Лина потянулась плетью к шее очередной твари, и лёгкий поток воздуха зацепил соседнюю тушу. Совсем чуть-чуть, буквально по касательной, не сильнее комариного укуса, но тварь дёрнула тяжёлой башкой во сне, недовольно ухнула сквозь дрёму, и у всех нас разом перехватило дыхание, будто нас всех одновременно ударили под дых.

Мы замерли, боясь даже шелохнуться, и молились, чтобы нас пронесло. Тварь не проснулась. Поворочалась, причмокнула клювом и затихла.

Я выдохнул. И, как оказалось, зря.

Потому что в следующий миг в самой середине кучи одна из тварей открыла глаза.

Я увидел это за долю секунды до того, как стало поздно, — увидел, как дрогнул лицевой диск, как поползло вверх тяжёлое веко, толстое, как кожаная заслонка. Дёрнулся к ней — не успел. Огромный жёлтый глаз распахнулся, поймал движение Дэмиона, аккуратно почесавшего нос. Дремоклюв срисовал чужаков, и тварь, запрокинув голову, выпустила в потолок низкое утробное уханье, от которого задрожал воздух и посыпался иней со стен. Тяжёлое боевое копьё пробило ей пасть, но было уже поздно.

Всё гнездо проснулось одновременно. Как один зверь о двух десятках голов. Уцелевшие тела вскинулись из кучи, распахнули огромные глаза-светоловушки, и пещера разом наполнилась жёлтым нечеловеческим взглядом и низким клокочущим уханьем, от которого ныли зубы. Ещё мгновение назад мы были лисами в курятнике. Теперь курятник встал на дыбы, оскалился и оказался куда зубастее любой лисы.

— Все к стене! В одну кучу! — рявкнул я, отбрасывая тишину за ненадобностью. — Спина к спине! Алиса в центр!

Для того чтобы дремоклюв полноценно проснулся, ему нужно буквально несколько секунд, и именно эти секунды спасли нас от верной гибели, когда они навалились.

Мы уже заняли формацию, ощетинившись, а твари решили проверить нас на прочность и атаковали, но не так, как нападает одиночная особь. Та бьёт и тут же отскакивает, кружит, ищет щель для новой атаки. Чужаки потревожили их гнездо, и эти пернатые уроды перли вперёд сплошной живой стеной, плечом к плечу, в тесноте, где каждая туша весила как два взрослых мужика. Они не били точно, им это и не надо было: они таранили, давили грудью и тушей, подминали под себя весом, гнали нас к стене единым тупым напором, как селевой поток гонит щепки. Первого я принял на доспех духа, и призрачная броня выдержала удар, от которого у обычного человека сложились бы рёбра гармошкой. Нож снизу вверх, под челюсть, поворот кисти — и кровавые брызги веером летели по воздуху. Тварь ещё оседала на пол, а на её место уже лезли двое.

Дэмион перестал жалеть силу и был абсолютно прав. Сейчас не до экономии. Полноразмерные копья срывались с его ладоней одно за другим, и лёд прошивал кряжистые туши навылет, пришпиливая их к земляному полу, как энтомолог пришпиливает жуков. Эйра ставила стену за стеной, ломала натиск, выгадывала нам по полшага драгоценного пространства. Лина резала — лезвия по лапам, по глазам, по всему, что подворачивалось, плети захлёстывали и опрокидывали. Мы держались и держались отлично.

Но нас было пятеро, а их больше десятка, и каждый из них был опасен. Военная арифметика складывалась не в нашу пользу. Они давили числом, медленно и неотвратимо, как наползающий ледник, и я кожей чувствовал, как сжимается наш пятачок: шаг назад, ещё шаг, спина к спине, и вот уже стена пещеры дышит холодом мне в лопатки. Лину достало когтем по плечу — она зашипела сквозь зубы, как кошка, которой наступили на хвост, но плеть не выронила и стегнула очередного урода по морде, выбив ему один глаз. Молодец девчонка. Эйру притёрли к камню, и она едва успела сковать льдом лапу, занесённую над её макушкой. Алиса вжалась в самый центр нашей пятёрки, под защиту, и её иллюзии замелькали по краям свалки — ложные силуэты, призрачные мы, на которых твари с уханьем бросались, теряя на этой пустоте драгоценные доли секунды. В такой свалке драться девочка не умела совсем. Зато умела обмануть глаз, и сейчас её обман стоил не меньше копий Дэмиона.

