Небо, ну почему все вопросы Алисы делились на два сорта: неудобные и очень неудобные? Этот же тянул на отдельную категорию — сверхнеудобный.

Я накрыл её пальцы своими и почувствовал, насколько они ледяные, хотя от выгоревшего горла ещё тянуло жаром, как от остывающей печи. Глубоко вздохнув, я несколько секунд честно взвешивал, сколько правды выдержит слепая девочка после суток на камне. И самое удивительное, что выходило сильно больше, чем положено нормальному человеку. Похоже, не зря она стала моей ученицей: по факту она всегда выдерживала столько, сколько нужно. Это в ней и пугало. Ведь именно она первой подошла ко мне со своей детской непосредственностью.

Врать Зрящей, которая смотрит на мою гвардию почти в упор и считает головы, — занятие для слабоумных идиотов. Оставалось выбирать между правдой и молчанием, а молчание она читала не хуже слов. И эта девочка мне нужна. Когда мне придётся лезть в аристократию, именно она станет моей правой рукой и командиром над всеми шептунами и шпионами. Из Дэмиона выйдет отличный глава гвардии, но всё это будет лишь если мы выиграем, а я сделаю всё в моих силах, чтобы мы победили.

— Потому что они там стоят, подруга, — сказал я негромко.

Она замерла. Даже дыхание задержала. С моим опытом почувствовать такое у пациента через пальцы, которые перестали дрожать, легче простого. И сейчас они просто сжались на моём рукаве.

— Когда живое умирает быстро и страшно, не всё уходит сразу, — продолжил я, глядя в чёрный зев горла, где для всех остальных не было ничего, кроме гари. — Что-то задерживается. На день, на два, некоторые на дольше. Стоит там, где умерло, пока изнанка не заберёт своё. Обычные глаза этого не видят. Будем честны, они вообще мало что видят, если разобраться. Твой дар видел это всегда, просто раньше глаза кричали громче. Теперь они не видят, и он смотрит в полную силу, чтобы ты увидела истину.

— Это плохо?

— Это редко. Смертельно редко, Алиса. — Я усмехнулся, и она наверняка поймала усмешку. — Зрение у неё теперь было такое, что впору завидовать.

— Их там много, Алекс. Очень много. И они стоят смирно. Ровно, как… — она поискала сравнение в своей темноте, — как посуда на полке. Мёртвые так не стоят.

— Мёртвые именно так и стоят, Морок. Метаться — привилегия живых: у мёртвого не осталось ничего, ради чего мечутся. — Полуправда легла гладко, потому что была правдой на девять десятых; о десятой, о том, чья воля расставила посуду по полке, я говорить не собирался. — Плохо будет, если об этом узнает кто-то, кроме нас двоих. То, что ты видишь, из разряда вещей, за которые к тебе могут прийти люди из Серого Совета и начнут задавать вопросы. Они будут искать не тебя, но спрашивать начнут с тебя. Поэтому: никому. Ни Эйре, ни Кроссу. Увидела что-то подобное — говоришь только мне, тихо, как сейчас. Для всех остальных ты девочка, которая хорошо слышит. Договорились?

Она думала долго. Секунд пять, что по её меркам — вечность.

— А ты не боишься? — спросила она наконец. — Того, что там стоит?

— Мёртвое не трогает того, кто понимает смерть. А я, Морок, понимаю её получше многих, как-никак заглядывал к ней в гости. — Я поднялся с бруствера и напоследок добавил то, ради чего весь разговор и затевался: — Мне нужно твоё Зрение до заката. Ясное и не забитое страхами. Всё, что стоит в том ущелье, — лишь моя забота, но всё остальное на тебе. Один я не вытяну, и поэтому прошу тебя о помощи. Ты когда-то сказала, что ты балласт в группе, но для меня ты ключ к нашей победе.

— Ты жуткий человек, Алекс Доу. — Она сказала это почти с нежностью и, улыбнувшись, спросила: — Ты ведь ещё Алекс?

— Всё тот же, что сказал, что хочет с тобой дружить. Я спрошу за каждый твой шрам, подруга, и разобьюсь в лепёшку, но верну тебе зрение. Клянусь Небом.

— Интересная клятва, Мертвец. Никогда такую не слышала.

«Твою мать! Кому-то надо быть аккуратнее».

— Вот ты сейчас видишь Свет? — Она покачала головой. — А Небо есть над нашей головой всегда, не важно, день сейчас или ночь.

