть к самому Владыке Бездны, не спрашивая зачем. И, признаться, я хотел того же, но не ради очков, а ради того хищного, нутряного чувства, что гонит выжать из добычи всё, до последней капли, как выжимают тряпку, прежде чем бросить её в угол. Небо, да что тут говорить, я просто соскучился по настоящей жизни, а в разломах была именно такая. Когда ты ставишь свою голову на кон и играешь. В этой игре мне всегда везло, и так будет и дальше, пока Небо ко мне милостиво.

— Идём дальше, — решил я. — Но действуем уже по моим правилам. Не лезем напролом, обходим всё, что выглядит дороже нашей шкуры, и при первом же серьёзном раскладе разворачиваемся и уходим. Добыча хороша, но мёртвым она ни к чему. Согласны?

Согласны были все, кивок за кивком, и в этих кивках было полное, безоговорочное доверие людей, которые шли за мной не из страха и не за деньги. А я стоял и принимал это доверие как должное, не зная ещё, что разлом уже приготовил счёт.

Разлом не дал нам скучать.

Первая стычка случилась через четверть часа. Выводок мелких тварей, похожих на ободранных гиен с панцирными мордами, выскочил из расщелины с голодным тявканьем и тут же горько об этом пожалел. Эйра сковала им лапы коркой льда, я с Дэмионом прошёлся по запрокинутым глоткам, Лина добила тех, кто ещё трепыхался. Минута работы, три неплохих ядра ушли в рюкзак, и мы двинулись дальше, даже толком не сбив дыхания.

Дальше был каменный червь — толстый, слепой, длиной с телегу, зарывшийся в стену так, что наружу торчала только бронированная морда. Бить такого в лоб бесполезно, панцирь у него крепче иной городской стены, поэтому пришлось его выманивать. Алиса встала чуть в стороне и создала звуковую иллюзию. Мягкий, певучий звук призыва, на который ползёт всё слепое и голодное. Червь повёлся, как деревенский дурачок на блестящую монету, выполз на голос, подставив единственное мягкое место под жвалами, и туда вошло копьё Дэмиона, а следом мой нож. Тварь дохла долго и некрасиво, но ядро отдала славное.

Потом была летучая мелочь, от которой больше визга и хлопанья крыльев, чем настоящего толку, и которую Лина разогнала плетями, ругаясь, как портовый грузчик. Мы шли вперёд, и разлом скармливал нам эту дребедень одну за другой, как скупой хозяин кидает собаке объедки со стола, и я ловил себя на мысли, что день складывается слишком уж гладко, слишком ровно, без сучка без задоринки.

А когда всё складывается слишком гладко, я начинаю принюхиваться к запаху опасности. Так учил меня и старый шаман, заменивший мне родителей, и позже мой брат-тигр. Потому что за гладкостью обычно прячется яма, полная острых кольев, и чем ровнее дорожка, тем глубже эта яма вырыта.

Запах я почуял раньше, чем увидел причину.

Падаль. Не свежая смерть, какой пахло гнездо дремоклювов, а старая, копящаяся, многослойная гниль. Так смердит место, где смерть не случается разово, а живёт припеваючи, тут она обустроилась и развела хозяйство. Я вскинул кулак, и команда замерла.

— Стоп. Чуете?

— Тухлятина, — поморщилась Лина. — Сильная.

— Это предупреждение, — сказал я тихо. — Единственное честное, которое нам тут дадут. Так воняют серпокрылы. И судя по силе запаха, их там не один и не два.

Тень я отправил вперёд раньше, чем договорил, и через несколько секунд он вернулся с картинкой, от которой чёрное солнце настороженно замедлило вращение. Тупиковая каменная чаша в сердце каменного мешка с осыпью у дальней стены. Кости по полу лежали слоями, на них валялись поджарые, горбатые твари с кожистыми крыльями-плащами, сложенными на спине, с голыми грифьими шеями в струпьях. Я насчитал семь. И одного крупнее прочих, темнее пером, с головой, посаженной ниже и тяжелее.

Вожак.

— Гнездо серпокрылов, — сказал я своим. — Семеро и главарь. Слушайте внимательно, потому что эти твари дерутся не как дремоклювы. Дремоклюв тупо прёт массой. Серпокрыл умнее, мрази эти изматывают. Двое-трое отвлекают спереди, кидаются и тут же отскакивают, а остальные молча обходят коридорами и бьют в спину и сверху, с уступов. Они не сходятся, пока не учуют, что ты выдохся. Поэтому в открытом бою они нас сожрут — мы никогда не увидим всю стаю разом.

— И что тогда? — Эйра уже думала, отбросив всё лишнее, в режиме тактика.

— Тогда мы не даём им растащить нас по углам. Их сила в том, что они окружают. Значит, мы лишаем их пространства. Эйра, Дэмион — ваш лёд. Стена поперёк чаши, делит стаю надвое. Половину отрезаем, бьём ту, что с нашей стороны, числом против числа. Вторая половина пусть бьётся в стену, они не настолько мощные, чтобы их пробить.

— Сделаем еще шипы, чтобы сильно не лезли, но а как же вожак? — спросил Дэмион.

— Вожак — моя забота. Вся их слаженность держится на нём. Уберём главного, и остальные сорвутся в грызню за место, забудут про нас. Так что план простой: стена режет стаю, мы давим свою половину, я ищу вожака. Алиса — глаза. Ты у нас единственная, кто увидит всё поле разом. Твоё дело — кричать, откуда заходят, и не подпускать никого к спинам. Поняли?

