Он смотрел на меня через плац. Спокойно и без вызова. Точно так же он смотрел с возвышения в первый день, когда изучал местность перед этапом. Только теперь местностью был я. Что ж, я отвечал ему тем же взглядом, ведь двойное дно всегда узнаёт двойное дно. Мы оба отработали этап вполсилы напоказ, оба прятали лучшее от егерских глаз и оба знали это друг про друга без единого слова. Внизу, в гнездовом ярусе, куда не достают камеры и птица, кому-то из нас придётся показать спрятанное.

За его спиной двадцать третья сворачивала строй. Без суеты и лишних слов, на коротких командах. От этих команд пахло казармой покрепче, чем от иного гарнизона. Пусть парень не был капитаном, но моё чутьё говорило о том, что все они ходили под этим спокойным парнем с правого фланга, и жребий только что назначил нам с ним общую темноту на двоих.

Тёмная лошадка кивнула мне — на волос, из вежливости хищников. Я кивнул в ответ. Команды распустили, дав нам день на восстановление. Лагерь взорвался голосами и ставками; чьи-то поздравления я принимал не слушая, и сквозь этот шум первой до меня добралась Эйра. Она не стала отводить меня в сторону — просто встала так, что её спина отрезала нас от плаца, а голос уронила до той громкости, на которой слова доходят ровно до одного собеседника.

— Алекс, мне важен только финал. Порядок бойцов подаётся вслепую.

— Подаётся капитаном, и это у нас ты, — согласился я.

— Но сделка есть сделка. Я официальный командир, но советуюсь с тобой. Эшберн выйдет первым номером. Он всегда выходит первым, это у него вместо родового герба. — Она смотрела мне в лицо, и в глазах её не было просьбы. В глазах её был список, в котором осталась одна строка. — Мне нужен первый слот, Алекс. Что бы ни насчитала твоя умная голова.

А вот она как раз считала. Эшберн был самым тяжёлым бойцом финала. Ставить против него Эйру означало отдавать сильнейшую фигуру в самый рискованный размен. Ставить другого было ещё хуже. Так я мог сберечь фигуру и потерять человека, потому что для Эйры это не размен. Это та дуэль, ради которой она шла через весь турнир: официальная, по кодексу, при трибунах. Право Меча и Чаши в чистом виде. Победит она — и никакая семья не сделает вид, что поединка не было.

— Он твой, партнёр. Первый слот уходит тебе, но до финала ещё гнездовой ярус, и если ты сожжёшь там хоть на каплю больше необходимого, то я пересмотрю порядок. Мне нужно, чтобы ты была в полной силе, а не твоя гордость на остатках ядра. Размажь этого парня.

— Договорились. Я смогу! — Она уже разворачивалась, но на полушаге остановилась. — Алекс. Спасибо.

— Не благодари. Я просто очень хочу посмотреть на его лицо, когда его невеста втопчет его в лёд. И да, Эйра. Яйца лучше заморозь ему, а не мне.

— Я подумаю, Алекс, а его лицо я увижу первой в очереди, — сказала Эйра, и в голосе её на секунду прорезалось то, что она прятала лучше любых техник: злая и очень молодая ненависть. — Очередь начинается за мной.

Лина нашла меня через минуту, держа телефон в здоровой руке и с лицом человека, увидевшего привидение в бухгалтерской книге.

— Мертвец. Ты видел, что творится с графиками ставок? На нас уже дают всего один к четырём. Было один к пятнадцати! Кто-то ставил на нас по пятнадцать, и сейчас этот кто-то… — она посчитала в уме и присвистнула, — очень богатый человек.

— Или очень богатая, — сказал я раньше, чем прикусил язык.

— Что?

— Ничего. Радуйся, Колючка. Ты теперь фаворит. Привыкай к любви и ненависти публики.

Где-то в столице, за много километров отсюда, Мира пересчитывала выигрыш по анонимным счетам: мои деньги, поставленные на меня моей женщиной через подставных людей. «Я поставила на тебя всё, что было», — сказала она мне ночью по телефону, и я тогда услышал признание. Зря. Это был финансовый отчёт. С этой женщиной следовало держать ухо востро даже в нежностях. Небо, но как же она прекрасна! За её суть, собственно, я её и… ладно. Об этом потом, а пока надо просто лечь и поспать. Организм уже откровенно говорил мне, что нужно срочно отдохнуть.

