Ночь после забега я спал плохо и совсем не из-за ребра. Трещину я закрыл ещё в палатке, положив ладонь на бок и просидев так полчаса, пока кость не согласилась срастаться в ускоренном темпе. Целителю такое обходится дешевле, чем кажется со стороны, если целитель понимает, что именно он делает с собственным телом. Не спалось мне по другой причине: я считал расклады. Три боя, три бойца, один турнир и слишком много людей, которым завтрашний день был нужен не таким, каким его хотел я.

Сутки на отдых нам выдали вместе с долей от трофеев. Десятая часть ядер со всех тварей, взятых школой за турнир, — ящик тускло светящихся сфер размером от ореха до кулака, под роспись, при интенданте. Щедрость организаторов турнира имела простое объяснение: финалистов графство предпочитало показывать публике живыми и стоящими на ногах. По крайней мере пока они выходят на поединки.

Я построил команду вокруг этого ящика через час после выдачи.

— Заправляемся. Эйра, Кросс, я. Колючка, Морок, вы свою долю не трогаете, продадите после турнира.

— Неочищенными ядрами тварей? — Лина взяла сферу двумя пальцами, как берут дохлую мышь. — Их же вроде продают, а не жрут. Мне за такую горсть можно год не работать.

— Вот и продашь. — Я обвёл взглядом тех троих, кто завтра выходил на помост. — Давайте я озвучу расклады, так же честно, как и перед прошлым этапом. Эйра выйдет против Эшберна, и это C+ на полном баке против неё, изрядно потратившейся после всех трёх этапов; уверен, что эти дворяне взяли с собой необходимый набор для восстановления. Кросс будет биться против их второго номера, тоже свежего. Я же — против их третьего. Я смотрел, как они проходят этапы: чётко, но без огонька, и именно поэтому у нас преимущество. Мы прошли турнир, выжимая из себя всё, что было в наших жилах, и теперь все мы, мягко говоря, не в лучшем состоянии. Без этих ядер завтра мы будем слишком слабы для победы. А слабых на этом турнире едят под аплодисменты, и все эти репортёры и прочие зеваки будут очень рады, если мы проиграем. Особенно ты, Эйра. Я уже вижу заголовки: Эшберн в очередной раз доказал, что благородная кровь важна, и сумел подчинить строптивую невесту. — От моих слов лицо ледяной королевы не изменилось, она лишь медленно кивнула, признавая правду.

— У неочищенных ядер есть последствия, — сказал Дэмион спокойно, без малейшего спора. Так же скучно, как если бы он предложил ввязаться в драку. — Энергия тварей грязная. Ядро она заправляет, но жжёт, и через день-два начинается ломка: жар, тремор, откат по всей сетке каналов. Я пару раз видел, как это выглядит. Откат будет нас жрать неделю минимум.

— Всё так. — Я кивнул, потому что врать в этой команде стало бессмысленной роскошью. — Последствия будут, и они будут после того, как мы выиграем. С ломкой я вам помогу, это моя забота, а с поражением не поможет никто.

Эйра поднялась и молча ушла к палаткам. Вернулась через минуту с рюкзаком, села на корточки перед нами и достала плоскую коробку, обитую изнутри чем-то мягким. Откинула крышку.

Внутри, в гнёздах, лежали сферы. Не тускло-серые, как в егерском ящике, а ровного молочного свечения, без прожилок, без мути, без той характерной грязи по краю, которую я читал у каждого ядра из нашей доли.

Очищенные ядра.

Я взял одно и подержал на ладони, и целитель во мне сказал то, что я и так знал. Такую очистку не делают в графстве. Такую очистку делают в столичных мастерских, поштучно, с потерей половины ёмкости на выходе, и стоит она столько, что егерский ящик рядом с этой коробкой выглядел мешком угля рядом с горстью самоцветов.

— Заливайтесь по полной, — сказала Эйра. — Эшберн с товарищами делает то же самое, у их родов свои поставщики. Мы не жульничаем, мы восстанавливаем справедливость.