— Опасно похоже на ересь, Алекс. Пожалуйста, никому, кроме меня, не говори о таких вещах. Договорились, друг? — Её перебинтованные глаза смотрели мне прямо в глаза, и я чувствовал её взгляд. Я улыбнулся и, кивнув, произнёс:

— Договорились, подруга.

Вот и поговорили. Я отошёл к штабелю, налил себе воды из канистры и выпил залпом, чувствуя, как холод проваливается до желудка. Ядро под рёбрами лежало полное и тяжёлое, как сытый зверь после охоты, и от этой полноты слегка звенело в висках. Клянусь Небом, есть свой кайф в переполненности ядра. Местный разлом странно резонировал со мной, такое ощущение, что его кто-то хорошенько подчинил и сделал из него полигон для отработок, но в этом мире я даже не слышал о таких Художниках чар, которые способны на это. Возможно, именно поэтому мне было достаточно делать энергоёмкие техники каждый час, прокачивая свои каналы, и при этом не ощущать, что я скоро сдохну от переполнения ядра. В общем, в любом случае это было крайне странное ощущение.

План на остаток дня был прост и крайне неприятен. Первое: до заката часа четыре, и стая, потерявшая на моём костре половину своей армии, либо уползёт зализываться, либо соберёт всё, что осталось, в один кулак и ударит именно в нас, отправив на остальных лишь видимость. Жизнь — циничная сука, так что я ставил на кулак. Умный кукловод явно не для того сутки прощупывал оборону, чтобы уйти, не разыграв своей главной карты. Второе: козырь у меня есть, но он всего лишь один, и второго не будет. Жилы слезы выгорели и народятся не раньше чем через пару месяцев, да и канистры с составом пусты. Третье: команда.

С командой было хуже всего.

Я не спеша пошёл по точке, по-хозяйски осматривая ситуацию, как ходил когда-то по лазарету после большого боя. И наша точка отчиталась мне честнее любого рапорта.

Эйра сидела у стены, вытянув ноги, и пила воду мелкими глотками, как пьют те, кого мутит от истощения. Кружку она держала двумя руками. Не от холода, а от серьёзного перенапряжения — похоже, руки не слушались по одной.

— Сколько? — спросил я, присаживаясь рядом на корточки.

— На одну стену. — Она не стала делать вид, что не поняла моего вопроса. — Хорошую — на одну. Или на две дрянных и десяток лезвий. Остаток уйдёт на клинок, и я смогу ещё сколько-то продержаться в рукопашную.

— Значит, одна хорошая. Дрянные стены хуже отсутствия стен — они дают надежду.

— Философ, как дедушка Цао. Он, кстати, передавал тебе привет, сказал, что я нашла хорошего товарища, который мыслит почти как цинланец. — Она глотнула ещё и посмотрела на меня поверх кружки.

— Как я понимаю, это у него высшая похвала? — Эйра кивнула и посмотрела на меня холодным, как клинок на ночном морозе, взглядом.

— Одна из них. Когда выиграем, мы с тобой пьём вдвоём и разговариваем за дальнейшее развитие нашего союза.

— Так уверена в победе?

— Я сдохну, но не проиграю, Алекс. И ты такой же, как и я. Из всей команды я больше всего сомневалась в Лине и Алисе, но Морок показала себя такой же отмороженной, как и тот, кто по ней сохнет, но стесняется признаться. А Лина… — Эйра усмехнулась. — А Лину я пристрою в семью, у неё есть отличный потенциал, и она знает, чего хочет.

— Договорились, Ледышка. Добавь в воду треть флакона, что нам выдали. И выпей маленькими глотками.

— Иди уже.

У Лины дела шли веселее — в том смысле, в каком бывает весело человеку, которого штопали дважды за день. Она сидела на ящике, гоняла по пальцам камешек здоровой рукой и встретила меня вопросом раньше, чем я открыл рот:

— Слушай, Мертвец. А этот твой пожар… Там же полволны легло, я такого никогда не видела. Это вообще законно?

— Организаторы прислали состав, порода оказалась горючей. Считай, повезло. — Я пожал плечами с той степенью скуки, с какой рассказывают правду, в которой нечего искать. — А вот дальше везение кончилось, и это я тебе говорю как есть. Мы им пожгли вожаков и выбили координаторов. Знаешь, что бывает с большой стаей, когда у неё выбили верхушку?

— Ну… разбегается?

— Хуже. Стая без координаторов и вожаков — уже не армия, а очередь у котла, в котором кончилась похлёбка. Начинается грызня за то, кто теперь командует. Молодняк звереет первым. Я когда-то читал, что при долгих осадах такое случается. — Я кивнул на тёмные горла галерей. — Так что если до заката увидишь, как они рвут своих, — не удивляйся и не подставляйся. Взбесившаяся стая опаснее умной: умная бережёт бойцов, бешеной плевать.