Хант перехватил меня у палаток, когда лагерь уже расползался по хозяйству. Отвёл на два шага в сторону — у него это заменяло гриф «не для протокола» — и тут же заговорил без предисловий:

— Слушай внимательно. Двадцать третья школа — это то, что должны были сделать из вас. Но вы собраны из всех подряд, а там дети работяг со сталелитейных заводов, дисциплина казарменная. Их набирают из тех дворов, где детей учат сначала бить, а лишь потом читать. Нортон у них не капитан, но команда слушается его беспрекословно. Погляди внимательно сам, если ещё не заметил.

— Заметил.

— Теперь то, чего ты не заметил. — Сигарета перекочевала в другой угол рта. — Парнишка действительно управляет металлом, знакомые достали его школьные бумаги. И по ним его ранг D-плюс, но бумагам его школы я верю меньше, чем нашим. И ещё судимость, но запись зачищена. Чищеные записи, Доу, стоят куда дороже грязных: грязную оставляют, когда всем плевать, а чистят, когда кому-то не плевать. Кому и зачем — узнать не успею до вашего захода. Но ты же не хуже меня понимаешь, что просто так никто не будет прикрывать пацана D ранга, а значит, там есть какая-то тайна, а я их ненавижу.

— Понял. Что-то ещё?

— Ещё? Доу, внизу нет егерей. Да, за вами отправят охрану, но она вмешается только в крайнем случае. — Хант посмотрел на меня своим фирменным взглядом старого тигра, которому лень объяснять очевидное. — Для него нет охраны, и для тебя нет. Делай с этой информацией что хочешь, но ты должен выиграть этот сраный турнир, если хочешь жить.

Он ушёл, а я остался стоять с новой порцией информации в голове, которая уже толком не влезала в мою голову. Металлист. В прошлый раз, когда я дрался с металлистом всерьёз — с Ферро, на финале школьного турнира, — у меня внутри едва не проснулось то, чему просыпаться нельзя. Ферро был гильдейским выкормышем с жидкой сталью и понятными приёмами. Нортон был тёмной водой с чищеной биографией, и драться с ним предстояло в темноте, без свидетелей, на дне разлома. Идеальные условия. Вопрос лишь — для кого. Ответ на этот вопрос пришёл сам. Пешком.

Нортон подошёл, когда я проверял снаряжение у палатки, — один, руки на виду, шагом человека, который хочет, чтобы его увидели издалека. Вблизи он оказался старше, чем выглядел через плац: не годами, а глазами. Такие глаза я встречал у молодых ветеранов, которым пришлось повзрослеть за одну плохую ночь и которые с тех пор не видят смысла играть в возраст.

— Доу. Есть важный разговор. Всего две минуты.

— Говори.

Он не стал ходить кругами, судя по всему, оценил, что я не предложил присесть, и, кажется, одобрил.

— Наш капитан собирает завтра совет. Предложение у него простое: в ярусе не идти к кристаллу наперегонки, а идти за вами. Сесть вам на хвост, дать тварям вас обескровить, добрать оставшееся и спокойно забрать этап. — Он говорил ровно, без выражения, как зачитывают чужой рапорт. — Называет это тактикой. По регламенту, кстати, чисто: столкновения не запрещены, летальных техник никто применять не собирается. Просто охота. На вас.

— И ты пришёл меня предупредить. — Я не спрашивал. Я прикидывал цену его словам. — Почему?

— Потому что мне это не нравится. — Впервые за разговор в его голосе появилось что-то, кроме ровности, — короткий металлический скрежет, как нож по точилу. — Я с восьми лет дерусь за то, чтобы выжить в этом мире, Доу. Я знаю, что такое, когда добивают уставшего. С обеих сторон знаю. Это работает. Это выигрывает тебе бой. И после этого ты — падальщик, сколько бы очков тебе ни записали. — Он почти выплюнул эти слова, а потом из его голоса ушёл металлический скрежет и вернулась холодная ровность. — Я не для того выгрызался со дна, чтобы наверху заниматься тем же, чем занимаются на дне.

Я молчал и слушал. Такие монологи не перебивают, ведь они стоят дороже любых разведсводок.

— Моё предложение. — Он поднял на меня глаза, и взгляд был прямой, как выстрел в упор. — Расходимся краями. Вы идёте своими галереями, мы своими. Никто никому не садится на хвост, никто не караулит на выходе у кристалла. Твари ваши — ваши, наши — наши. Кто дойдёт первым, тот и дойдёт. — На мгновение он замолчал, а потом я услышал слова, которые были явно не его, но он их запомнил, и они запали в его суть. — Пусть разлом решит. Он честнее людей, я проверял.

