Великое Небо, наконец-то этот проклятый закат. Конец нашей обороне, и теперь можно выдохнуть…

Энергия стремительно продолжала утекать из моего ядра.

Двадцать процентов.

Пятнадцать.

Вместе с энергией ослаблялись и мои нити, что тянулись к якорям, удерживающим души тварей. С каждым ударом сердца я ощущал, как строй духов всё хуже слушается, и это было похоже на то, что я держу полсотни вёдер, подвешенных на верёвках, в сжатых кулаках, и пальцы начинают разжиматься сами. Ещё минута-другая — и армия разбежалась бы без всякого моего разрешения, вырвав напоследок кусок из моих каналов. Так дезертируют из-под слабого командира.

Но Божественный Доктор не даёт дезертировать. Божественный Доктор освобождает своих рабов сам, и это закон.

Закрыв глаза, я начал освобождение, по одному якорю, словно разминая затёкшие мышцы, и с каждой ослабленной нитью мне становилось всё легче. Я шумно выдохнул, когда отпустил их всех, до единой твари. И это было освобождение рабов по праву повелителя, отданное моей волей и приказом, а вовсе не потому, что не мог удержать. Кто скажет, что тут нет разницы, тот никогда не командовал. Разница тут во всём.

Обещание исполнено. Убили всех — свободны. И знаете что? Мне было хорошо. Не «удовлетворительно по итогам операции» — хорошо, по-настоящему здорово, как всегда, когда я закрываю важную задачу. Я никогда не врал тем, кого подчинял своей воле. Рабам не врут, и среди духов у меня была безупречная репутация безжалостного ублюдка, не щадящего никого и ничего, но всегда держащего своё слово. Клянусь пятью преисподнями, среди живых такой у меня не будет никогда. Живым я врал слишком часто. Ирония судьбы: лекарь-убийца честнее с духами, чем с людьми.

Последним уходил вожак. Мелочь снималась с якорей легко, как пух с ладони, а этот задержался — на один удар сердца, не больше. Развернул ко мне голову-молот, тяжёлую даже в бесплотности, и просто постоял. Это была не благодарность. Твари разлома не благодарят, а мёртвые твари тем более. Скорее это было понимание. Он осознавал, что убивал бывших сородичей по моему приказу, но ему было плевать. После смерти я подарил ему ещё немного радости, которую таким доставляет лишь резня. Ты свободен, воин, но будь я сильнее, то заклеймил бы твою душу, сделав из неё нового раба.

Астральные проекции тварей медленно растворялись, но я не смотрел за этим, осознавая это и так. Я занимался самодиагностикой, и она была на удивление не жуткой. Да, энергии остались крохи, но при этом не было ничего, что нельзя излечить сном и отдыхом.

Пока я размышлял, вместе с закатом пришли и последствия. Стена Эйры осела грудой мутного льда, она не стала её держать, тратя энергию. Села рядом, спиной к остаткам собственной работы, и пила воду, глядя в одну точку. Когда я опустился рядом, она сказала, не поворачивая головы:

— Нам удивительно повезло, правда, Алекс?

— Это потому, что мы хорошо себя вели в этом году.

— Ещё скажи, что это потому, что я была хорошей девочкой. — Она фыркнула так, что из чашки вылетело немного воды. — Я не верю в везение, союзник. Кому-то придётся мне очень многое объяснить.

— Как скажешь, госпожа Чен.

— Алекс, попытаешься обмануть — я заморожу тебе яйца, и ты будешь звенеть ими как колокольчиками.

Если Ледышка шутит, значит, она в порядке. Одной тяжестью на сердце меньше. Тяжестей там к вечеру скопилось на хорошую могильную плиту.

Лина уснула сидя, привалившись к ящикам, и это было хорошо. Она слишком вымоталась. Нельзя работать в таком темпе долго, но из Колючки выйдет отличный солдат. Нет ничего важнее, чем умение спать в любой момент.

Дэмион сидел в позе лотоса и глубоко дышал, снимая с себя доспех. Тьма стекала с него неохотно, как вода с воска, и уходила под кожу, оставляя на предплечьях серые разводы, но куда важнее было, что она всё-таки подчинилась. Клянусь Небом, этот парень настоящий уникум. Осталось придумать, как сделать так, чтобы он не подписал с графом вассальный договор. Пока я смотрел на него и думал, он потёр узоры на своей коже, но ничего не изменилось. Потом потёр снегом из остатков стены. Разводы всё равно остались. Они легли под кожу ровным дымчатым узором, как клеймо, которое ставят не снаружи, а изнутри. Он долго рассматривал их, поворачивая руки к гаснущему свету, потом накрыл рукавами и посмотрел на меня.

