Нас подняли на рассвете, и мысли, крутившиеся у меня перед сном, окончательно оформились в структуру, так что перед вратами я донёс до своей команды правду. Обычно наставники её раскладывают уже после поражения, на разборе, но сегодня я не наставник, а неформальный командир отряда. Так что стоит выложить болезненную правду до старта.

— Сейчас будет неприятно и обидно, но факты таковы, что с ними не поспорить, — начал я издалека, пока проходила формальная подготовка к началу этапа. — Считаем честно. У нас гонка до кристалла. У двадцать третьей пять ходячих бойцов, у нас четыре с половиной. И да, подруга, я говорю это при тебе, потому что врать тебе бесполезно, а жалеть оскорбительно. С тобой на руках мы идём вдвое медленнее любого их темпа. Мы дойдём до кристалла целыми — это я гарантирую, — но дойдём вторыми.

Команда молчала, а вот Алиса — нет.

— А давайте я просто сяду? — Она сказала это тоном человека, предлагающего очевидное. — Вот тут, у врат, на камушке. Посижу, вы добежите до кристалла, вернётесь, заберёте. Я даже скучать не буду, просто расслаблюсь и потренирую свои навыки.

— Заманчивое предложение, но оно упирается в два возражения. Первое: за пассивность бойца снимают баллы. Я уже проверил правила: регламент считает команду по всем пятерым, и если до кристалла не дойдёт никто, нас будут судить по головам, а твоя голова простаивала. Второе: я не оставляю раненого друга одного на камушке в разломе, где может произойти что угодно. Это не обсуждается даже в шутку.

— Тогда что ты предлагаешь? — спросила Эйра.

— Предлагаю следующий вариант. Команда идёт полным составом. Движемся в боевом порядке, обычным темпом. Зачищаем всё на своём пути и собираем ядра тварей, добирая дополнительные баллы. Морока идёт с основным составом, а я иду один. Налегке, прямиком к кристаллу.

Возле врат резко стало намного холоднее: похоже, ледяная королева занервничала.

— Нет, — сказала Эйра.

— Аргумент?

— Ты один. В гнездовом ярусе. Где нас двое суток топили адресно и где ждёт недобитая стая. — Она чеканила, как на плацу. — Официально я капитан, но по факту в разломах командир ты, а командир не бегает в одиночку по вражескому тылу, командир…

— Командир делает то, что приносит победу, — сказал Дэмион.

Все посмотрели на него. Он стоял, привалившись к скале, и смотрел мимо Эйры, прямо на меня.

— Разложи сама, Ледышка. Впятером с Алисой мы и вправду медленные. Вчетвером без него мы всё ещё опасная боевая единица. Ты и я остановим кого угодно, а ещё есть техники Колючки и Морока, которая видит засады сквозь камень. А он один… — Дэмион усмехнулся углом рта, — ты видела его один на один с этим Разломом. Разлом тоже видел. Это самый разумный вариант, и ты это знаешь. Просто тебе не нравится слово «один».

Эйра смотрела на него долго. Потом на меня. Потом выдохнула — коротко, сквозь зубы, как выпускают пар из перегретого котла, чтобы не рвануло.

— Хрен с вами, шовинисты проклятые. Как капитан я ставлю условия. Ты оставляешь метки и на рожон не лезешь. И если через три часа от тебя нет сигнала, то мы бросаем гонку и идём за тобой, и плевать мне на этап.

— Принято. — Я не стал торговаться: она уступила главное, мелочи были её правом. — Встречный регламент: вы не геройствуете, головы берёте только те, что сами лезут, Морока — в середину порядка. Кросс, ты на острие. И помни: твоя тьма выходит только по команде. По твоей, Кросс. Не по своей.

— Она подчинится, — сказал Дэмион, и это прозвучало как «есть».

Врата открывались в полдень, чтобы егеря могли спокойно развести нас на противоположные концы яруса. За минуту до сигнала я присел на корточки, закрыл глаза и позвал.

