ИНТЕРЛЮДИЯ. РЭДКЛИФФЫ

Кабинет графа Рэдклиффа помещался на верхнем этаже восточного крыла, и окна его смотрели на арену академии — так, чтобы владетель мог в любой момент проконтролировать ситуацию в учебном заведении. Граф ценил это удобство: он, как и его предки, верил, что лишь верные одарённые сделают его род сильнее, и потому активно курировал академию. В его возрасте лишний спуск по лестнице был не подвигом, а тратой, а тратить себя впустую он отучился давно.

Эдвард вошёл без стука — право, которое имели в этом доме лишь его сыновья, — и притворил за собой тяжёлую дверь. Младший сын пошёл в его покойную мать, а вот старший был прямой копией самого Карла, но он сейчас в столице просиживал задницу в имперском совете, до хрипоты споря о всяких мелочах с этими пентаклями и их ручными посохами.

— Ты пропустил жеребьёвку, отец. — Голос сына вывел его из раздумий.

— Я смотрел сверху. — Граф не обернулся. Он стоял у окна, заложив руки за спину, и глядел вниз, на арену. — Бронзовый кувшин, свинцовые бирки, потные ладони наставников. Я видел это пятьдесят с лишним раз. Жребий не меняется, меняются только лица тех, кто его тянет. Ты пришёл не за этим.

Это не был вопрос, и Эдвард не стал отвечать как на вопрос. Он прошёл к столику, налил себе на два пальца тёмного бренди из графина и сел, не дожидаясь приглашения. Усталость лежала на нём заметнее обычного — проседь на висках, тени под глазами человека, который слишком много смотрит и слишком мало спит. Работа в Бюро не красила никого.

— Мальчишка из сорок седьмой, о котором я тебе говорил, — сказал он наконец. — Из Блэкфена. Алекс Доу.

Граф медленно повернулся.

— Тот, на котором ты задержал взгляд внизу. — Старые глаза смотрели спокойно и очень внимательно. — Я заметил. Ты разглядывал его так, как разглядывают долг, который не можешь вспомнить, кому отдать.

— Значит, ты тоже его рассмотрел, отец.

— Рассмотрел. — Граф вернулся к креслу у окна и опустился в него с той бережностью, с какой садятся люди, чьё тело когда-то знало силу, а теперь помнит только её цену. — И что же я, по-твоему, должен был в нём увидеть?

Эдвард повертел стакан в пальцах. На школьном турнире он был уверен почти на сто процентов. Тогда мальчишка вышел победителем из истории, которая не должна была закончиться его победой, — и Эдвард, глядя на него через зал, ощутил тот укол узнавания, который не спутаешь ни с чем. Он уже видел это лицо. Не это — похожее. Молодого человека с теми же скулами, с тем же разрезом глаз, с той же манерой держать спину, будто весь мир ему задолжал и он пришёл взыскать. Кернана. Молодого Кернана Искара, которого его отец, тогда ещё не старик, знавал лично, и чьё лицо Эдвард помнил по старым снимкам и по одной встрече в детстве, оставившей след глубже, чем он сам думал.

Тогда он был уверен. Он даже звонил отцу за фотографиями, сверял, не спал ночь.

— На том занюханом турнире, — сказал Эдвард, — я бы поклялся тебе, что это одно лицо. Мальчишка и молодой Кернан. Одна кровь. Я был уверен настолько, что начал собирать на него досье в обход протокола. Тень Кровавого Серпа в приютском щенке из болотного городка — согласись, такое не выбросишь из головы. И представь, какую выгоду это сулит.

— И?

— И сегодня я смотрел на него снизу, отец, всего в десяти шагах. — Эдвард поставил стакан. — И не узнал. Сходство… поплыло. Будто кто-то взял портрет и провёл по нему влажной ладонью, пока краски ещё не высохли. Скулы те же. Разрез глаз почти тот же, но я уже не уверен и лица Кернана уже нет. Я смотрел и не мог поймать то, в чём месяц с небольшим назад был уверен. — Он помолчал. — Я начал думать, что ошибся тогда. Что увидел сходство, потому что искал его. Так бывает.

Граф долго молчал. За окном служители разравнивали песок на арене.

— Так бывает, — сказал он наконец, и в голосе его не было ни согласия, ни спора. — Память лукава, Эдвард. Особенно молодая память, которой хочется найти то, что она ищет. Ты увидел в мальчишке тень покойника и обрадовался ей, как радуются решению загадки. А сегодня загадка не сошлась, и ты решил, что загадки не было.

— Ты не веришь, что я ошибся.

— Я не верю и не не верю. — Граф сложил пальцы домиком. — Я слишком стар для веры. Я знал Кернана Искара, сын. Знал его отца, которого зовут Палачом не за красоту слога. Эта кровь не угасает тихо и не растворяется без следа. Если она где-то есть — она проступит. Не сегодня, так через год. Кровь приграничных марок терпелива, как камень, и так же неуступчива. — Он повернул голову к окну. — Ты говоришь, сходство поплыло. А я скажу тебе иначе. Я смотрел на этого мальчишку и видел не размытый портрет. Я видел двоих. Будто в одном теле живут двое, и один заслоняет другого.

