Небо, как давно я не видел такой атаки. Если первые волны шли с воем, с клёкотом, со всей той дуростью, которой молодая стая раззадоривает себя перед тем, как обрушиться на защитников, то эти двигались молча, только камень гудел под подошвами. Он звучал ровно и низко, как гудит мост под колонной тяжёлых грузовиков. Слабодушным от этого молчаливого гула хотелось сглотнуть и сбежать, а у меня на губах играла улыбка. Повелитель духов вновь должен был доказать, на что он способен.

Лао Бай, брат мой, где бы ты ни был, увидь своего голокожего брата. Узри, как я вновь лью кровь тварей разлома. Во славу меня и моей силы. Отныне и во веки веков, сколько бы их ни было.

— Фронт и стык! — прозвучал бесцветный голос Алисы, впавшей в транс. — Идут двумя галереями! Под ними идут подземные твари — четыре… нет, пять. Глубоко идут, берегите спины. Я предупрежу.

— Слышали Морока! — Эйра встала к стене, и лёд пополз по трещинам. Вот только я прекрасно видел, что он ползёт медленнее, чем утром. Заметно медленнее. — Колючка, наверх! Отморозок, на тебе фронт! Стену держу одну. Другой не будет, так что эту — беречь!

Я занял место у левого рукава. Оно было выгоревшим и голым. Для наблюдателей — самоубийство, а для меня — место моей власти, где я могу смять даже опытного B-рангового практика. Облизнув внезапно пересохшие губы, я выпустил когти. Ядро под рёбрами лежало полное и тяжёлое, как кошель перед большой закупкой. Я знал, на что этот кошель расписан, знал до последней монеты — и знал, что к гонгу от него не останется ничего. Но мне было плевать, и эта мысль была из разряда тех, что не отменяют работу. Работу нужно делать в любом случае, а смерти тварей и разлом напоят меня силой.

Стая ударила по всему фронту разом.

Первый клин пришёл в стену — мелочь, разогнанная до дури, слепая от давления задних рядов. Лёд Эйры принял удар, спружинил и выдержал, оставив часть тварей биться в конвульсиях на острых шипах. Второй клин пришёл следом, практически без паузы, и в нём уже шли костоломы: лобовые плиты били в лёд с тупым упорством парового молота, и трещины расходились белыми молниями быстрее, чем она успевала их чинить. Она заливала их своей силой, но с каждой заплатой её лицо теряло по капле краски, и ещё немного — и она окончательно превратится в ледяную деву, жаждущую людских жизней.

Дальше время свернулось в тот особый пласт, где минуты меряются не стрелками, а трупами врагов.

Я методично работал у своей точки. Мелочь, просачивавшаяся через пепелище, умирала на перекрёстке двумя движениями: коготь под челюсть, коготь в затылок, следующая. Тело делало это само, экономно, как швея кладёт стежок, — а голова считала. Три твари в минуту через моё горло. Полтора десятка в минуту на стену. Костолом на кромке у Дэмиона каждые полминуты. Стая тратила слишком уж щедро своих членов. Как-то не по-хозяйски — и это было хуже всего, потому что так тратят только под чужую смету. Кто-то внизу уже подбил баланс и решил, что наша точка стоит всей оставшейся кассы. Вопрос лишь кто именно?

— Передышка! — крикнула Лина с верхнего сектора, когда первый накат схлынул и волна откатилась перестраиваться. Она сползла по камню на корточки, тряся отбитой кистью. — Мертвец, а у них перекуры бывают? Я бы вступила в их профсоюз, у нас условия хуже.

— У них профсоюз пожизненный. Выход только вперёд ногами.

— Так и у нас так же…

— Вот именно, Колючка.

Она хрипло хохотнула и встала обратно к сектору. Юмор висельника — единственный сорт, который растёт на защитных стенах, зато растёт сам, без полива.

В ту же передышку я глянул на кромку. Дэмион добивал подранка коротким уколом под плиту, и со спины его куртка была мокрой насквозь — а вдоль хребта, поверх мокрого, расползалось пятно потемнее. Пот так не темнеет. Тьма шла уже не из-под повязок на ладонях — из него самого. Сказать мне об этом он не удосужился и был прав. Он и его голодная тьма должны научиться жить вместе — или однажды мне придётся воткнуть ему спицу в затылок, а потом с честью похоронить. Но Отморозок сильнее, чем кажется, и он удержится. Клянусь Небом, он должен удержаться!

— Копатели под стеной! — Алиса подалась вперёд, лицо повёрнуто вниз, сквозь камень, туда, куда не смотрит ни один живой глаз. — Двое прошли! Правый угол, под опорой!