А потом, как водится, стало хуже.

— Снизу! — Голос Алисы сорвался на визг. — Сзади лезут, из дыр!

Подранки. Те, кого мы зацепили в первой свалке, но не успели добить, нырнули в норы и теперь заходили нам в спину — из тех самых дыр, через которые мы так гордо сюда вошли. Я крутанулся как раз вовремя, чтобы встретить ножом плоскую морду, вынырнувшую из земли у самых моих ног, и чёрное солнце с урчанием выпило тварь до дна. Но за ней лезла другая. И третья. Гнездовые твари знают свои норы так же близко, как я знаю собственные меридианы, а норы эти, чёрт бы их драл, вели куда угодно.

Ещё немного — и нас зажмут в два кольца. Спереди давит масса, сзади выползает земля, и тогда нас сточат числом, как вода точит камень: медленно, тупо, верно — пока кто-нибудь из моих не оступится, не пропустит удар, не упадёт. А упасть в этой мясорубке означало уже не встать.

Ломать рисунок боя нужно было сейчас. Немедленно. Пока все четверо ещё дышат, потому что отдавать изнанке хоть одного из них я не собирался — ни за добычу, ни за турнир, ни за все стипендии этого лицемерного мира. Они моя команда, и мы выберемся из этого дерьма, все вместе.

И тут меня осенило.

Их глаза. Огромные, распахнутые и жёлтые, как у настоящих филинов. Глаза ночных охотников, которые видят в кромешной тьме, потому что ловят и копят каждую жалкую крупицу света. А у такого глаза, у глаза-светоловушки, есть одна прелестная слабость, которую природа не удосужилась прикрыть. Он не выносит вспышки. Залей его светом разом — и он захлебнётся.

— Свет! — заорал я во всю глотку, перекрывая уханье и хрип. — Они слепнут от резкого света, у них глаза-ловушки, яркость их жжёт! Эйра, действуй!

Эйра поняла мою идею на лету. Как тактику ей не было равных, и её мозг хватает мысль раньше, чем ты успеешь её доформулировать. Беда была одна: огня у неё не водилось, но я просто слышал, как работает её мозг, как Ледышка читает в памяти анкеты каждого из нас и понимает, что у нас есть свет, но ему нужна помощь.

Она вскинула обе руки, и вдоль стен пещеры выросли пластины — гладкие, прозрачные, отполированные до зеркального блеска ледяные щиты, выгнутые и поставленные под хитрым углом друг к другу. Зеркала. Она лепила их за доли секунды, и каждое ловило луч так, чтобы свет, ударив в одно, отскочил в другое, в третье, заметался по всей пещере дроблёным бешеным роем. Замысел её я понял мгновенно и едва не расхохотался от его наглой красоты: не просто вспышка, а вспышка, пойманная в капкан из десятка граней, бьющая отовсюду сразу, чтобы ни одна тварь не успела отвернуть свои драгоценные глаза.

Небо, надеюсь, вам никогда не придётся повторять мой опыт. Нет ничего лучше в борьбе с порождениями не-жизни, чем истинный свет, но во сто крат хуже, когда ты пропитан энергиями не-жизни и при этом используешь свет. Из глубины ядра я призвал свою силу, что так давно была спрятана внутри моего тела.

Свет хлестнул по льду.

И лёд его проглотил, изжевал и выплюнул обратно. Зеркала Эйры подхватили вспышку, изломали, размножили десятикратно и швырнули в стаю со всех сторон разом. Пещеру залило резким, режущим, дроблёным сиянием, отражённым от граней под сотней углов, и оно ударило дремоклювам прямо в распахнутые глаза-ловушки, в их единственное уязвимое место.

Стая ослепла, а я горел изнутри от нестерпимой боли.