— А как же твой капитан и его идея?

Ответом мне была жёсткая усмешка, о которую можно было порезаться.

— Мой капитан предлагает. Команда решает. — Нортон повёл плечом, и в этом коротком движении уместилась вся иерархия двадцать третьей школы, о которой Хант говорил мне час назад. — Парни решат так, как скажу я.

Это было не хвастовство, а максимально честный расклад. Я смотрел на него и видел зеркало — своё, кривое, из другого сплава, но зеркало. Парень со дна, который прячет силу, потому что показанная сила — это счёт, который выставят другие. Парень, вокруг которого строй складывается сам. И ему плевать на капитанские лычки. Парень, который пришёл к будущему противнику договариваться о честной драке, потому что грязная победа для него дороже поражения. Я знал подобную породу и уважал таких людей. Пусть сам никогда к ним не принадлежал. В отличие от этого юнца, я готов поступиться честью, если это даст мне важный результат, но сегодня его идея звучала лучше всего.

— Принимается, — сказал я. — Значит, разойдёмся краями, а разлом решит, кто из нас достоин победы.

— Слово?

— Слово.

Он кивнул. Коротко, как забивают гвоздь, — и уже развернулся уходить, но на втором шаге остановился. Не обернулся полностью, бросил через плечо:

— На финале, если оба дойдём… — Короткая пауза, будто он взвешивал, стоит ли договаривать. Договорил: — Порядок подаётся вслепую. Поставь меня против себя, Доу. Я хочу посмотреть, что ты прячешь, при судьях и барьере. А ты, я думаю, хочешь того же про меня. Я пойду последним слотом из наших.

И ушёл, не дожидаясь ответа. Ответа и не требовалось. Некоторые сделки заключаются самим фактом предложения.

Сквозь шум лагеря ко мне по стеночке, по-своему безошибочно, пробралась Алиса. Встала рядом. Лицо её было повёрнуто вслед Нортону. Туда, где он пересекал плац к своим.

— Мертвец. Я на него сейчас смотрела. Всё время, пока вы говорили.

— И?

— И ничего. — Она нахмурилась под бинтами, и я понял, что «ничего» ей не нравится больше любого «что-то». — Все люди на этом плацу для меня как свечки — кто ярче, кто тусклее, но горят. А он ровный. Гладкий. Как будто знает, что на него могут посмотреть не только глазами, и… закрылся. — Её пальцы нашли мой рукав. — Я теперь тоже так умею, Мертвец. Ты так умеешь, но откуда так умеет он?

Алиса, как всегда, задала очень неудобный и важный вопрос, вот только ответа я не знал, и он отправился в гигантскую стопку «на потом». Туда же, где уже лежали чищеная судимость, скрытность и предложение честной драки от парня, у которого нет ни одной причины быть честным. Стопка сложилась в силуэт, и силуэт был странным: враг, которому хотелось верить. Опаснее этой породы врагов я не встречал ничего.

Дэмион нашёл меня на закате, у края лагеря, где плац обрывался в темнеющую долину и куда не долетал гомон праздничных костров. Он не стал вставать напротив. Просто занял место рядом, плечом к плечу, лицом к долине. Так встают часовые или заговорщики. В руках у него были две жестяные кружки с лагерным чаем, и одну он молча сунул мне. Серьёзный разговор по-солдатски: без стола, без свидетелей, с горячим в руках, чтобы было чем занять пальцы.

Я ждал этого разговора со вчерашней ночи. Ночь он мне простил — после Алисы, сборов и полусуток на ногах даже у голодной тьмы хватило такта подождать. Но терпение Кросса было из тех, что не портятся, а зреют.

— То, что мы выстояли, — сказал он наконец, глядя в долину. — Это ведь ты сделал. Не было никакого раскола в стае.

Не вопрос. Утверждение, выложенное на стол, как выкладывают козырь.

— Отец говорил, такое случается, что стая без вожаков грызётся. Но говорил, что это редкость, а там был не просто вожак, а матка. А тут всё произошло ровно в ту минуту, когда мы уже не держали. И всё произошло так, чтобы мы смогли выдохнуть. — Он отпил из кружки, так и не повернув головы. — Слишком удобно, Алекс. Светом клянусь, так не везёт никому.