Лина швырнула тугой сгусток воздуха прямо в указанную мишень, вслепую, по одной только команде. И камень в углу вспух, лопнул, выбросив целый фонтан щебня и половину твари, похожей на слепого крота, скрещённого с лопатой могильщика. Вторую половину я достал сам, спрыгнув с бруствера прямо в пролом. Когти вошли под пластинчатый воротник, повернулись, вышли. Тварь ещё скребла лапами, зарываясь в собственную кровь. Я не стал смотреть, чем это кончится. Моё ядро питалось умирающей тварью, так зачем нервничать?

Ядро было полно, ему было некуда, и я издал гортанный звук, заставляя дух убитой мной твари разорвать остальных копателей. Подобная наглость разом сожрала у меня треть ядра. Вот почему повелитель духов ниже B-ранга обычно жалкое зрелище: нам нужна целая прорва энергии. Но сейчас это играло мне лишь на руку.

Третий накат стая положила на стык.

Я почувствовал это раньше, чем услышал: волна у соседей сменила звук. Так меняется звук пилы, когда зубья проходят кору и входят в живую древесину. Развернулся — и увидел, как по плато двадцать второй, через их латаный бруствер, через их последнюю жидкую цепь, перекатывается серое море тварей.

Их точка умирала. Второй раз за день, и на этот раз всерьёз.

— Держите фронт! — Это я уже орал на бегу, и Лина бежала рядом, оценив ситуацию. Девчонка действительно умна. — Алиса, кричи, я услышу тебя и за триста метров.

Врал, конечно. Через триста метров я не слышал ничего, кроме собственного дыхания и того, как под рёбрами тяжело ворочается сытое ядро. Но им было нужно, чтобы кто-то соврал уверенно. Командирская ложь — отдельная статья довольствия, её выдают вместе с должностью. Командир, что не врал своим солдатам, обычно не живёт долго.

Галерея между точками на этот раз почти пустовала — всё живое стянулось к точкам, и те полдесятка отставших тварей, что попались нам на дороге, мы прошли не сбавляя шага: я резал нижних, Лина плетью снимала со стен верхних, и на бегу это выходило у нас уже слаженно, как у пары, которая протанцевала вместе не первый сезон. Дрянной сезон. Дрянные танцы. Зато партнёрша надёжная, хоть и внешне не в моём вкусе, — люблю длинные волосы у женщин.

Плато двадцать второй встретило нас хаосом того сорта, который уже нельзя организовать. Их строй лопнул, и теперь им оставалось лишь пережить ситуацию или эвакуироваться, но эти дворянчики знали, что эвакуация — это позор. А смерть лучше позора.

Кто-то пятился к тыловой стене, волоча за собой раненого. Кто-то просто пятился, и по тому, как он держал оружие, было ясно, что для турнира он кончился, что бы ни решили егеря. Их капитан, парень с перетянутым бедром, стоял в центре развала и кричал команды, которые никто не выполнял. И самое поганое — не потому, что не хотели или команды дерьмо. Просто потому, что каждый дрался со своей тварью, а на своей войне чужих команд не слышно.

На осевшем бруствере, в том же месте, что и утром, — будто у судьбы кончилась фантазия — стоял Рольф и рубил тесаком всё, что лезло через камень. Перетянутые рёбра, разбитая бровь, а он всё на ногах — лишь из чистого упрямства и злобы. Он держал кромку один и держал её так, словно у него был к ней счёт.

— Лина, на тебе тыл, гони их к стене! Крампф! — Он не обернулся, только сместился, освобождая мне место слева. Буквально полшага, но мне хватило. — Уводим твоих! Точка потеряна!

— Знаю! — Голос у него был ровный и мёртвый. — Очередь отхода знаю тоже! Сначала Юрген, он не ходит! — Крампф не бросает своих раненых. Абсолютное ледяное спокойствие парня поражало. А где тот азартный идиот, что бьёт техниками в чужие защитные стены?

Мы работали как комбайн смерти и слов на это не тратили. Я резал, Рольф рубил, Лина техниками выкашивала коридор, по которому двадцать вторая утекала к тыловой стене, — те, кто мог идти, тащили тех, кто не мог. Костолом вылетел на меня из пролома, и я уже понимал, что не успеваю развернуть корпус после предыдущей твари, — и не успел бы, если бы Рольф не вбил ему тесак в глазницу по рукоять, приняв разгон плиты на себя. Его смело вместе с тесаком. Он встал. Медленно, словно зомби, поднятый плохим некромантом. Выглядело это откровенно ужасно — так, по частям, встают, когда тело уже проголосовало против, но воля говорит делать. И он встал и даже нашёл, чем сплюнуть. Кровавая юшка упала на землю, когда он поморщился от боли.

— Квиты, — выдохнул он.

— Считать будем после гонга.

