Следуя совету старого егеря, мы двигались по левому рукаву ущелья и это рукав уводил нас вниз. Чем глубже мы спускались, тем синее становился иней на стенах, он был уже не прозрачный с легкой сединой, как наверху, а какой-то другой. Совершенно чужой, острый как кристаллы льда и опасный. Старик-егерь не соврал ни в едином слове, а я, признаться, ждал подвоха. Когда тебе делают подарок ни за что, обычно платишь за него позже и куда дороже, чем стоила бы честная цена. Но тут подвоха не было. Был долг, который мёртвый отец Дэмиона оставил живому егерю, и сейчас этот долг вёл нас по синему льду к потенциальной победе. Странная штука — благодарность. Бывает и такое, что она переживает того, кому должна была вернуться, и находит сына спустя годы. В моём прошлом мире такое называли одной из сторон кармы и писали о этом толстые трактаты, половину которых сочинили шарлатаны, а вторую половину — те, кто шарлатанам завидовал. Лишь крупицы были сказаны действительно теми кто понимал великие законы Неба и я никогда не относился к их числу. Слишком много крови было на моих руках и ненависти в душе, но будем честны я искренне старался жить праведно, хоть и получалось у меня откровенно хреново.

Спасал людей, когда мог. Не убивал зря, очищал искажение. Даже проклятый ублюдок запертый в моем ядре был уничтожен мной, чтобы сделать мир лучше и смыть груз кармических долгов. И похоже мне это удалось, раз Небо дало мне еще один шанс, но судя по тому в какой заднице я оказался, удалось мне это не до конца. Ладно, зато я начал свою жизнь не червяком или змеей…

Чем дальше мы шли, тем плотнее давила на меня ощущение тишины. И тишина, это была не пустая тишина брошенного места, а та особая, набитая до краёв, какой молчит дом, где кто-то спит и не хочет просыпаться. Моя интуиция просто кричала, что нас ждет столкновение.

Небо, но как же мне было хорошо. Глупо признаваться в таком, ведя четверых детей в логово тварей, но я ничего не мог с собой поделать — здесь, в глубине, под коркой чужого мира, мне дышалось легче, чем все последние недели наверху. Изнанка честнее людей. Она не улыбается тебе в лицо, прикидывая, как воткнуть нож под лопатку, не плетёт интриг и не носит масок ради чужого одобрения. Она просто хочет тебя сожрать, открыто и без церемоний, и в этой честности есть что-то почти родное. С тварью всегда знаешь, на чём стоишь. С человеком — никогда. Мой полосатый брат был как всегда прав, я просто такой же хищник, которому не повезло родиться жалким человеком.

Чёрное солнце в груди ворочалось сыто и довольно, всасывая энергию разлома, как губка всасывает воду. А я активно тратил эту энергию превращая текущий доспех духа в многослойную призрачную броню, которая защищала мне не хуже штурмового щита, но ощущалась как вторая кожа.

Где внутри ядра я ощущал как ворочаются оба моих сожителя и мне это откровенно не нравилось. Если Владыка Металла был понятной силой, с которой я давно знаком, то Алистер Пен-Искар с каждым кусочком выполненной клятвы менялся и превращался в нечто странное. И эта странность меня раздражала, но сейчас мне плевать на его странности, главное чтобы эти двое не мешали мне делать то зачем я сюда пришел.

Сущность Владыки Металла, как всегда в разломах оживлялась и здесь, среди холода и грядущей смерти, ей было раздольно, и я чувствовал, как она пробует границы, как ленивый зверь пробует прутья клетки — не всерьёз, так, на всякий случай, не ослабла ли где решётка. Я держал её. Пока держал.

Первую тварь мы встретили шагов через сто.

Одиночка, отбившаяся от стаи, вынырнула из бокового кармана без всякого предупреждения — гибкая, длинная, на шести суставчатых лапах, с панцирной спиной и парой жвал, между которыми тлел болезненно-синий огонёк. Чистый C-ранг. Изнанке было глубоко плевать, что перед ней дети, которым полагалось бы сейчас сидеть на скучных уроках, а не лезть в пасть к чужому миру ради шанса на лучшую жизнь.

— Слева! — Алиса выкрикнула это раньше, чем тварь успела броситься, и полсекунды форы решили всё.

Дэмион уже разворачивался. Копьё льда выросло у него в кулаке само собой, из воздуха и собственной энергии, и встретило тварь прямо в прыжке — вошло точнёхонько в незащищённое горло под жвалами, в ту единственную складку, где панцирь не смыкался. Чистая работа, я бы и сам не сделал чище. Тварь забилась, насаженная на лёд, как жук на булавку, синий огонёк в жвалах мигнул и потух. Эйра, не дожидаясь команды, сковала морозом ещё дёргающиеся лапы, а Лина одним ленивым движением плети снесла то, что продолжало трепыхаться.