Тень пришёл сразу. Он ждал этого зова двое суток, обиженный и голодный: на этапе обороны я не выпускал его, слишком много глаз смотрело на нашу точку, да и в строевой схватке он был практически бесполезен. Маленький крыс развернулся из моей тени, встряхнулся, и по связывающим нас узам прокатилась волна упрёка, плотная, как несвежий портовый туман. Образ: пустая миска. Образ: другие охотятся, он сидит дома.

«Работа, — послал я ему. — Впереди меня. Дорогу. Быструю».

Упрёк испарился мгновенно и без осадка. Пришёл новый образ — распахнутая дверь и ветер, — и я почти услышал, как маленькая кровожадная душа потирает лапы. Слишком долго хозяин его не вызывал, и теперь крысюк жаждет крови, а в том, что она будет, дух даже не сомневался: слишком хорошо он понимал своего хозяина.

Второй призыв был другим. Если крыс был слугой и имел право на собственное мнение и желания, то Райс был рабом. Мой приказ прозвучал как удар плети надсмотрщика, и из глубины моего ядра появился новый образ. Глядя на него, я усмехнулся. От наглого щенка не осталось ничего, лишь бесплотная тень, от которой тянуло жаром. Добро пожаловать в реальность, раб. В Небесной Империи все знали это правило: если ты не убил повелителя духов, то готовься лишиться посмертия. Повелители духов не прощают и всегда рады пополнить свою свиту. Закрыв глаза, я вспомнил легионы рабов, тысячи слуг и моего верного брата. Без его мудрости и силы мне никогда бы не удалось подняться так высоко. Пусть твоя охота всегда будет удачной, Лао Бай.

Райс пытался сопротивляться, и по нашей связи пришёл ответ. Глухая, ровная ненависть, спелёнатая моей волей так туго, что не могла ни вспыхнуть, ни погаснуть. Она тлела, как его собственный огонь при жизни. С-ранговый огневик, он жрёт моей силы куда больше, чем нужно, но в разломе я успеваю её восполнять куда быстрее, чем он её потребляет. Моя слабость в реальном мире была силой в разломах, и, клянусь Небом, обо мне скоро услышат. У меня было три ядра в прошлой жизни — ересь по всем канонам, — но эта ересь сделала меня сильнейшим повелителем духов. Сейчас же в этом теле три стихии, и они идеально ложатся на концепцию трёх ядер, но пока я слишком слаб, чтобы задумываться о таком.

— Я приказываю — ты исполняешь. Чем лучше исполняешь, тем проще тебе будет. Докажешь, что ты достоин, — я подумаю о том, чтобы тебя отпустить, но сейчас ты в моей власти и будешь вечно рабом. Клянусь Небом, даже моя смерть тебя не освободит и не отпустит к Свету.

Ненависть колыхнулась. Потом опала, придавленная тем, что сильнее её. Голодом духа по действию. Мёртвым нечем заняться, кроме памяти, а память огневика С-ранга — это война, которую он проиграл. Дать такому работу — это почти милосердие. Почти.

Первые пятьсот метров яруса я прошёл быстрым шагом, вслушиваясь в то, как дышит камень разлома. Ярус изменился за два дня. После нашего костра и бойни на точках стая не ушла. Она осела вглубь, зализываясь, и теперь коридоры стояли не пустыми, а притихшими, что совсем не одно и то же. Пустой коридор молчит равнодушно. Притихший — внимательно.

Потом Тень нашёл первую развилку и послал образ: левый рукав, чистый. Бежим быстрее ветра. Я побежал.

Есть особый род удовольствия в беге по вражеской земле налегке. Тело, которому двести лет ставили дыхание и ша. Ядро, скрытое от чужих глаз до тлеющего уголька, и никого за спиной, за кого болит голова. Только скорость, камень и два духа при мне. Один стелется впереди серой струйкой мрака и пьянеет от собственной нужности. Второй идёт следом, в моей тени, и от него тянет сухим теплом, как от нагретой солнцем стены.