— Нам надо очень многое обсудить, — сказал он спокойным тоном, и в его голосе слышалось, что он готов подождать разговора, но очень недолго.

— Ночью, — согласился я.

Я расскажу тебе столько правды, сколько ты сможешь воспринять, хотя, пожалуй, на чуточку меньше. Старое правило армейских лекарей при разговорах с ранеными: полная правда ещё никого не вылечила, а вот убивала слишком часто. Людям важно давать надежду.

Рольф пришёл на гребень стыка уже почти в темноте. Не к нам, а к краю своей мёртвой точки. Постоял над ней, как стоят над могилой, в которой похоронено что-то большее, чем турнир. Потом нашёл меня взглядом через провал — на таком расстоянии лиц не видно, но нам и не нужно было — и поднял руку. Не прощание. Не салют. Просто: я знаю, что ты видишь.

И ушёл вниз, к лагерю, к носилкам, к своей снятой с турнира команде. Ради раненого парня они вызвали эвакуацию и этим спасли ему жизнь.

Через неделю мы встретимся у барьера. Я поймал себя на том, что впервые прикидываю не как его убить, а хочу ли я этого. И тут я разозлился на себя всерьёз. Не хватало ещё на старости лет обзавестись совестью. Разорительная вещь, хуже азартных игр и гарема из молодых жён. Я сидел на бруствере, смотрел вслед упрямому дворянскому щенку и ничего не мог поделать с тем, что меня больше не тянет его убивать.

Над точками, в последних отсветах заходящего солнца, всё кружила егерская птица. Ниже, чем днём. Круги теснее.

Смотри-смотри. Огонь ты видела. Раскол в стае ты видела. Остальное не увидит никто из тех, у кого нет астрального зрения.

Странное это ощущение — власть, которую нельзя показать. Как золото, которое нельзя тратить при свидетелях. В прошлой жизни я копил такое золото полвека и знаю за ним одно поганое свойство: оно требует, чтобы его тратили. Рано или поздно. Обычно слишком рано.

Скоро нас выведут наверх. Пересчитают головы, сверят отчёты, объявят прошедших — и я был готов поставить остатки ядра на то, что наш счёт заставит кого-то наверху заново открыть мою папку. Ту самую, в которой сломанное ядро, двойная стихия и слишком много «повезло». Пусть открывают. У везучего калеки из сорок седьмой на каждое «повезло» заготовлено скучное объяснение, а скучные объяснения — самая прочная броня из всех, что я знаю.

Алиса выбралась из ниши, когда лагерь окончательно стих. Сама, по стеночке, на ощупь — Дэмион дёрнулся помогать и был остановлен её же рукой, даже головы не повернула. Дошла до бруствера. Села рядом. Повернула перебинтованное лицо к выгоревшему ущелью и долго, очень долго молчала.

Я не торопил. С такими паузами не торопят — они дозревают сами, как нарыв.

— Я видела, как они уходили, — сказала она наконец. Тихо, только для меня. — Когда ты их отпустил. Вверх, как искры над костром, только медленно. Их было много, и они не оглядывались. Совсем. Знаешь, живые всегда оглядываются, Мертвец. А эти — нет. — Она помолчала, подбирая слова в своей темноте. — Это было почти красиво. Я почти не боялась.

— Почти?

Пальцы её нашли мой рукав. Сжались.

— Одна не ушла.

Холод прошёл по мне раньше, чем я осознал. Ну почему же именно Алиса заставляет меня нервничать своими вопросами? Хотя это глупый вопрос, всё дело в её даре.

— Все поднялись, а она осталась, — продолжила Алиса ровно, тем самым голосом, которым говорит её дар, когда сама она предпочла бы молчать. — Она и сейчас здесь. Не в ущелье, Мертвец. Ближе.

Перебинтованное лицо повернулось ко мне. Медленно. Точно.

— Она стоит за твоим левым плечом. И смотрит на меня.

Я потянулся вниманием и неожиданно осознал, что выпустил ещё одного раба. Радует, что отпустить клеймёного куда сложнее, а то этот ублюдок мог бы сбежать из моих цепких рук. И пока я прикидывал, сколько правды выдержит Алиса и с какого конца её подавать, Алиса решила за меня.

— Это Виктор, — сказала она. Тихо и ровно, тем голосом, каким говорят люди, которые уже отплакали внутри и вышли с другой стороны. — Виктор Райс. Я узнала его, Мертвец. Он умер в разломе на инициации, Алекс. Он умер, и он стоит за твоим плечом. Кажется, тебе придётся мне кое-что объяснить.