Я смотрел на него и взвешивал — не что сказать, а сколько. Врать было нельзя: он видел, как я забрал Райса, он сутки стоял на кромке, зная, кто у него за спиной, и он принёс мне чай вместо обвинений. Такое доверие не оплачивают монетой лжи — от неё оно скисает, как молоко на жаре.

Я кивнул, подтверждая его слова.

— Да, Дэмион. Это моя работа. И она стоила мне почти полного ядра и безумного количества сил. — Кружка грела ладони, и я позволил себе честность на полразмаха глубже, чем собирался. — Астрал опасен, если не уметь им пользоваться. И вдвойне опасен, если уметь. Второе — про меня.

Он помолчал, лишь желваки выделились на лице.

— Ты знаешь слишком много для парня из приюта.

— Есть такое, — усмехнулся я. Отпираться было поздно, глупо и, главное, незачем. — Я не хочу тебе врать, Кросс, поэтому скажу так. Когда ты умираешь — по-настоящему, до конца, — ты узнаёшь слишком многое. И не всё из этого тебе нравится. — Я повернулся к нему. — Ты со мной?

Вопрос повис между нами вместе с паром от кружек. Дэмион не заторопился с ответом. Правильно сделал. На такие вопросы торопливый ответ стоит меньше молчания. Он додумал что-то своё, дочувствовал — и усмехнулся. Криво, зато по-настоящему. Такую усмешку я видел у него считаные разы.

— Благодаря тебе я спрыгнул с крючка Кайзера. — Он загнул палец на свободной руке. — Благодаря тебе я по-настоящему познакомился с Алисой. — Второй палец. Про Алису он сказал ровно, но кончики ушей его порозовели, и я сделал вид, что не заметил, — есть вещи, в которые командир не лезет, пока они не мешают команде. — Она тебе верит. И я тоже. Я с тобой, Алекс. — Он посмотрел мне прямо в глаза и сказал: — Но ты научишь меня тому, что позволит мне достичь дворянства. Не выжить. Не удержаться. Достичь.

Вот оно. Не просьба, а условие. Парень из приличной семьи только избавился от влияния криминального авторитета и уже ставит условия повелителю духов, и, Великое Небо, как же мне это нравилось. Слуги, которые не ставят условий, ломаются в первый же шторм. А этот пришёл торговаться. С чаем, с прямой спиной, с ценой, которую назвал сам. Из таких растёт гвардия. Настоящая, что прикроет твою спину, когда ты слаб. Та, что крепче любой купленной за монеты.

Я улыбнулся. По ощущениям с той стороны это, наверное, выглядело так, как выглядит улыбка тигра, которому предложили союз, потому что Дэмион на мгновение перестал дышать, но взгляда не отвёл. Молодец. Проверку выдержал.

— Хорошо, — сказал я. — Научу. Тому, что поднимет тебя до дворянства, и тому, о чём дворяне не рассказывают. Одно условие, Кросс. — Я поднял палец, как он только что. — Ты не идёшь в вассалы графу. Ни сейчас, ни после Академии, ни когда его люди придут с красивым договором и очень разумными доводами. Твоя присяга уже занята.

Он не спросил кем. Этот умный мальчик знал ответ с той секунды, как принёс вторую кружку.

Дэмион кивнул и протянул руку. Я пожал её. Крепкая ладонь, мозоли от копья, серые разводы уходят под рукав. И где-то в моей памяти шевельнулся старый церемониал. В Небесной империи так скрепляли не сделки. Так скрепляли клятвы, за нарушение которых спрашивали кровью. Здесь не было ни свидетелей, ни писцов, ни жертвенного огня. Только два человека, кружка остывшего чая и долина, темнеющая внизу.

По рукам.

— Когда начнём? — спросил он, забирая у меня пустую кружку. Практик. Ни минуты на торжественность — и правильно, торжественность вообще переоценённый товар.

— После турнира. Сначала поставим замок на твою дверь. Я обещал, и это не терпит. Учить человека, у которого тьма выходит без стука, — всё равно что учить жонглированию горящими факелами на пороховом складе. — Я помолчал и добавил то, что он заслужил знать: — И, Кросс. Алиса в курсе части моих дел. Не спрашивай её и не проверяй — если ей понадобится тебе что-то сказать, она скажет сама.

— Знаю. — Он повёл плечом, и в этом движении было больше, чем в ином докладе. — Она молчит так, что слышно. Я не слепой… — Он осёкся на слове, глянул в сторону ниши, где спала Алиса, и закончил тише: — Я не дурак, Алекс. У вас с ней свои счёты. У нас с тобой теперь свои. Мне хватает.