Лао Бай гонял меня по горным тропам ночами, без света, босиком. «Глаза врут, лапа не врёт», — рычал он, и я ненавидел эти ночи так искренне, как умеет ненавидеть усталый целитель, которому не дают спать. Понимание пришло позже, на войне: тот, кто умеет бежать в темноте по чужим камням, приходит туда, где его не ждут, и уходит оттуда, где ждут слишком сильно. Спасибо, брат. Опять ты был прав, и опять я говорю тебе это через миры.

Тень находил дорогу так, как умеют только духи и контрабандисты: не самую короткую, а самую проходимую. Дважды он уводил меня от прямых галерей, и дважды я на бегу успевал заметить, от чего именно. В первой стояли гроздья прыгунов под сводом. Во второй пол был перекопан свежими горбами: копатели ставили себе засеку.

Третью развилку он прочитал неправильно. Вины крыса тут не было. Так задумал тот, кто её готовил.

Крыс послал образ чистого прохода, я вошёл в галерею на полном ходу, и на десятом шаге пол ушёл. Не провалился, а вскрылся. То, что я принял за камень, оказалось коркой из спёкшейся слюны и панцирных обломков, а под коркой сидели они. Плоские, широкие твари с жвалами, как садовые ножницы. Ловчая яма. Стая, которую я считал разбитой, огрызалась с выдумкой умирающего, которому нечего терять.

Первый взял меня за голенище раньше, чем я осознал падение. Вырывать ногу я не стал: доспех духа выдержит его укус. Рванул вниз, к нему, обратив падение в удар, и вбил когти энергии в стык между головой и панцирем. Хрустнуло, и ядро подобрало смерть на лету. Жалкая капля, мелочь в моей ситуации, но крайне приятная. Второй уже смыкал жвала на моём предплечье, и здесь коготь был бесполезен: слишком тесно, слишком быстро, слишком много их лезло из вскрытого пола разом.

«Райс. Веером. Низом. Не задень меня».

Он ждал этой команды с самого начала движения, как ждёт спущенная тетива. Из моей тени хлестнуло пламя, и это был не тот жар, что тлел в нём под моей волей. Это был его собственный огонь, отпущенный на длину поводка. Злой, голодный, с прозеленью по краям, какая бывает у пламени, прошедшего через смерть и вернувшегося недобрым. Он лёг по полу галереи ровным веером, в ладони над камнем, ровно там, где копошилась тварь, и ровно на волос ниже моих сапог. С-ранг знал своё ремесло даже мёртвым. Знал, где заканчиваюсь я и начинается добыча. И самое главное — смерть забрала у него страх, и теперь вместо огненных стрел живого у меня был личный огнемёт.

Яма превратилась в жаровню. Плоские твари, созданные для темноты и сырости, горели омерзительно и быстро, лопаясь панцирями с треском каштанов. Я выдернул предплечье из слабеющих жвал, добил хозяина этих жвал коротким тычком в горло и, оттолкнувшись от стены, вылез из ямы. Стоя на краю обрыва, я смотрел, как призрачное пламя пожирает тварей, а в моё ядро медленно идут новые капли силы.

По нити от Райса прикатило то, чего я не ждал. Удовлетворение. Тёмное, глухое, но настоящее. Так радуется мастер, которому наконец дали работать по специальности. Ненависть никуда не делась. Просто на минуту она нашла себе выход честнее, чем грызть поводок.

«Хорошо, — сказал я ему. И, потому что честность раба оплачивают честностью господина, добавил: — Так глядишь и станешь кем-то посерьезнее».

Огонь нехотя втянулся обратно в тень, облизнув напоследок стену, и мы побежали дальше.