Команда отработала тварь за восемь секунд и обошлась без единой царапины. Все-таки не зря мы отрабатывали все эти связки.

Я смотрел на это и изнутри меня грела тихая радость, как старого кота на весеннем солнышке. Еще недавно, они бы не смогли так четко сработать. А сейчас минимум энергии и тварь мертва. Да можно было сделать лучше, но для новичков они сделали все почти идеально. Не даром была зачистка разлома, куда нас сводил Хант, да и кровавая баня, которую мы устроили вместе с стальными волками серьезно изменила всех. Пусть на руках Лины нет человеческой крови, но с тварями она справляется отлично и теперь опасная тварь была убита походя, между делом, даже шага не сбив. Хант ковал из нас клинок, и ковал хорошо, а добавлял этому клинку шлифовки, чтобы это оружие было поистине идеальным.

Шаг к телу и мой клинок рассек мертвые мышцы открывая мне белые ребра, между которыми тут же вонзилась моя рука вырывая ядро. Мало кто знает, что лучше всего ядра забирать именно так, а не вырезать как делают большинство охотников.

— Колючка, забери ядро, — кивнул я Лине бросая окровавленный кристалл. — Поздравляю нас с первой добычей, чисто отработали. Но дальше идём тихо, как мыши под половицей. Судя по типу этой твари она стайная или точнее гнездовая. А раз здесь нет всего гнезда, то они скорей всего спят, как и говорил тот егерь. И тишина сейчас для нас ценнее, чем для скряги его счет в банке.

Гнездо я почуял заранее. Кадавр-ядро оживилось и потянулось вперёд, к тёплому скоплению дремлющей жизни, и облизывалось так, что у меня самого начинала течь слюна. Много жизни впереди, которая скоро умрет и сделает меня сильнее. Губы сами собой исказились в хищной усмешке обнажая клыки и делая меня подобным моему брату с белой шкурой. Глупые твари считающие себя вершиной пищевой цепочки в этом разломе еще не знали, что смерть в чужом обличье уже идёт к ней по синему льду и довольно улыбается.

Ещё полсотни шагов, и проход выплюнул нас в карман.

Я вскинул кулак, и команда замерла за моей спиной.

Перед нами лежала низкая пещера с земляным полом, изрытым норами так, что он напоминал гнилой сыр — десятки чёрных дыр в стенах и в полу, и из каждой сочился тёплый звериный дух. А посередине, в общей куче, сваленные друг на друга, как щенки в корзине, спали твари которых в моем мире звали дремоклювы.

Такую породу в этом мире я встречал впервые, но узнал её сразу, нутром, потому что порода была старая — общая для всех изнанок, под каким бы небом они ни гнили. Низкие, кряжистые твари, телом ближе к росомахе, а мордой к филину: широкий лицевой диск, клюв-крюк, огромные глаза, наглухо запечатанные сном. Землистый пух-мех, жёсткая щетина по хребту. Их было много — два десятка, а то и больше, спящая дышащая груда в три ряда, от которой поднимался пар, как от навозной кучи зимним утром.

И вся эта груда лежала на своих сокровищах.

Блеск я разглядел даже отсюда, тусклый, пробивающийся из-под тел. Чужие ядра, которые они медленно поглощают во сне делаясь сильнее. Обломки дорогого снаряжения. Целые трофеи тех несчастных, кто залез сюда до нас да так и остался греть своими костями чужое гнездо. Эти твари — сороки, каких поискать: тащат в нору всё, что блестит и звенит силой, и копят годами, не зная, зачем. Один такой выводок окупал нашу вылазку с десятикратной лихвой. Егерь не гнездо нам подарил. Он подарил нам победу в первый же день турнира — при одном условии. Если возьмём тихо.

Я обернулся к своим и заговорил одними губами стараясь не создавать лишнего шума.

— Слушайте внимательно, твари спят очень крепко. Будит их не звук — свет и движение. Первый, кто откроет глаза, поднимет всю свору низким уханьем, и тогда начнётся веселье, которого нам пока не надо. Поэтому работаем очень тихо. Отрабатываем их по одному. Начиная с самого края, самое важное убить с одного удара иначе нам придется совсем туго. Эйра, Дэмион, бьете, точно в основание черепа там их слабое место. Лина, работай плетью как удавкой чтобы не было ни единого хрипа. Алиса, ты наши глаза. Следи в первую очередь за норами: кто нырнёт и пойдёт под землёй — кричи в ту же секунду, не думай. Я веду.