Уханье сменилось высоким паническим визгом. Твари замотали тяжёлыми башками, тыкаясь вслепую, налетая друг на друга и на стены, разом потеряв то единственное, что делало их хозяевами темноты. Их же оружие обернулось против них — глаза, созданные ловить свет до последней искры, поймали слишком много и подавились. Минуту назад они теснили нас к стенке неодолимой стеной мяса, а теперь это было слепое стадо, беспорядочно мечущееся и жаждущее лишь одного — увидеть снова хоть что-то. На один короткий удар сердца вся свора ослепла и оглохла.

И этот удар сердца был наш.

— Бей! — Хотя я уже резал выродков, из-за которых все мои внутренности сейчас были подобны пульсирующему комку боли. Мне было плевать, услышала ли меня моя команда или нет, сейчас единственным облегчением для меня была лишь смерть очередной твари, что впитывалась в ядро, туша пожары от безжалостного света.

Мы вошли в слепую стаю, как раскалённый нож входит в свежее масло. Дэмион бил копьём почти не глядя. А зачем целиться, когда вокруг сплошная мишень? Лина плясала между тушами, и лезвия её находили глотки и подколенные сухожилия одно за другим, безошибочно, как она и умела. Эйра морозила пол под лапами, и твари оскальзывались, валились, подставляя беззащитные загривки под её гранёный клинок. А я шёл сквозь них и собирал смерть полными горстями, и чёрное солнце в груди пело, захлёбываясь пиршеством, жадно сглатывая каждую гаснущую искру чужой жизни. И каждая из них на мгновение ослабляла мою боль.

Кровь тварей лилась на меня сплошным потоком, и в этот момент из глубины моего ядра, навстречу мне самому, рванулась жажда крови, что была куда древнее, чем я сам. На один удар сердца губы сами растянулись в усмешке, которой я не знал, а правая рука сделала лишнее, злое, красивое движение, которого я ей не приказывал, добивая уже мёртвую тушу просто ради удовольствия от удара.

«Хорошо, — шепнул кто-то моим собственным голосом, ласково, как любящая мать. — Вот так, мальчик. Ещё удар».

Я стиснул зубы до скрипа и задвинул этот голос обратно, на самое дно. Знай своё место, демон! Это моя бойня, а не твоя, и если мне придётся тебя выпустить, то дверь тебе я открою сам, в своё время и на своих условиях, а не когда чужая радость поманит меня пальцем. Ответом мне был лишь лёгкий смех Владыки Металла.

Свет погас — лёд держит вспышку недолго, секунды. Но для тварей было уже поздно: когда зрение вернулось к той жалкой горстке, что ещё держалась на лапах, возвращаться оказалось почти не к кому. За те несколько секунд, что подарили нам зеркала Эйры, слепая свора превратилась под нашими руками в груду землистого меха и стынущих туш.

Крупного вожака с проседью в щетине — я взял на себя. Он рванулся из дальней норы мне в спину, рассчитывая, что я увлёкся добиванием и не замечу, но Алиса предупредила меня вовремя. Я развернулся, встретил его доспехом и ножом, и чёрное солнце выпило вожака до последней капли, до сухого донышка, причмокнув от удовольствия, и его смерть окончательно погасила боль в обожжённых изнутри каналах.

Но не все ушли честно в смерть. Двое подранков успели нырнуть обратно в норы, утаскивая себя вниз, в темноту, ковыляя на трёх лапах. Оставлять их было нельзя — раненая тварь у себя в норе вдесятеро опаснее здоровой на свету, а нам ещё предстояло выбираться этим же путём, и получить клювом в лодыжку из-под земли мне совсем не улыбалось.

— Прикройте вход, — бросил я и нырнул следом.

Нора оказалась тесной, душной, и пахло в ней зверем, землёй и страхом. Я полз в полной темноте, и здесь, под землёй, в чужом логове, всё преимущество было на их стороне — но у меня имелось чёрное солнце, чующее жизнь сквозь любую тьму, и доспех духа на случай острых как бритва клювов, а у них имелись только страх да боль.

Первого я нашёл по дыханию и теплу, убив его вслепую. На ощупь поймав его за шею и вогнав нож прямо в открытый клюв. Второго достал глубже, в развилке хода, где он попытался протиснуться дальше и застрял в сужении, как пробка в горлышке. Я взял его сзади, спокойно, как берут добычу, которой уже некуда деться. Чёрное солнце пело. Здесь, в тесноте и темноте, один на один с подыхающей тварью, я был дома куда больше, чем в любом светлом зале наверху, где люди улыбаются и режут одновременно.