Великое Небо, а можно я хоть немного выдохну? Ответом мне, как всегда, была тишина, ведь Небу плевать на желания людей, у него свой смысл и своя воля. Милая хрупкая девочка увидела всё сама, пока я подбирал слова, и заготовленные полуправды умерли у меня во рту невостребованными. Со Зрящей, которая знала покойника в лицо, у меня оставалось два инструмента: правда и молчание. Молчание она бы тоже прочла.

— Я уже говорил, что он пришёл за мной на инициации. По приказу Кайзера. Он проиграл, а то, что от него осталось, я не отпустил. — Жуткая правда, но правда. — И да, подруга, отныне он мой раб.

Она сидела очень прямо и молчала, и я отдал ей это молчание целиком, не разбавляя. Внизу, в гнездовом ярусе, ворочалась побитая стая. За триста метров звучали отдалённые голоса егерей, занимающихся эвакуацией команд. А здесь, на бруствере, слепая девочка пересобирала мир, в котором её командир держит при себе душу их общего одноклассника, как держат породистого пса.

— Ты же не тот Алекс Доу, которого я знала? — спросила она наконец.

— Я единственный Алекс Доу, который закроет тебя от удара и поможет подняться, — сказал я и улыбнулся, потому что это была чистая правда и лучшая из всех, что у меня имелись. — Других в наличии нет. Разбирай, какой есть.

Она криво усмехнулась, чуть морщась от боли в ранах под бинтами, но по-настоящему.

— Пожалуй, я впервые слышу, чтобы слово «друг» выговаривали так странно.

— Остальным знать не нужно. Ничего из этого разговора.

— Даже Дэмиону?

— А он видел, как я забрал Райса, — усмехнулся я.

Она замерла на секунду. Я почти слышал, как в темноте под бинтами со щелчком встаёт на место ещё один кусок картины. Дэмион знал. И Дэмион остался: утром встал на кромку и простоял там весь день, зная, кто командует у него за спиной. Не берусь сказать, что она вывела из этого о Кроссе. Подозреваю, то же, что когда-то вывел я: есть люди, которых чужие мертвецы пугают меньше, чем чужое предательство.

— Кто ты, Алекс Доу?

Много раз она уже задавала мне этот вопрос. И каждый раз я отвечал слишком длинно, с придаточными: тот, кто очень хочет жить, и жить так, чтобы никто не смел трогать его близких. С тех пор формулировка усохла. Как усыхает всё, что таскаешь на себе каждый день.

— Человек, который хочет выжить.

Алиса кивнула и поднялась, держась за мой рукав, а потом спокойно ушла в свою нишу собирать вещи, а я остался сидеть на бруствере, и за плечом у меня стоял мёртвый одноклассник. Тряхнув головой, я усмехнулся: нет, не одноклассник — раб. Кажется, Линь Ша, ты слишком размяк в этом мире.

Утро пришло с егерскими свистками и командами интендантов, которые возвращали нам наше «ничего». Опечатанный ящик вскрыли при двух егерях под протокол: амулет-накопитель Эйры, мой нож и прочие важные и не очень штуки. Ладонь сжалась на рукояти ножа Давида, и впервые в этом мире я понял, что я возвращаюсь. Нож был лишь приятной игрушкой, не более. Двое суток я убивал когтями, которые всегда при мне, и старые привычки вновь проснулись, а этот нож пусть остаётся символом. Ведь именно им я должен буду вырезать сердце Кайзеру.

Хант ждал за КПП, там же, где провожал. Сигарета в углу рта была незажжённой и выглядела так, будто её жевали двое суток без перерыва. Он оглядел нас по очереди, всех пятерых, от бинтов Алисы до рукавов Дэмиона, натянутых на запястья, — и я не обольщался насчёт того, сколько он успел увидеть за эти пять секунд.

— Живые, — констатировал он. — Остальное потом.

Вся педагогика Ханта в двух словах.

Лекарская палатка встретила нас запахом лекарств и порядком того сорта, который наводят люди, знающие цену беспорядку. Кайра работала молча: Лину — размотать, осмотреть, замотать («швы грубые, но держат; сами шили?» — «сам» — «хм»), Эйру — зрачки, пульс, счёт от десяти в обратном порядке. Дэмион выставил руки рукавами вниз, и она не стала настаивать — только задержала на нём взгляд на полвдоха дольше положенного.