— Жуть какая. — Лина подбросила камешек и поймала. — Умеешь ты успокоить, Мертвец.

— Обращайся.

— И спасибо, что принял в команду.

— Ты доказала, что мы похожи.

Прогноз был хорош тем, что обязательно сбудется. Когда на закате стая получит удар в спину от собственных мертвецов, команда увидит ровно то, о чём их предупредили, — и легенда закрепится их же устами. Егеря запишут в отчёт то, что услышат от участников, и через неделю «грызня обезглавленной стаи» станет фактом, который все всегда знали. Ложь, рассказанная скучным голосом заранее, живёт дольше правды, — этому меня учили люди, у которых от скучных историй зависели судьбы провинций.

Дэмиона я оставил напоследок. И правильно сделал, потому что с ним разговор вышел не про усталость.

Он сидел у своего поста при нише, положив руки на колени ладонями вверх, как медитирующий монах, и внимательно смотрел на них. Я присел напротив, взял его правую кисть и повернул к свету.

По тыльной стороне ладони, от запястья к костяшкам, тянулась тонкая серая жилка. Не вена. Тьма сочилась из-под кожи. Медленно, как сукровица из свежего шва, — доползала до костяшек и таяла, не решаясь идти дальше.

— Давно? — спросил я.

— С час. — Он не отвёл взгляда от ладони. — Она не рвётся. Просто… подтекает. Как будто дверь я закрыл, а щель под дверью осталась. Это плохо?

— Это счёт. — Я отпустил его руку. — Ты сегодня держал её на лезвии полдня. Она наелась работы, и ей понравилось. Теперь она будет проверять щели — не потому что хочет тебя сожрать, а потому что хочет ещё. Разница тонкая, но важная.

— И что мне делать?

— То же, что и с любым зверем, который распробовал охоту. Не запирать наглухо — иначе он взбесится. Не выпускать без команды — тогда он обнаглеет. Выгуливать. — Я поднялся. — Сегодня до заката ей ещё будет работа, так что щель можешь не трогать. А вот после мы с тобой сядем и разберёмся, что с этим делать. Я могу сказать одно, Дэмион Кросс: я готов прикрыть твою спину, потому что знаю, что ты сделаешь так же. А твою тьму мы приручим и сделаем из тебя тёмного рыцаря из сказок приграничных земель.

Он усмехнулся и негромко сказал:

— Будь аккуратнее, Алекс Доу. Подобные вещи я как-то читал в запретной секции библиотеки графа, когда гостил у матери. И пахнут они Серым Советом. Но скажу сразу: мне плевать. Благодаря тебе Элис свободна, как и я. Так что я с тобой, Мертвец, и я готов учиться твоим техникам.

Он кивнул мне и сжал кулаки так, что жилка тьмы втянулась под кожу, как змейка в нору. Почти сразу. Почти.

Это «почти» я сейчас отбросил в сторону. Займёмся этим потом. Вот только список на потом продолжает расти.

Гостя Алиса поймала за минуту до того, как его увидели остальные.

— К нам идут, — сказала она из ниши, не поворачивая головы. — Один. По верхней кромке, вдоль стыка. Идёт медленно. Хромает на правую… нет. Не хромает. Бережёт бок.

Через минуту на гребне у стыка встал Рольф фон Крампф — один, с пустыми руками, с перетянутыми рёбрами под курткой. Он остановился в пяти шагах от бруствера, как останавливаются у чужого порога, и спросил — не меня, а точку:

— Разрешите?

Лина глянула на меня. Я кивнул. Эйра даже не пошевелилась, но потом всё же кружку отставила: свободные руки в присутствии вчерашнего врага дороже вежливости.

Рольф перелез через бруствер тяжело, по-стариковски, и я мельком отметил, что рёбра ему перетягивал коновал: слишком высоко, дышать мешает, а трещину не держит. Отметил — и промолчал. Не моя забота.

Он прошёл мимо меня. Мимо Эйры. Остановился у ниши, перед Алисой, — и стало очень тихо, только внизу, в гнездовом ярусе, ворочался далёкий гул.