— Откуда? — спросил Дэмион.

— Оттуда. — Она посмотрела на него ровно, и в этом взгляде было ровно столько, сколько она собиралась отдать. — У моей семьи много неприятных сторон, Кросс. Иногда попадаются полезные. Дедушка Цао сказал, что это его подарок мне за упрямство и волю. Что хороший генерал должен понимать, когда нужно тратить, а когда хранить. Предыдущие этапы мы прошли, и сейчас я вижу, что это именно тот момент, когда пора тратить.

Я смотрел на неё и думал о том, как же Небо любит шутить. Мне использовать ядра тварей ничто не мешало, а вот моей команде было бы крайне хреново, но второй генерал семьи Чен в очередной раз показал, что он очень любит свою внучку и готов выложить кучу кредитов, чтобы она могла исполнить свою мечту. А Эйра спокойно выкладывает на общий стол ресурс, которого не должно быть у школьницы из сорок седьмой, и при этом не просит ничего взамен. Просто потому, что завтра он нужен команде не меньше, чем ей самой.

— Принято, — сказал я. — И, Эйра. Спасибо.

— Потом поблагодаришь. — Она уже раздавала сферы. — Завтра после победы в турнире у нас будет вечеринка.

Поглощение ядер — это процедура, которую не показывают в рекламных буклетах академий, и с грязными она проходит примерно так же приятно, как трактирная похлёбка сомнительного происхождения. Чистые входили иначе. Энергия ложилась в каналы ровно, без толчка, без привкуса ржавчины на корне языка, и тело принимало её, как принимает воду после долгого перехода.

Эйра работала со сферами молча, по одной, с дисциплиной человека, которого с детства учили глотать неприятное не морщась, хотя морщиться тут было не от чего. Дэмион после второй поднял на неё глаза и, кажется, впервые за всё знакомство понял, во что именно она их одела. Я шёл третьим и заодно читал их каналы, выравнивая перекосы там, где энергия вставала комом.

К полуночи мы трое лежали по лежанкам, заправленные доверху и злые, как приграничная гвардия, которую набег кочевников оторвал от хорошей пьянки. Завтра третья школа падёт.

Арену для финала построили за сутки. Егеря и наёмные бригады развернули на плоскогорье над лагерем помост под барьерным куполом, трибуны на полторы тысячи мест и ложи, в которых с утра рассаживалось всё, что в графстве имело вес, титул или деньги. После двух недель камня, гари и тварьей крови это выглядело как другой мир: флаги, пресса за канатами, разносчики с лотками, дети на плечах у отцов. Мир, которому не грозит быть съеденным, приехал посмотреть на тех, кому грозило.

Регламент повторно огласили в полдень, чтобы приехавшие гости могли оценить ситуацию. Серия из трёх поединков, каждая победа — сто турнирных баллов в общий зачёт, итог считается по сумме всех этапов. Я глянул в таблицу на егерском стенде и сделал зарубку: наш отрыв после яруса был таким, что третьей школе для чемпионства требовалось взять все бои всухую и ещё молиться на пересчёт голов за прошлый этап. Финал решал не титул. Финал решал, красиво мы его возьмём или очень красиво.

Порядок подавался вслепую, в запечатанных конвертах, по три бойца от команды. Нашу последовательность я подал ещё вчера, и с ней не спорил никто. Как бы ни хотела Лина драться, она не устоит ни против Кросса, ни против меня, а значит, именно мы выйдем в бой. Я сдержал слово, и первой строкой в нашем конверте стояла Эйра.

Первой строкой у третьей школы, кто бы сомневался, стоял Эдмунд Эшберн.

Он вышел на помост так, как выходят люди, ни разу в жизни не стоявшие в очереди. Высокий и породистый, в идеально подогнанном боевом облачении с гербом на плече и с мечом. Длинный клинок дома Эшбернов сидел у него в руке так, как сидит вещь, с которой выросли: без позы, без хвата напоказ; он был для него продолжением руки, и это явно была не метафора. Я сделал зарубку и поднял ставку в собственных прикидках. Стихийников, играющих в фехтование, я видел десятками. Мечников, усиленных стихией, — единицами, и все эти единицы были людьми, с которыми не хочется делить помост.