Я выбрался обратно, перемазанный землёй и кровью с головы до ног.

Мы стояли впятером посреди вырезанного гнезда, тяжело дыша, забрызганные дрянью с ног до головы. Все пятеро были живы. Лина зажимала рассечённое плечо и злобно шипела, пока Алиса её бинтовала, щедро заливая её рану обеззараживающим, Эйра баюкала ушибленную руку, у Дэмиона алела ссадина через всю скулу, Алиса мелко дрожала, но продолжала делать своё дело. Наша маленькая Зрящая была настоящим бойцом. Но все до единого стояли на своих ногах, и это было главное.

— Твою же мать, — выдохнула Лина, роняя плети и оседая на корточки. Руки у неё ходили ходуном. — Что это вообще сейчас было?

— Это, Колючка, — отозвался я, переводя дыхание и обводя взглядом груды туш, под которыми всё так же тускло и маняще поблёскивал хабар целого гнезда, — называется хорошая добыча. Самая хорошая, какую можно взять в первый день. А теперь надо привести себя в порядок и проверить, что конкретно попало в наши руки.

Схрон мы разгребали, перекидываясь весёлыми шуточками, благодаря которым напряжение от смертельной опасности постепенно уходило. Под мёртвыми телами, которые ещё предстояло выпотрошить, лежало настоящее богатство: чужие ядра, натасканные тварями с прежних, менее удачливых гостей. Обломки дорогого снаряжения, на которое мне было плевать, а вот Лине нет. Эйра считала на ходу, беззвучно шевеля губами, и с каждым новым подсчётом её ледяные глаза теплели всё заметнее, пока совсем не оттаяли.

— Этого хватит, — выговорила она наконец, и в голосе её прорезалось почти суеверное недоверие. — Алекс, ты не понимаешь. Этого не просто хватит. Этого хватит, чтобы выйти из потока первыми, с таким отрывом, что остальным останется только локти кусать. Один заход — и мы фактически уже прошли дальше.

— Я же говорил. Удачный день.

Чего нам эта удача стоила и кому мы ею обязаны, я говорить не стал. Дэмион и так знал. Он стоял над схроном, но смотрел не на ядра — он смотрел в одну из нор, туда, откуда тянуло холодом к выходу, в ту сторону, где наверху ждал старик-егерь, помнивший его отца молодым. Лицо у Кросса было такое, какого я за ним прежде не замечал, — на миг с него сошла вечная ледяная корка, и под ней оказался обычный мальчишка, которому очень не хватает кое-кого, кто умер давно. Я не полез ему в душу. У каждого свои покойники, и каждый носит их по-своему.

А потом Алиса, разгребавшая дальний угол схрона, вдруг замерла с занесённой рукой.

— Алекс. — Голос у неё сделался странным. — Иди-ка глянь. Тут…

Она держала жетон. Простой армейский жетон на порванной цепочке, потемневший от времени, в засохшей бурой корке, которую я сначала принял за ржавчину, а потом понял, что это совсем не ржавчина. Тварь утащила его с какой-то давней жертвы вместе с прочей блестящей дребеденью, и пролежал он в этой норе бог весть сколько. Алиса протянула его мне, и я стёр большим пальцем грязь с гравировки. Имя, которое мне ничего не сказало. И герб был совершенно незнакомый: какая-то хищная птица, распахнувшая крылья над раскрытой ладонью. И пусть я неплохо изучил список Меча и Чаши, что любезно мне предоставил Хант, но этого герба я сходу не могу припомнить. С другой стороны, не сказать, что я прям так тщательно изучал всех этих благородных.

Я сунул жетон в карман. Разберусь позже.

— Так, собираем тут всё, — скомандовал я вслух. — Эйра, считай и сортируй, потащим только лучшее, мелочь оставим тварям на память. В зачёт идут только ядра, я ведь правильно понял условия охоты?

— Именно, и чтобы добыча была полной, нужно вскрыть вот этих. — Эйра кивнула на мёртвые тела, и было понятно, что сама она не очень стремится заниматься этой кровавой работой.

— Будет сделано, госпожа Чен…