Тень встретил меня на выходе из галереи с образом настолько пристыженным, насколько вообще способен устыдиться дух, для которого стыд ещё новинка. Пустая миска, перевёрнутая. «Виноват». Я послал ему в ответ образ ямы, объятой пламенем, и поверх — спокойствие. «Не ты один в этой шкуре. Работайте в паре. Ты глаза. Он стена огня, когда глаза не успевают». Крыс подумал. Потом прислал новый образ, деловитый: он впереди, огненный человек сзади, между ними я. Строй. Маленький кровожадный штабист набросал мне боевой порядок из двух душ, и порядок был грамотным. Недаром он был вожаком стаи.

Дальше мы шли этим строем, и ярус научился нас бояться.

То, что вылезало на тропу само, умирало на скорости, и теперь у меня было чем убивать помимо когтя. Тень находил, я решал, Райс жёг то, что не стоило моего касания. Гроздь прыгунов, которую в прошлый заход я обошёл бы, теперь осыпалась со свода горящими комьями. Райс подпалил их гнездо снизу, и они падали на камень уже мёртвыми, не долетев до меня. Копательские горбы, засеку поперёк удобного коридора, я обходить не стал. Послал огонь в норы, и копатели полезли наружу обваренными, прямо мне под коготь. Разлом кормил меня щедро: глубина, свежая кровь, страх притихшей стаи, разлитый по коридорам, как туман. Ядро подбирало каждую смерть — восемнадцать процентов, двадцать, двадцать два.

Один раз Тень прислал образ настолько аппетитный, что я почувствовал его слюну как свою: жирная одинокая тварь в тупичке, никем не охраняемая.

«После, — послал я. — Сначала задача».

Ответом было страдание. Чистое, беспримесное страдание маленького гурмана, которого протащили мимо накрытого стола. Райс, кажется, послал ему что-то вслед. По нити прошла короткая тёплая рябь, похожая на сухой смешок. Двое мёртвых спелись быстрее, чем спеваются двое живых. Общая работа роднит и по ту сторону.

К сердцу яруса я рассчитывал выйти процентах на тридцати, и для того, что я собирался там встретить, это было мало. Но тридцать куда лучше двадцати, а два духа в связке стоили дороже пяти лишних процентов. Я знал, что она будет там. Знал с той минуты, как Вейл сказал «сердце яруса». Старый интендант, потерявший армию, не уходит из крепости. Он садится на самый ценный склад и ждёт, когда придут забирать, чтобы убить того, кто виновен в его бедах.

Тень почуял её за двести метров и прислал образ, от которого у меня похолодели зубы: гора мяса на куче костей, и вокруг горы тишина, которую боятся даже мухи. Райс в моей тени замер. Огонь в нём притих сам, без моей команды, как притихает пламя перед тем, как разгореться вновь.

Сердце яруса оказалось круглым залом с высоким сводом, и в центре его, на природном постаменте из сросшихся сталагмитов, горел кристалл. Духовное средоточие разлома — синевато-белый кристалл, обёрнутый по кругу егерской формацией с эмблемами четырёх команд. Коснись — и твоя эмблема вспыхнет. Вроде бы всё предельно просто, если бы между ним и мной не ходила злобная матка, которая очень хотела поквитаться.

Вблизи она была ещё больше, чем казалась с бруствера. С хорошего быка, обрюзгшая, с раздутым горловым мешком, который медленно ходил в такт дыханию. Она не спала. Она ждала, мордой ко входу, к моему входу, и когда я шагнул из галереи в зал, её глаза, маленькие и старые, нашли меня сразу. Без малейшего удивления. Тварь знала, кто убил её детей, и знала, что рано или поздно он придёт в это место.

И я не обманул её ожиданий. Шагнув внутрь, я ухмыльнулся:

— Ну здравствуй, мразь. Вот мы и встретились лицом к лицу.

Стоило мне сказать эти слова, как тут же её мешок раздулся, и зал ударил меня по ушам звуковой волной, пронёсшейся по всему ярусу.

Это был не свист. Точнее, свистом это было для стаи, командой, чтобы каждая тварь её рода тащилась сюда и разорвала в клочья наглого человечка. В меня же она вложила боевую октаву: сжатый столб звука, от которого лопаются перепонки, внутреннее ухо превращается в кашу, а человек — в тошнотворно вращающийся волчок.