Публика встретила его так, как встречают фаворита, вложенного в купоны ставок. Эйра вышла под жидкие хлопки и один одинокий свист с дешёвых секторов, и по тому, как она шла, я понял, что свистевшему она благодарна больше, чем всей ложе благородных, рассматривавших её как неведомую зверушку.

— Начали!

Эшберн открылся коротким салютом клинка. Жест старой школы, безупречно вежливый и оттого оскорбительный вдвойне: так салютуют не противнику, так салютуют невесте, которой сейчас преподадут урок. По лезвию от гарды к острию потекло пламя, ровное и рабочее, без фейерверков, и он пошёл вперёд лёгким фехтовальным шагом, собираясь закончить всё быстро, мягко и по-жениховски снисходительно.

Эйра не стала играть роль в его пьесе и начала методично работать.

Она ответила иглами. Из правой ладони сорвалась первая, тонкая и гранёная, и пошла ему в бедро низкой настильной траекторией. Вторая вышла из левой на половину удара сердца позже и выше, в плечо. Эшберн срубил обе на подходе, не разрывая шага, и по тому, как легко он это сделал, трибуны решили, что начало за ним.

Трибуны серьёзно ошиблись. Я смотрел не на иглы, я смотрел на её глаза, и глаза считали.

Она не пыталась его достать. Она замеряла: скорость клинка, длину его реакции, с какой стороны он предпочитает встречать низкое, а с какой высокое. Три пары игл за двадцать секунд, все шесть срублены, и все шесть отдали ей по строчке данных. Так работает боец, которому сказали, что затяжной бой не его стихия, и который взял этот упрёк на заметку. Похоже, разбор после спарринга она запомнила лучше, чем я думал.

Эшберн принял её экономность за робость и пошёл давить.

Вот тут стало по-настоящему опасно. Его клинок был быстрее любого её льда на короткой дистанции, огненная кромка резала ледяные плиты, как нож режет пенку с молока, и трижды за первые полминуты остриё проходило от неё в ладони. Она отступала. Она отступала красиво, экономно, забирая помост шаг за шагом по кругу, и публика шумела, потому что публика видела отступление.

Глупцы. Мастер боя и одновременно целитель во мне видели другое. Я читал их обоих, как читают две истории болезни рядом, и разница нарастала с каждым обменом. Пламя на его клинке жрало ядро ровным ходом, без пауз, потому что горящее лезвие нельзя выключить на секунду и включить обратно. А она тратила меньше. Она вообще почти не тратила на защиту, потому что не защищалась.

Она занимала помост и делала это филигранно.

Каждый её отход оставлял за собой изморозь. Не эффектную наледь, не каток, о котором пишут в отчётах, а тонкую белёсую плёнку, ложившуюся на доски помоста, на воздух над ними, на его облачение и голенища. Восемь минут подряд, шаг за шагом, слой за слоем. Она не пыталась остановить меч. Она остужала мечника.

Фехтование живёт в суставах, а суставы не любят холода, и это знает всякий, кто дрался зимой без перчаток. К середине боя его шаг отяжелел на четверть удара сердца. Ровно на четверть, ни один зритель этого не заметил, а я заметил, потому что двести лет считал чужие тела на глаз, и мне стало почти жаль парня. Он проигрывал уже сейчас и ещё не знал об этом.

Знал бы, если бы умел смотреть на противника, а не на невесту.

И тогда она сменила инструмент.

Эйра развела ладони, и между ними встал холод другого порядка. Не игла, не плита, не шип. Из воздуха на её правую руку лёг клинок, и я перестал дышать на половину вдоха. А на гостевых трибунах один молодой цинланец с вечной улыбкой поймал мой взгляд и кивнул, говоря о том, что он меня видит и видит мои реакции. Улыбающийся мясник бросил все дела, чтобы посмотреть, как его любимая кузина сбросит с себя свадебное ярмо.