С Алисой она возилась дольше всех. Я стоял в трёх шагах и смотрел на её руки, потому что руки лекаря говорят о нём больше диплома. Руки были хороши — слишком хороши для полевой палатки: ни одного лишнего движения, пальцы читали ткань, как читают текст. И ещё мелочь, которую я отметил и убрал в стопку: у основания указательного и среднего на правой кисти сидели старые мозоли, плоские, отполированные годами. Лекарям такие не положены. Такие натирает длинная рукоять, если держать её всерьёз и подолгу. Красотка-лекарь с руками ветерана… Что ж, такое бывает, на войне и не такое бывает. Но мозг сразу отметил эту мелочь, и она встроилась в систему, которая начинала складываться в силуэт, который мне не нравился.

На середине осмотра её пальцы замедлились.

— Интересно, — сказала Кайра. Одно слово, себе под нос, тоном человека, нашедшего в приходной книге цифру, которой там быть не должно.

— Что-то не так? — спросил я ровно.

— Всё так. — Она уже наматывала свежий бинт, и лицо её было ровным, как заправленная по уставу койка. — Заживление идёт по верхней границе прогноза. Девочке повезло с организмом. — Пауза длиной ровно в один стежок. — Редко везёт настолько.

Я выдержал её взгляд с лицом уставшего парня, которому сообщили хорошую новость. Внутри я делал пометку, вторую за утро и куда более жирную. Я вёл лечение под её же прогноз, дозировал в идеальных пропорциях — и она всё равно нашла цифру, которая не сходится. Целитель прочёл почерк целителя, ещё не зная, чей почерк читает. То, что она заметила чужую работу, было наверняка, оставалось понять, куда она это понесёт.

— Под вашу ответственность, господин Доу, — сказала она, закрепляя бинт. — По-прежнему.

— По-прежнему принимаю.

Оглашение назначили на полдень, на плацу перед штабными шатрами, и к полудню плац собрал всех: восемь команд — четыре живых, четыре снятых, — егерей, прессу за канатами и, отдельной стайкой у самого помоста, людей в хорошей одежде, которые не представлялись, потому что таким не нужно.

Марк Вейл вышел на помост так, как выходил, похоже, всюду: словно случайно проходил мимо и его уговорили. Список результатов он держал в опущенной руке, не заглядывая.

— Этап завершён. Прошли четыре команды. — Он называл без пауз, как диктуют счёт за обед: — Третья школа. Девятая. Двадцать третья. — Тут он всё-таки сделал паузу, единственную, длиной в полвдоха, и на этот полвдоха его взгляд прошёл по нашему строю. — Сорок седьмая. С лучшим счётом этапа. С отрывом, который я попрошу занести в протокол дважды — на случай, если кто-то не поверит с первого раза.

По плацу прошёл сдержанный гул, которым толпа пересчитывает свои ставки.

— Пора озвучить вам регламент третьего этапа. — Вейл поднял руку, и гул сел. — Встречная зачистка. Четыре команды, две пары, жребий. Каждая пара входит в гнездовой ярус с противоположных врат. В сердце яруса — духовный кристалл: чья команда коснётся его первой, та проходит в финал. Головы считаются — на случай, если до кристалла не дойдёт никто, что в моей практике, — он позволил себе хищную улыбку, — уже случалось. Столкновение команд в ярусе не запрещено. Летальные техники против людей означают снятие с турнира, трибунал от господина графа и моё личное внимание. Поверьте, из этих трёх кар вы больше всего не хотите третьей.

Нижний ярус, где находится гнездо, откуда шли волны. Тот, куда ушла матка, чтобы спасти себя. Внизу нас будет ждать не пустой лабиринт. Внизу нас будет ждать хозяйка, которая знает, кто сжёг её войско.

— Финальный этап пройдёт на поверхности. И вы наконец-то получите то, чего вы были лишены эти дни. Славу и внимание. Да и зрителей будет куда больше, ведь им не грозит быть съеденными. Формат этапа: серия одиночных поединков. Каждая команда выставляет трёх участников. Порядок бойцов команды подают вслепую. Правила стандартные дуэльные, и поединки финала имеют статус официальных дуэлей по кодексу. Со всеми правами и последствиями, которые кодекс предусматривает.

— Жребий пар. — Вейл кивнул распорядителю, и тот вынес чашу — простую, полевую, с четырьмя жетонами. — Прошу капитанов.

Эйра тянула второй и, вытащив, передала жетон распорядителю, который объявил:

— Первая пара третьего этапа: двадцать третья школа — сорок седьмая школа.

Через плац, с правого фланга, на меня смотрел Нортон…