Я знал этот род оружия и встретил его единственным способом, какой знает лишь целитель: за половину вдоха до удара пережал себе энергией слуховые каналы, оба, наглухо, как пережимают артерию. Мир оглох. Звук прошёл по мне тупой волной давления. Мерзко, но терпимо. Я устоял. Не умей я этого, на D+ ранге из моих ушей уже вытекали бы мозги, и никакой доспех духа не помог бы.

Она поняла, что фокус не сработал, быстрее, чем я ожидал, и сделала то, что делает всякий командир, у которого не вышло уничтожить врага первым залпом. Она вызвала ещё резервы. Мешок сжался иначе, короткими толчками. Команду я не услышал, но пол под подошвами передал ответ. Из боковых нор, из трёх сразу, полезли уцелевшие: побитая, драная мелочь, всё, что осталось у неё от армии. Десятка полтора голов, поднятых последним приказом. И почему же так долго? Похоже, первая команда была не напасть, а затаиться. Сейчас это уже не важно, сейчас меня ждёт танец со смертью.

Расклад стал арифметикой смерти. Полтора десятка мелочи — это четыре минуты работы, которых у меня не было. Где-то по ярусу, зеркальным коридором, бежал Нортон, и каждая потраченная здесь минута ложилась на его чашу весов. Похоже, матка знала это не хуже меня. Слишком умная тварь разменивала своих последних солдат на моё время, спокойно и грамотно, как разменивала их всю жизнь. И будь я проклят, если в этой старой твари не было больше штабной выучки, чем в половине офицеров, которых я знал по прошлым войнам.

Но у меня было то, чего у меня не было в прошлый заход. У меня было двое.

«Тень. Мелочь твоя. Води их, не убивай, просто не пускай ко мне. Райс. Держи левый сектор. Три норы слева запечатай огнём, чтоб не подошёл второй эшелон».

Крыс развернулся навстречу драной стае с восторгом голодного пастуха, дорвавшегося до чужого стада. Он не дрался, он мелькал: серая струйка мрака среди камней, укус, отскок, издевательский образ во все стороны разом. Мелочь, взбешённая неуловимым крысюком, пускающим ей кровь, сбивалась в кучу и гонялась за ним по залу, забыв о приказе.

А Райс встал в устьях левых нор стеной огня. Он не бил по мелочи, он отрезал ей подкрепление. Три горловины, из которых должна была полезть вторая волна, он запечатал ровными столбами пламени, и то, что пыталось пройти сквозь, оставалось в устьях чёрными скрюченными комьями. Мертвец С-ранга работал идеально точно, зная цену каждой искре. У мёртвого нет ядра, чтобы восполнять энергию. Лишь господин может его наполнить, но даже того запаса, что был у Райса, хватало для удержания тварей огненной стеной. Полтора десятка голов против одной наглой крысы и огненного духа — это совсем другой расклад.

А мы с маткой продолжили наш танец, теперь уже без её резервов и без моих иллюзий, что это закончится быстро. Для обрюзгшей туши она двигалась непростительно быстро: с первым её рывком я разминулся на ладонь, от второго ушёл в перекат, а третий она положила туда, куда я уходил. Старая сука читала меня на полтакта вперёд. Плечо её зацепило мой корпус, как зацепляет угол дома; меня отбросило на камни, и рёбра отозвались хрустом, который целитель во мне оценил на лету: трещина, не перелом. Работать можно. Больно, но можно, а «больно» в моём ремесле давно перестало быть новостью.

Я поднялся с камня, кипя от злости. Кто-то скажет, что злость — плохой советчик в бою, но это глупости. Она прекрасно помогает, если держать её на коротком поводке. Дальше я резал глотку на проходах: коготь по сухожилию, коготь под мешок — и тут же отскочить. Я быстро менял углы атаки и продолжал пластать эту тварь.