В руках Эйры оказался тяжёлый клинок, слегка изогнутый к острию, с широким обухом и коротким скосом, — оружие не для укола и не для дуэли, а для работы в строю, где бьют сверху вниз по плечу и наотмашь по бедру, где противника не убеждают, а разбирают на куски. Тяжёлые пехотные сабли Небесной Империи выглядели именно так, и я видел их тысячами, в руках у людей, которых сам потом штопал в лазаретных палатках.

Почему именно сабля, а не меч? Ведь мечом проще фехтовать, а Эйру учили этому с самого детства. Она пошла вперёд, и помост перестал быть дуэльной площадкой.

Первый шаг с диагональным ударом сверху: клинок пришёл ему в плечо и, встреченный его сталью, не отскочил, а провернулся в кисти и упал с другой плоскости, в бедро. Эшберн взял и это, но взял уже отступая, потому что вторая связка шла без паузы: короткий подшаг, обратный ход клинка снизу, разворот корпуса и локоть. Она била локтем, ладонью, коленом там, где клинок не успевал, и всё это перетекало одно в другое без единого зазора, как перетекает вода по ступеням.

Вот она, причина: её семейная школа показала себя во всей красе. И теперь до меня дошло, что она делает. Лёд у неё лишь инструмент контроля, который делает своё дело. Семейное — это неразрывность движения: у настоящей школы нет отдельных приёмов, есть одно длинное движение, разбитое на удары для удобства обучения. Предки привезли эту школу из Цинланя и научили её драться против превосходящего числа, а против числа не фехтуют. Против числа рубят, идут вперёд и не останавливаются, потому что остановишься — и тебя обступят.

Эшберн держался. Отдам ему должное, парень был действительно хорош: он развернул дистанцию, разорвал её связку встречным уколом, ожёг ей предплечье касанием огненной кромки и заставил отступить на два шага. Трибуны выдохнули. Ложи зашевелились.

Только это ему не помогло: она вошла обратно в ближний бой, и вошла не саблей.

Мечник живёт на своей дистанции, и вся его наука в том, чтобы эту дистанцию держать. Эйра сложила клинок в ладони, обратив его в короткий обрубок в предплечье, поднырнула под его линию и оказалась вплотную, там, где длинный меч дома Эшбернов стоил меньше локтя. Дальше пошла работа, которую в дуэльных кодексах не описывают. Ладонь легла ему на кисть и увела клинок в сторону, локоть встретил рёбра, колено ударило по бедру снаружи, туда, где мышца сводит ногу на две секунды. Она не пыталась его свалить. Она сбивала ему опору и охлаждала мышцу через касание, а холод в захвате работает быстрее, чем холод по воздуху.

Эшберн вырвался как зверь из ловушки. Разумеется, вырвался: он был тяжелее килограммов на двадцать и сильнее, а она провела в клинче ровно столько, сколько собиралась. Он отбросил её толчком плеча и снова взял свою дистанцию, только теперь правая нога у него ставилась чуть иначе, и я видел, почему.

Не будь у неё этих трёх секунд вплотную, финал боя не сложился бы так, как она его планировала. Эйра Чен забирала у него опору по кусочку, и последний кусочек забрала руками.

А потом он перестал играть в свадьбу и начал драться всерьёз. И парень был реально хорош.

Он срубил веер её ледяных скальпелей одним росчерком, разорвал дистанцию и ударил по-настоящему: глубоким выпадом с огненным выбросом с острия, приёмом не для турниров, а для убийства. Вот он и показал свой настоящий характер. Эйра взяла выброс на сдвоенную плиту, плита лопнула, осколки прошли ей по плечу, и первая кровь боя осталась за ним. Но по усмешке её кузена я видел, что за эту кровь Эдмунд заплатит сторицей.