Да мне потом придется объяснять откуда я так хорошо знаю повадки тварей и методы борьбы с ними, но это будет потом. Сейчас было куда важнее, что они все поняли с первого раза и никто не спорил с тем, что я взял лидерство в зачистке на себя. Я ещё на миг задержался перед атакой, поймав каждого взглядом. Эйра была идеально дочерью своего ледяного клана, собранная и с уже сформированным ледяным клинком, притом в этот раз это была не тяжелая сабля, а узкий длинный клинок, которым вскрывают доспехи. Дэмион, был похож на жестокого древнего божка, сжимающего своей любимое копье. Он не испытывал жажды крови, а становился наоборот каким-то пустым и спокойным, будто кто-то вынимал у него из груди всё лишнее. Лина — нервная, но злая правильной, рабочей злостью, той, что не мешает, а помогает. Алиса — бледная до зелени, перепуганная и всё равно стоящая там, где я её поставил. Хорошая команда. Моя команда, которую я приведу к победе в этом турнире и будь я проклят, если позволю кому-то из них остаться в этой норе кормить жалких сорок.

— И вот ещё что, — шепнул я напоследок. — Если всё пойдёт наперекосяк — не геройствуйте. Отступаем и работаем вместе, я и Дэмион на острие вы прикрывете. Все ясно?

Кивнули все, даже Лина, которая обычно спорила со мной из чистого упрямства, как кошка царапается просто потому, что у неё есть когти.

Мы вошли в гнездо так, как входят в холодную воду, когда не хотят, чтобы звук волн выдал тебя своим присутствием. Медленно, перенося вес с пятки на носок, задерживая каждое движение. Сколько раз я так заходил во вражеские лагеря мне даже не упомнить.

Первую тварь я взял сам. Подкрался со спины, сложил пальцы щепотью, и короткий тычок некроэнергии вошёл твари под основание черепа, в ту тонкую щель, где спинной мозг ещё не спрятался под кость и где вся здешняя жизнь висит на одной ниточке. Дремоклюв даже не дёрнулся, просто перестал быть. Я опустил обмякшую тушу на пол так бережно, будто укладывал спящего ребёнка, и чёрное солнце в груди качнулось от удовольствия. Чистая и тихая смерть, как говорил Гэ вливая в себя очередной кувшин вина: опыт не пропьешь, а если пропил значит был плохой опыт.

Каждый из нас действовал в своем ключе собирая кровавую жатву. Тем как работа Дэмион, и я залюбовался против воли. Парень увидев как я забрал первую жизнь, растворил свое любимое копье и стал действовать по другому. Теперь он выращивал из кончика пальца короткую ледяную иглу, тонкую и без единого блика, подносил её к шее спящей твари и вгонял одним коротким движением, без замаха, как опытная медсестра загоняет иглу шприца. Лёд входил беззвучно, тварь обмякала, а платиновая чёлка падала ему на ледяные глаза, и лицо при этом оставалось ровным и пустым. Лицо человека, который словно убивал во сне и наяву так долго, что давно перестал чувствовать разницу и ведь ему всего восемнадцать, к тридцати, если он конечно выживет это будет боец экстра класса. Сын егеря работал чисто, и где-то наверху, я был уверен, его покойный отец одобрительно крякнул бы в усы.

Клинок Эйры был тусклым, матовым, она давила всякий блеск в зародыше и его тонкое лезвие филигранно входило тварям в загривок одна за другой, аккуратно, как стежки у опытной портнихи. Только вот холстом были тела тварей. Лина скользила между телами тенью, и плети её не свистели, а шелестели, захлёстывая горло за горлом и передавливая последний хрип прежде, чем он успевал родиться. Алиса застыла у входа, бледная, с расширенными серыми глазами, и стерегла норы так, словно от этого зависела её жизнь.

Семь. Девять. Двенадцать.

Мы выбивали гнездо, как чума выбивает деревню, — тихо, ряд за рядом, и спящие умирали, так и не узнав, что к ним пришла беда. Я считал трупы и почти не верил собственной удаче. Половина. Больше половины. Ещё чуть-чуть, и драться нам вовсе не придётся: вырежем всех во сне, как мясник режет стадо, и уйдём с полными руками, насвистывая.

Вот только удача — капризная сука, и я знаю её слишком давно и слишком близко, чтобы поворачиваться к ней спиной.

Чем меньше оставалось спящих, тем плотнее жались уцелевшие к центру кучи, наваливаясь друг на друга, дыша друг другу в загривки, и убивать тихо становилось всё труднее. Каждая туша, которую я снимал, прижималась боком к двум соседним, и те ворочались во сне, чуя сквозь дрёму, как остывает рядом чужое тепло. Дэмион замер над крупной самкой с занесённой иглой — тварь под ним вздохнула, заворочалась, и он застыл соляным столбом, не дыша, пережидая. Эйра тронула меня за локоть и одними губами выдохнула: «Медленнее». Я и сам видел. Мы влезли в самую сердцевину стаи, в её горячее спящее сердце, где одно лишнее движение поднимало всех разом.

И движение случилось.