Эдвард нахмурился.

— Это звучит как стариковская мнительность, отец.

— Возможно. — Граф усмехнулся, не обидевшись. — Старикам позволено быть мнительными, мы за это заплатили годами. Но мнительность старика, который пережил всех своих врагов, стоит дороже уверенности юнца, который ещё не нажил ни одного достойного. — Он опустил руку на подлокотник. — Вот что мы сделаем. Ты перестанешь смотреть на него так, как смотрел сегодня. Открыто, в упор, с лицом человека, который вспоминает. Это глупо и опасно: если он крови Кернана, ты его спугнёшь, а если он то, чем кажется, ты опозоришь Бюро и наш род слежкой за приютским мальчишкой. Смотреть на него буду я. Тихо. Своими способами.

— Своими способами, — повторил Эдвард. Он знал, что это значит. У отца были способы, о которых не докладывают в Бюро.

— Турнир — удобное место, — сказал граф. — Дети дерутся, кровь горячится, а маски слетают. Под нагрузкой человек показывает то, что прячет в покое. Если в этом мальчишке есть то, что ты увидел, — за эти дни на турнире оно вылезет наружу. Сила не лжёт, Эдвард. Лицо может плыть, кровь может прятаться, но в бою, на грани, каждый становится тем, кто он есть. Я буду смотреть. И если он покажет когти приграничья — мы оба это узнаем.

Эдвард допил и поднялся.

— А если покажет?

Граф снова отвернулся к окну, к пустой арене под холодным небом.

— Тогда, сын, нам придётся решать очень неприятный вопрос. Очень быстро и очень тихо. Потому что есть люди, для которых эта кровь дороже целого графства. И есть один человек, для которого она дороже целого мира. — Старые пальцы чуть сжались на подлокотнике. — Я бы предпочёл, чтобы ты ошибся. Видит свет, я бы предпочёл, чтобы это была просто молодая память, жаждущая загадок. Но готовиться будем так, будто ты был прав.

Эдвард задержался у двери.

— Ты говоришь о Палаче, — сказал он негромко.

— Я говорю о Коналле Пен-Искаре. — Граф не повернулся. — Он старше меня, но всё ещё опасен. Я помню, как видел его однажды, ещё в молодости, на императорском приёме. Он стоял у колонны, ни с кем не говорил, и вокруг него на три шага было пусто — придворные обходили его, как обходят прорубь на льду, не думая, просто чувствуя, что туда не надо. Тогда я не понимал почему. Теперь понимаю. Есть люди, от которых пахнет смертью так, что зверь в человеке узнаёт это раньше разума. Он был из таких. И если в этом твоём мальчишке есть хоть капля той крови — рано или поздно вокруг него станет так же пусто. Люди начнут обходить его, не понимая почему. Вот тогда мы будем знать наверняка.

— А если Кернан жив? — Эдвард сказал то, чего они оба избегали. — Если он не сгинул в том разломе пятнадцать лет назад, а просто исчез там и однажды выйдет оттуда?

Граф долго молчал.

— Если Кернан жив, — сказал он наконец, очень тихо, — то нам всем стоит молиться, чтобы он нашёл сына раньше, чем сын найдёт себя или его найдёт Палач. Потому что Кернан был не из тех, кто спит со всеми подряд, а значит, он любил мать своего дитя — как и само дитя через её кровь. А Палач любит лишь кровь Пен-Искаров, и свет помоги тем, кто решит тронуть его кровь. И я не знаю, что страшнее для мальчика, который ещё не понимает, кто он, но молю, чтобы Свет сделал так, чтобы это был просто талантливый парень из приюта. — Он шевельнул рукой, отпуская сына. — Иди. И помни: не светись так явно.

Эдвард вышел так же тихо, как вошёл.

Граф остался у окна. Он смотрел на арену долго, до сумерек, и думал о вещах, которых не сказал сыну. О том, например, что неделю назад Хромой обмолвился о странном: кто-то чужой, не их, тихо обходит больницы и приюты графства, спрашивая о подкидышах. О детях без роду. О мальчике или девочке, потерянных пятнадцать лет назад трёхлетними. Человек этот работал чисто, почти незаметно — почти. Граф был слишком стар, чтобы верить в совпадения такого рода.

Кто-то ещё искал. И если этот кто-то пришёл из приграничных марок — значит, времени у всех оставалось меньше, чем думал его сын.

Граф позвонил в колокольчик и велел подавшему слуге передать егермейстеру, что завтрашнюю первую охоту он будет смотреть лично. А когда тот вышел, негромко произнёс:

— Свет очищающий, молю тебя. Пусть это будет не кровь Кернана. Империя не переживёт ещё одного похода справедливости от Палача…