Трибуны взвыли от хищной радости. Я на секунду перестал быть тренером и стал человеком, который смотрит, как режут его бойца, и мне пришлось напомнить себе, что кровь у неё идёт с внешней стороны плеча, что дельта задета по касательной, что артерия цела и рука работает. Всё в порядке. Всё в порядке, Ледышка. Дыши ровно, и этот дворянчик скоро станет лишь промороженным куском льда.

Хотя выли они зря. Она разменяла плечо на его позицию, как и положено настоящему мастеру.

Глубокий выпад — это красиво, но из глубокого выпада долго выходить, а Эшберн выходил из него на помосте, который она морозила восемь минут подряд. Опорная нога поехала на изморози. На волос, на четверть мгновения, и в эту четверть Эйра вложила всё, что мы заливали в неё сутки.

Пол под ним вспух льдом и сбил с ног. Клинок она приняла в ледяные тиски по самую гарду и держала, пока он рвал его на себя обеими руками. А потом она резко отпустила, и, когда он упал, у его горла уже стояло остриё длиной в локоть, гранёное и чистое, наросшее из её ладони за половину вдоха.

Не выложи она вчера свою коробку, ей не хватило бы. Ни на восемь минут стелить пол, ни на саблю, ни на тиски. Она выиграла этот бой за сутки до него, когда молча ушла к палаткам за рюкзаком.

— Сдаюсь, — сказал Эдмунд Эшберн, и барьер разнёс это слово на полторы тысячи мест.

Судья поднял флажок сорок седьмой. Трибуны взорвались, ставки у половины из них сгорели только что, у второй половины воскресли, и в этот шум, поверх него, Эйра вложила голос, поставленный поколениями людей, привыкших говорить над толпой:

— По древнему закону, говорящему о праве Меча и Чаши!

Шум просел. Право Меча и Чаши здесь знали все, от лож до дешёвых секторов.

— Я, Эйра Чен, победившая в официальном поединке по кодексу, — она стояла над Эшберном, не глядя на него, глядя в ложи, туда, где сидели те, кто решал её судьбу за неё, — разрываю помолвку между домом Чен и домом Эшберн. Я не считаю этого человека своим женихом. Ныне, впредь и перед свидетелями. Да будет Свет мне свидетелем.

Секунду стояла полная тишина, а потом трибуны загудели, и гул был не приветственный и не враждебный, а густой и жадный, каким гудит толпа, на глазах у которой рушат договор двух больших домов. В ложах кто-то встал. Кто-то потянулся к телефону. Пресса за канатами превратилась в единый щёлкающий орган.

Эйра развернулась и пошла с помоста, держа спину ровной, а подбородок задранным вверх. Каждый шаг она чеканила, как на параде, а на трибунах молодой цинланец в дорогом костюме искренне улыбался свободе своей любимой сестры. Она прошла так весь помост, все ступени, весь коридор до нашего сектора, ни разу не дрогнув.

А за границей сектора, там, где кончались чужие глаза, её силы окончательно закончились.

Мы успели вдвоём, я и Лина, с двух сторон, подхватив её под руки за полвздоха до пола. Она была в сознании. Просто тело, сжёгшее за восемь минут всё, что мы заливали в него сутки, взяло расчёт и уволилось.

— Видел? — спросила она мне в плечо. Голос был выжатый и совершенно счастливый.

— Видел. Всё графство видело. Эйра Чен теперь свободная женщина, и главное — это видел твой брат.

— Хорошо. — Она позволила усадить себя на скамью и закрыла глаза. — Тогда пусть Кросс тоже что-нибудь выиграет. У нас сегодня хороший день.

Кросс тоже выиграл.

Его бой я смотрел глазами тренера и остался доволен вдвойне: он победил, и он победил максимально скучно. Второй номер третьей школы, крепкий воздушник, полторы минуты искал дырку в обороне из льда и обычной штатной тьмы, той самой, что плёнкой по лезвию, которую видело уже полграфства. Не нашёл, раскрылся на контратаке и получил древко копья поперёк корпуса с ударом о барьер. Чисто, экономно, без единого намёка на то, что спит у Дэмиона под кожей. Истинная тьма не вышла даже краем, и дверь держалась запертой на все замки.