— Ты меня не видишь, — сказал он. Голос у него был ровный, только слишком уж ровный — так говорят заученное, чтобы не сбиться. — Я Рольф фон Крампф. Тот, кого твой друг вызвал на поединок. Я принял одно плохое решение. В азарте, сгоряча — да плевать почему. Важно другое: что я не подумал, чем оно обернётся. Я не думал, что будет именно так. Что платить будут те, кто просто стоял рядом. — Он коротко, по-военному, наклонил голову. Глаза бы этого не увидели. Она — увидела: лицо её повернулось следом за поклоном, точно, как стрелка за магнитом. — Я пришёл сказать, что был неправ, и извиниться.

Алиса повернула к нему перебинтованное лицо. Пауза у неё вышла длинной и, я бы сказал, гурманской — она умела взвешивать тишину не хуже меня.

— Извинения принимаются, — сказала она наконец. — Наполовину.

— Наполовину?

— Вторую половину принесёшь, когда я смогу на тебя посмотреть. — Под бинтами шевельнулась усмешка. — Мне кажется, что у тебя лицо как у честного дурака, вот и хочу проверить.

Рольф издал звук, который при большом желании можно было счесть смешком, — и посмотрел на меня. Впервые за весь разговор.

Вот тут и случилось то, ради чего стоило пускать его на точку. Взгляд был совершенно другой. Не тот, что на регламенте, — там он смотрел на выскочку-простолюдина, укравшего у его дяди спокойный вечер. И не тот, что вчера на плато, — там он вообще мало что видел, кроме крови в глазу. Сейчас он смотрел так, как смотрят на карту, которую всю жизнь читали вверх ногами и только что перевернули. Ничего не сказал. И я ничего не сказал. Некоторые разговоры лучше всего удаются молча.

— Свою точку мы удержим до заката, — произнёс он уже с бруствера, вместо прощания. — Сколько бы ни пришло тварей. Слово чести.

— Держите, — согласился я. — И перетяни себе рёбра ниже на две ладони. Тот, кто вязал бинты, или очень торопился, или ничего не понимал в медицине.

Он замер на полсекунды, кивнул и ушёл по кромке — берёг бок, но спину держал прямо. Упрямая порода. Через неделю мне с этой породой драться, и я поймал себя на мысли, что впервые думаю об этом без удовольствия.

«Сентиментальность — это ваша человеческая роскошь. Мы, тигры, совершенны и без этого», — напомнил я себе голосом Лао Бая и пошёл проверять ущелье.

Выгоревшая галерея встретила меня запахом холодной гари. Для любого егерского глаза я делал скучную работу: ворошил пепел, простукивал остывшие стены, искал уцелевшие жилы. Жил, конечно, не было. Слеза всегда выгорает дочиста, оставив на камне стеклянистые потёки, как свечной воск. Но школьник об этом не должен знать, и всё выглядело логично. Важнее было, что под слоем пепла, прямо внутри расплавленного камня, все мои знаки держались — все до одного, а значит, проблем с управлением тварями не будет.

Усмехнувшись, я провёл ладонью над ближним якорем. И строй призрачных тварей беззвучно отозвался. От этого отклика по хребту прокатилась тёплая волна, которой я не разрешил дойти до лица. Полсотни душ под предводительством вожака. Небо, как же я обожаю чувствовать себя повелителем духов и как мне мало текущих контрактов.

Кто бы ни командовал стаей, бить он будет на закате, когда часовые считают минуты до гонга. Классика осадного ремесла, одинаковая по обе стороны миров. И встречать этот кулак первыми будут не мои. Первым встретит строй — из тыла стаи, изнутри, там, где никто не держит оборону, потому что от своих мёртвых обороны не бывает.

Осталось дожить до заката и не разучиться удивляться.

С последним, как выяснилось, проблем не предвиделось.

Я вернулся на точку, когда солнце изнанки пошло вниз и тени галерей вытянулись, как пальцы. Команда стояла по местам: Эйра у стены, Лина на верхнем секторе, Дэмион на кромке, разминающий перевязанные ладони. Алиса сидела в нише очень прямо.

Слишком прямо.

— Морок?

— Наверху. — Голос дара, ровный и бесцветный, и от него, как всегда, разом подобрался весь. — На тропе, где ходят егеря. Человек. Стоял и смотрел на нас. Долго стоял, я думала — егерский обход, они там ходят с самого утра. Ушёл, когда я повернулась.

— Егерь?

Она покачала головой — медленно, как маятник.

— Егеря ходят. Этот стоял. И знаешь, что странно, Мертвец? — Она чуть наклонила голову, подбирая слово на ощупь. — Твари смотрят голодно. Егеря — устало. А этот смотрел довольно.

Стоило ей произнести эти слова, как я почувствовал, что стая идёт к нам…