Она текла кровью, но училась с каждым разменом, отрезая мне углы, тесня к стене, подальше от постамента. Умная тварь. Она не собиралась меня убивать быстро. Она собиралась меня разменивать, моё время на мою кровь, потому что знала то же, что знал я: сюда бегут и другие.

Я попробовал сорвать её ритм чужими руками и тут же отдал приказ.

«Райс. Плесни ей пламя в глаза. Нужно ослепить хоть на миг».

Огневик оторвался от левого сектора на долю секунды, ровно настолько, чтобы стена в устьях не осела, и метнул глотке в морду короткий сгусток пламени. Не свою любимую огненную стрелу, а скорее пощёчину. Тварь мотнула башкой, взревела, на миг потеряв меня из виду, и этого мига мне хватило, чтобы уйти от стены обратно к центру, к постаменту, отыграв тесноту, в которую она меня загнала. Но только на миг. Райсу пришлось вернуться к норам: вторая волна давила, и стоило огню в левом секторе дрогнуть, как из средней горловины полезло что-то крупнее прежнего.

Мы работали втроём против неё одной и всё равно шли по грани. Вот что значит матка. Вот почему такие, как она, и становились альфами в разломах.

Тень решил дело.

Маленький крыс, всеми забытый в своей карусели с мелочью, вдруг бросил стадо. Оно сбилось в бестолковый ком и на миг потеряло, за кем гналось. А крыс свалился на матку, используя свой фазовый прыжок. Прямо на горловой мешок, единственное её мягкое место. Вцепился всем, чем умел цепляться. На один удар сердца глотка забыла обо мне.

Мне хватило половины.

Я прошёл под её плечом, но не к горлу, а к постаменту, и хлопнул ладонью по кристаллу так, что егерская печать обожгла кожу.

Вспышка. Синевато-белый свет пробежал по линии печати, нашёл нужную эмблему, и над постаментом развернулся в воздухе знак сорок седьмой школы. Самый красивый знак из всех, что я видел за жизнь в этом теле.

И в ту же секунду в зал из противоположной галереи влетел Нортон.

Один. Без команды. Грудь ходила ходуном, а на скуле была свежая ссадина. Кулаки его от запястий до костяшек были одеты в тускло-серый металл, живой, сидящий на коже как вторая кожа. Он увидел свет над постаментом. Увидел мою эмблему. Увидел меня, оглохшего, с треснувшим ребром, у сияющего кристалла.

И усмехнулся.

Мы приняли одно решение, не сговариваясь. Он оставил команду и рванул в одиночку тем же полднем, теми же расчётами, зеркально до смешного. Разлом получил двух гонцов и выбрал победителя. На четверть круга, на сотню ударов сердца, но выбрал, и им стал я.

Тварь стряхнула с мешка Тень. Крыс отлетел серым лоскутом и растворился в тенях, обиженный, но живой. Матка развернулась к новой угрозе всей тушей. Драная мелочь, оставшись без пастуха и без строя, уже утекала по норам: солдаты чуют, когда штабу конец, раньше самого штаба. Райс отпустил левый сектор: его запасы энергии истощились, и огонь в устьях осел, оставив на камне обугленные корки. Тварям было плевать на кристалл и эмблемы. Перед маткой стояло свежее мясо, ещё не уставшее, и она раздула мешок для боевой октавы.

Очень зря.

Нортон не стал уклоняться. Он шагнул прямо в звук. Я видел, как удар смял его, как из носа плеснуло красным. Шагнул ещё раз, сквозь, как идут против ливня, и с третьего шага его окованный металлом кулак вошёл матке под челюсть с такой силой, что тварь размером с быка оторвалась передними лапами от пола.

Дальше было избиение, методичное, страшное и по-своему честное. Он не использовал техник, не тратил стихию на лезвия и копья: только кулаки в живом металле и вбитая с восьми лет наука бить туда, где заканчивается чужая воля. Мешок он разбил вторым ударом, навсегда, вместе с боевой октавой. Челюсть — четвёртым. Тварь, пережившая наш пожар, пережившая собственное разбитое войско, оседала под его руками кусками, и последним, что она увидела, были два серых кулака, сведённых над её затылком в один молот.