Он сошёл с помоста под громкие аплодисменты и не успел сделать по коридору и трёх шагов, как в него врезалась Алиса.

Она обняла его так, как обнимают, когда глаза не работают и всё, что есть, вкладываешь в руки. Крепко, обеими, уткнувшись перебинтованным лицом ему в грудь. Дэмион застыл со счастливым выражением лица, как памятник самому себе, не зная, куда девать руки. А потом руки нашли, куда деваться, и моя Зрящая оказалась обхвачена его сильными руками.

— Ты был по-настоящему хорош и внутренне спокоен, — сказала Алиса ему в грудь. — Весь бой провёл просто идеально.

— Э-э, — содержательно ответил Дэмион.

Я отвернулся, пряча ухмылку. Счёт два-ноль, команда цела, а у Отморозка обнаружился потолок сложности, недосягаемый ни для каких тренировок. Прекрасный день, что ни говори. Оставался мой бой, третий, против третьего номера, и я как раз прикидывал, сколько показать и сколько спрятать на глазах у всего графства, когда за спиной у меня сказали:

— Господин Доу. Найдётся немного времени, думаю, минут пять нам хватит? Разговор не отнимет больше.

Марк Вейл стоял в проходе подтрибунного коридора так, словно случайно проходил мимо и его уговорили заглянуть сюда. За его плечом коридор был пуст. Целиком. В день финала, за час до боя. Такая пустота не случается, такую пустоту организуют.

Мы прошли в судейскую комнату, свободную по тому же необъяснимому совпадению. Вейл сел, вытянул ноги, и при этом движении полы его плаща разошлись, показав то, чего я не видел на нём ни разу за все оглашения. Клинок. Короткий и прямой, в потёртых ножнах без единого украшения, на простой боевой подвеске. Рукоять была гладкой, ни герба, ни чаши. Меч без чаши: сила, которой не досталось родословной. Дворяне носят оружие как титул, а этот носил его как инструмент, и по тому, где сидела подвеска, инструментом пользовались часто.

Он перехватил мой взгляд и не стал ничего объяснять. Пока.

— Начну с признания, чтобы не тратить ваше время на догадки. Тварей на четвёртую точку гнал именно я. — Он сказал это тем же тоном, каким объявлял регламент. — Мой человек использовал свой талант повелителя тварей, чтобы направлять на вас волны. Вся эта неприятная плотность, которую вы совершенно верно прочитали как «нас топят», — моя работа. Ящик с компенсацией — тоже моя работа: зелья для лечения вашей девочки, тонизаторы и состав в канистрах. Я дал вам задачу на выживание и вложил в неё способ решения. Вы решили. Красивее, чем я закладывал, что случается нечасто и потому ценится.

Я молчал и думал над его словами. Стопка наблюдений, которую я собирал все эти дни, — довольный наблюдатель, доступ к медплану, «моя ставка», человек на егерской тропе, — сложилась в силуэт одним щелчком, и силуэт сидел напротив, вытянув ноги.

— Зачем вы мне это рассказываете?

— Не люблю недопонимания с личными учениками.

Я замер на пару ударов сердца и посмотрел на него, а он улыбался легко и необидно, как улыбаются хорошей карте в своей руке.

— Я не ваш ученик.

— Пока. Это всего лишь формальность. — Вейл сцепил пальцы на животе. — Видите ли, господин Доу, я в этом лагере самая странная личность с самой большой кучей секретов, и потому чужие секреты вижу издалека, профессиональным глазом. Вы за один турнир сделали столько, что материала хватит отдать вас Бюро с гарантией: слом ядра, который куда-то делся, двойная стихия при вашем ранге, срыв, который я один в этом графстве оценил правильно, пожар, в который верят егеря и не верю я, стая, взбесившаяся удивительно вовремя и удивительно адресно. — Он перечислял без нажима, скучным голосом описи. — И вот беда: увидел это не только я. Мне предложили сделку, господин Доу. Я на неё пошёл. А это означает, что на неё придётся пойти и вам.