Юргена, того самого парня, лежащего без сознания, которого они прикрывали ещё утром, — выносили последним. Я шёл рядом три шага, и мне хватило одного, чтобы дать диагноз: серые губы, дыхание через раз, живот твёрдый, как доска, и характерный восковой оттенок, который целитель узнаёт быстрее, чем родная мать. Внутреннее кровотечение, часов шесть как. Утром его можно было собрать за четверть часа и десятую долю ядра. Сейчас — только высшей техникой: войти в брюшину вслепую, сшить сосуды нитями силы, перелить в него силы столько, сколько он растерял по капле за эти часы. Три четверти ядра, если повезёт. Если не повезёт — то всё. И часа два работы, которого у меня не было, потому что через полчаса, самое большее, стая соберёт последний кулак — и встречать его придётся полусотней душ, каждая из которых будет пить из того же ядра.

Арифметика была простая и подлая, как всё, на что война обращает свой взор. Отдай я своё ядро чужому умирающему — и к штурму я выйду пустым, а значит, мой мёртвый гарнизон просто разбежится. И тогда носилки понадобятся всем: Эйре, Лине, Дэмиону, Алисе. Слепой девочке в нише, которая обещала не проситься в эвакуацию.

Военный лекарь называет это сортировкой. Слово гладкое, обкатанное тысячами языков специально для того, чтобы им можно было говорить и не давиться.

Я сделал единственное, что мог себе позволить по средствам. Поравнявшись с носилками, я споткнулся — устало, неловко, как спотыкается загнанный мальчишка, — и, ловя равновесие, на долю секунды прижал ладонь к его виску. Капля. Одна капля силы, тонкой иглой в болевые узлы, — не лечение, даже не его тень. Просто теперь он не чувствовал, как умирает. Всё, что я мог дать ему за цену, которую мог заплатить, — это отсутствие боли.

— Смотри под ноги, — буркнул тащивший носилки боец.

— Смотрю, — сказал я и пошёл дальше.

Целитель считает не спасённых. Целитель считает тех, мимо кого прошёл. Так меня учили, и учили правильно. Просто забыли сказать, что делать с этим счётом, когда он сходится. Ну, все, кроме господина Гэ, да хранит Небо его душу. У того всегда был ответ на такие вопросы: хреново, парень? Напейся. Это не последний труп на твоих руках. Вино там, а мне нужно ещё в ночной обход.

— Уходим! — Я сдёрнул Лину с бруствера. — Ваша точка снята, парни. Живите с этим.

Обратный путь по галерее мы прошли на остатках дыхания, и галерея нас пощадила. Всё, что в ней жило, уже стянулось к нашему горлу. Точка четыре держалась. Слово «держалась» стояло на ней, как пьяный на льду: стена Эйры оплыла до половины роста, верхний сектор уже не мог сдержать лёгких прыгучих тварей, а на фронте…

На фронте заканчивался Дэмион.

Я увидел это с двадцати шагов и окончательно осознал с десяти. Копьё в его руках ещё ходило, но плёнка тьмы на лезвии больше не была плёнкой. Она снова превратилась в тот жуткий серп, и теперь эта тьма стекала с лезвия на руки, с рук на плечи, охватывала его серой изморозью, и изморозь густела на глазах. Он не звал её. Она шла сама. Однажды открыв путь тьме, ты будешь вынужден жить с ней вечно. Выживем, парень, и я научу тебя, как ты сможешь её контролировать.

— Кросс! Контроль, твою мать!

Он повернул голову. Глаза были ещё его, но уже не совсем. В его зрачках виднелись чёрные снежинки, которые пытались заполнить весь глаз.

— Не… закрывается, — выговорил он сквозь зубы, и между зубами тоже было серое. — Она не рвётся наружу. Она… одевается.

Тьма легла на него доспехом, как в момент ранения Алисы.

Она стекла по плечам, охватила грудь, срослась с ледяной коркой, которой он привык укреплять предплечья, — и лёд с тьмой сплавились в одно, чешуйчатое и матовое. Свет это новое не отражало. Свет оно ело. Твари, лезшие на кромку, шарахнулись — и это твари разлома, которых днём не испугал даже огонь. Из-под нового доспеха Дэмион посмотрел на собственные руки, и я увидел в этом взгляде ровно пополам восторга и ужаса, и не взялся бы сказать, чего на волос больше.

— Не подходи к нему! — Лина дёрнулась было к кромке и встала, наткнувшись на мой голос как на стену.

— Работай, Отморозок, — сказал я Дэмиону. Спокойно, как говорят человеку, стоящему на карнизе и думающему — сделать шаг или нет. — В вашей паре ты главный. Ты командуешь. Повторяй за мной: моя.

— … Моя.

— Моя воля, моя сила, моя власть!

— Моя. — Голос выровнялся на третьем слове. Копьё ударило, и тварь на кромке умерла быстрее, чем положено умирать от льда. — Моя!

Держись, Отморозок. Разбираться с таким мы будем ночью, если доживём, а пока пусть зверь поработает с тобой в одной упряжке. В моём старом мире за такой доспех благородные дома резали друг друга поколениями. Здесь он достался восемнадцатилетнему парню — и парень пока держал его, а не наоборот. Пока.

И тогда стая разыграла последнюю карту…