Хруст я не услышал: уши ещё были пережаты. Я его почувствовал полом.

Нортон выпрямился над тушей, стряхнул с кулаков тёмное и посмотрел на меня через зал. Металл стекал с его рук нехотя, втягиваясь под кожу, и я отметил это «под кожу» отдельно. Ферро казался жалким дилетантом в сравнении с этим парнем, что в таком возрасте уже начал трансформацию слияния со стихией. Глядя на это, я понял, почему он такой.

Я отпустил свои слуховые каналы, и мир вернулся звоном и капелью. Райс втянулся в мою тень, огонь в нём улёгся до уголька, но по нити тянуло тем же тёмным удовлетворением, что и у ямы. Тень вернулся в татуировку и с гордостью транслировал, что он великий охотник, и я был с ним полностью согласен. Вот именно из-за свободы воли слуги всегда лучше рабов. А я уже начал напитывать свою маленькую армию энергией из ядра.

— … честнее людей, — донеслось до меня окончание фразы. Он говорил спокойно, дыхание уже выровнялось. — Я же говорил. Разлом решил, и я опоздал. Претензий нет, Доу.

— Ты почти не опоздал.

— «Почти» — любимое слово проигравших. — Он подошёл к постаменту, глянул на мою эмблему в воздухе без всякого выражения, потом на меня. Взгляд задержался на моих рёбрах. Я держал корпус чуть косо, а от такого глаза это не прячется. — Она тебя достала?

— Трещина в рёбрах. Жить буду. И если тебе хватит баллов на финал, можешь не думать — они будут в порядке.

— Жаль. — На его губах появилось подобие улыбки, первое за всё знакомство. — Я рассчитывал на финал с тобой, но если третья не облажается, то шансов у меня нет. Теперь финала у меня нет, а долг за честную гонку есть. — Он двинулся к своей галерее, бросив через плечо тем же тоном, каким сообщают адрес: — Понадоблюсь — найдёшь двадцать третью и спросишь Нортона. Там знают.

— Нортон. — Он обернулся вполоборота. Я кивнул на тушу глотки. — Голова твоя. Забирай, по регламенту она чего-то да стоит.

Он посмотрел на гору мяса, которую только что разобрал руками. Потом на меня. И в его лице впервые проступило что-то совсем молодое. Удивление парня, которому со дна не подавали ничего и никогда.

— Половина, — сказал он. — Она тебя резала до меня. Я добивал подраненную, а со дна виднее, кто сколько вложил.

— Половина, — согласился я. — Но егеря пусть считают за полную, я хочу сразиться с тобой в финале.

Он задумался на несколько ударов сердца, а потом кивнул.

— Согласен, но за мной ещё один долг, Доу.

— Договорились.

Мы вышли из зала разными галереями, не прощаясь. Хищники не прощаются, хищники запоминают. Тень прислал образ: он, Тень, огромный, размером с гору, повергает глотку одним ударом лапы. Художественное преувеличение процентов на девяносто пять.

«Ты решил бой, — послал я ему честно. — Благодаря тебе мы выиграли».

Наверху, у врат, нас уже считали. Егерь с планшетом сверил мою эмблему, кивнул и сказал то, ради чего стоило пробежать этот ярус:

— Сорок седьмая — в финале. Вторая пара закрыла заход час назад. — Он глянул в планшет. — Третья школа по сумме баллов за испытания выходит в финал. Девятая снята по эвакуации.

Третья школа. Значит, всё-таки Рику не хватило баллов за убийство матки, и нашим соперником будет Эшберн. Кажется, я знаю одну красивую цинланскую девушку, которая этому подарку будет рада куда больше, чем всем цветам мира. Клянусь Небом, ледяная королева, я верю в твою победу…