— Объясните.

— Охотно. Выбор простой, из двух пунктов, как я люблю. Все эти сложные дилеммы — они заставляют нас слишком много думать, а это вредно. — Он поднял палец. — Пункт первый: сразу после финала офицеры Бюро берут вас под протокол как потенциально одержимого астральщика, со всеми положенными проверками, менталистами и глубиной копания, которую вы себе прекрасно представляете. — Второй палец. — Пункт второй: вы становитесь моим личным учеником, уезжаете со мной в Академию под моё поручительство и мою крышу… и проигрываете свой сегодняшний бой.

— Проигрываю.

— Красиво проигрываете. — Вейл чуть подался вперёд, и ленца в его глазах на мгновение разошлась, как ряска на пруду, показав, какой ужас таится в глубине. — Сделайте это убедительно, вы умеете, я видел записи ваших боёв на школьном турнире, вы очень долго продавали публике «везучего калеку». Бой ничего не решает: по баллам вы оторвались так, что серия — формальность, оба ваших бойца уже победили, титул ваш при любом исходе. От вас требуется одно поражение, которое ничего не стоит, против досье, которое стоит всего. Арифметика для детишек из начальной школы.

Арифметика для детишек из начальной школы. Именно поэтому я искал в ней подвох на уровне выпускного класса и нашёл, потому что он лежал на виду, как всё лучшее у Вейла.

Ему был нужен не проигрыш. Ему был нужен проигравший. Публичное поражение гасило половину моего досье само собой: финалист со сломанным ядром, продувший рядовому третьему номеру, перестаёт быть аномалией и становится везунчиком, у которого кончилось везение. Скучная строка в отчёте вместо жирного вопроса. А вторая половина сделки была проще и старше: он проверял, гнусь ли я. Личный ученик, который не гнётся, — это актив с сюрпризом, а Вейл явно сюрпризы предпочитал устраивать, а не получать.

Оставался вопрос, который в таких переговорах задают только для протокола. Протокол я уважал.

— А если я всё-таки откажусь?

Вейл улыбнулся и щёлкнул пальцами.

Дверь открылась. Вошёл человек с лицом громилы и походкой, которая с этим лицом не вязалась, мягкой и выверенной. Так ходят не вышибалы, так ходят бойцы, у которых техника съела всё лишнее. Он поставил на стол коробку, простую, деревянную, с плотной крышкой, и вышел, не взглянув ни на кого. Дверь закрылась беззвучно.

Вейл развернул коробку ко мне и снял крышку.

Внутри, в слое соли, лежала человеческая голова. Мужчина за тридцать, короткая стрижка, лицо мне незнакомое, обычное лицо, из тех, что забываешь через минуту, профессиональное лицо. Срез шеи был чистым, в одно движение, под правильным углом, без единой засечки.

Я перевёл взгляд с этого среза на потёртые ножны у его бока. Вейл проследил мой взгляд, и уголок его рта дрогнул, не улыбкой, а признанием. Работал мастер, и этот мастер сидел напротив меня, вытянув ноги, и не считал нужным это скрывать, потому что демонстрация была частью сделки, как печать на договоре.

— Это, — сказал Вейл тем же тоном, каким рассказывал про регламент, — была моя инвестиция в ваше будущее, господин Доу. Человек прибыл в лагерь позавчера с аккредитацией прессы, камера, блокнот, вопросы участникам, всё как положено, и с заказом на вас. Хорошим заказом, дорогим, вас оценили по достоинству, поздравляю. — Он аккуратно вернул крышку на место, и от этой аккуратности было хуже, чем от содержимого. — Я очень не люблю, когда моих личных учеников пытаются убить без моего разрешения…