— А может, обойдём? — Лина смотрела в сторону смрадной чаши без всякого азарта, который горел в ней ещё час назад. — Запах больно поганый. И что-то мне эти грифо-волки нравятся меньше тех сонь.

Я задумался на пару ударов сердца. Колючка чуяла верно — её уличное чутьё на опасность стоило иного тактического расчёта. Серпокрылы были умнее и злее дремоклювов, а гнездо вожака сулило куда более серьёзный бой, чем спящая куча сонь. Разумный человек обошёл бы.

Но ядро вожака стоило двух десятков обычных, а мы пришли сюда копить очки.

— Берём, — решил я. — Но при первой же серьёзной беде уходим, как договаривались. Стена даёт нам преимущество, которого у нас не было бы в открытом коридоре. Один точный удар по вожаку — и всё кончится быстро. Доверьтесь мне.

Они доверились, и это доверие я в тот день едва не похоронил вместе с одним из них.

Мы вошли в каменный мешок, и вонь ударила в лицо плотной стеной, такой, что Лина зажала нос рукавом, а у Алисы на миг закатились глаза. Я тоже сглотнул подступившую к горлу кислятину. Сколько живу, а к этому запаху так и не привык, потому что это запах не смерти, к которой я давно равнодушен, а запах гниения, неопрятного, ленивого, оскорбляющего саму смерть своим неуважением.

Серпокрылы почуяли нас сразу.

Гнездо взорвалось движением и криком — резким, скрежещущим, не похожим ни на птичий клёкот, ни на волчий вой, а на что-то среднее, противоестественное. Твари сорвались с мест, и я увидел, как они работают: двое метнулись прямо на нас, расправив крылья-плащи в коротком планирующем броске, а остальные брызнули в стороны, обтекая, исчезая в боковых проходах, чтобы зайти откуда не ждёшь.

— Стену! — рявкнул я. — Сейчас!

Эйра и Дэмион ударили вместе.

Лёд вырос поперёк чаши за один удар сердца — толстый, мутный, в человеческий рост, перегородивший каменный мешок надвое и полный острых шипов. Дэмион пустил его снизу, от пола, наращивая ввысь, а Эйра охлаждала воздух вокруг, морозила влагу, делала лёд плотнее и быстрее. Стена встала ровно там, где я хотел, и отрезала четверых серпокрылов вместе с вожаком за прозрачной толщей, оставив на нашей стороне троих.

Трое тварей для нас — лёгкая добыча.

Я взял первого, поймав его удар на доспех духа, используя его инерцию шагнул и на развороте вспорол ему брюхо снизу вверх одним длинным движением. Тварь оказалась именно такой, какой обещал бестиарий моей памяти: хрупкой, трусливой, рассыпающейся от одного хорошего удара. Поодиночке серпокрыл — мусор, пустое место, и вся его страшная репутация держится на стае и на том, кто этой стаей правит. Под доспехом я не чувствовал даже его когтей, а вот он мои руки почувствовал в полной мере, и недолго.

Дэмион пришпилил второго копьём к каменной стене, и тварь забилась, насаженная, суча лапами в воздухе, пока он не добавил вторым копьём, коротким, в основание черепа. Третьего взяла Лина — оплела плетями крылья, спутала, лишила того единственного, что у серпокрыла есть, — рывка, и подтащила беспомощного прямо под мой нож, как рыбак подтаскивает к лодке бьющуюся рыбу. Я полоснул по голой грифьей шее, и чёрное солнце сыто заурчало, принимая третью порцию.

Быстро и чисто, идеальная работа. Минус три твари, а мы даже толком не запыхались.

За стеной бесновались остальные. Они бились в лёд, скребли его когтями, отлетали и бросались снова не смотря на ледяные лезвия из стены, и сквозь мутную толщу я видел вожака — тёмное горбатое пятно, мечущееся вдоль преграды, ищущее проход. Он не лез в драку. Он искал слабину. Умная тварь, но недостаточно, чтобы справиться с нашей командой.

— Алиса, что сверху? — бросил я, не отрывая глаз от стены.

— Чисто! — крикнула она из-за наших спин. — С нашей стороны больше нет, все за стеной! Эйра, обнови лёд, они давят слева, у самого основания!

Эйра стиснула зубы, и стена в указанном месте наросла новым слоем. Всё шло как надо. Трое тварей на нашей стороне мертвы, а четверо чужих заперты, вожак беснуется, не находя хода, а через минуту-другую мы обойдём стену с фланга и снова разделим их льдом, а после возьмём их по одному, без их любимого окружения. Мой план работал.

Я даже позволил себе короткую, злую радость, но слишком рано.

Потому что серпокрылы у гнезда дерутся не так, как в коридорах. У гнезда территориальный инстинкт перешибает осторожность. Здесь стая не изматывает. Здесь стая не отступает ни на шаг и прёт напролом, потому что за её спиной — кости предков и единственный дом, который у этих тварей есть. И четверо запертых серпокрылов, вместо того чтобы искать обход, ударили в стену все разом, в одну точку, с самоубийственной яростью загнанного в угол зверя.

Лёд держал. Лёд держал, пока вожак не повёл их, и даже потом Эйра была сильнее этих выродков.

Я увидел, как тёмная горбатая туша отступила, разбежалась и врезалась в стену головой и грудью — не там, где лёд был толще, а точно в стык, в то место у основания, где Эйра не успела нарастить новый слой. И следом, в ту же точку, ударили остальные. Лёд всё ещё держал после их удара, но в следующий миг стена взорвалась острыми осколками…