— Сидите тихо, я разберусь. Дэмион — старший.

Я перемахнул бруствер раньше, чем кто-то успел возразить, и ушёл в тень левой галереи — туда, куда указывало перебинтованное лицо Алисы. Возражения догнали меня уже в спину, шёпотом, и я их проигнорировал: смотрящего снимают в одиночку и в тишине, толпой его только спугнёшь.

Галерея встретила меня знакомой изнаночной тьмой, и я растворился в ней так, как учили задолго до всех здешних школ. Шаг в перекат стопы, дыхание максимально расслабленное и, главное, никакой концентрации на задаче, даже ядро было придавлено до состояния едва тлеющего уголька. Тварь я почуял через полсотни метров — вернее, почуял на себе её взгляд, липкий и внимательный, как палец, водящий по затылку. Она сидела в расщелине над старым завалом: мелкая, с кошку, вся состоящая из сплошных глаз на костяных стебельках, и эти глаза смотрели не на меня. Они смотрели мимо — прямо на нашу точку, и самое важное, что они смотрели на нишу, где белело пятнышко Алисиной повязки. Смотрели и запоминали.

Астральные когти вышли из пальцев беззвучно, на длину ладони. После срыва, в котором я на автомате запустил одну из своих любимых техник, превращая доспех духа в смертельное оружие, подобные выходки стали даваться мне легко, и костыль в виде ножа из разломной стали, который остался в лагере, в опечатанном ящике вместе со всем остальным «ничем», был мне уже не особо нужен. Небо помнит, что в другом мире, в другом месте молодой повелитель духов точно так же учился охотиться на разломных тварей, вот только тогда в его голове шумел рычащий голос Лао Бая. Ничего, брат. Я хорошо помню твои уроки.

Тварь умерла, не долетев до пола расщелины.

А вот дальше началось интересное. Я вскрыл её тут же, на камне, привычным движением потрошильщика — и присвистнул про себя. Зоб был полон. Не падалью, не случайной добычей — свежим, аккуратным кормом, какого в запечатанном ярусе взяться неоткуда. Соглядатая кормили. Кто-то прикармливал глаза стаи у нашей точки и делал это регулярно, со знанием дела. Вопрос — кто? Ректор, который нас сюда поставил, или же кто-то ещё?

Ярус ещё под печатями, а глаза стаи уже наверху, сытые и ухоженные. Значит, есть щель. И значит, волны завтра пойдут не только по егерскому расписанию.

Команде я сказал ровно половину информации. Какие бы они ни были талантливые, но они всё ещё дети. Так что им было достаточно знать, что Алиса засекла тварь-разведчика, которого я успел убить до передачи сигнала, так что надо готовиться по полной — раз тут такая умная стая. А вот про то, что тварь подкармливали, я промолчал. Паника не укрепляет наши ряды, а вот план обороны я с этой минуты пересобирал уже с другой поправкой — с поправкой «нас будут топить».

К полудню точка обрела скелет: сектора расписаны, бруствер поднят на локоть, хотя по-хорошему надо бы ещё выше, но тратить ядро на создание хлипкой обороны — идея так себе. Ниша Алисы обложена ящиками так, что достать её можно было только через всех нас. А после полудня я наконец занялся стенами.

Странная порода не давала мне покоя и свербела на краю памяти, как заноза. Я отковырнул когтем чешуйку вкрапления, растёр в пальцах, понюхал и лизнул. И память наконец разродилась.

Я знал этот камень. Не этот самый, скорее его брата по ту сторону миров. В горах у северных перевалов такую породу звали слезой печей, и горняки обходили жилы десятой дорогой: крошка этого камня, попав в горн, разносила кузню по брёвнам. Слеза не горела сама — она кормила чужой огонь, множила его, как сухой ветер множит степной пал. Щепоть в пламя свечи — и вместо свечи у тебя костёр. Ковш в костёр — и вместо костра у тебя короткое, злое солнце.

Я посмотрел на канистры с «составом осветительным». Потом на стены левой галереи, густо, щедро прошитые светлыми жилами. Потом снова на канистры.

Кто-то прислал мне свет, и этот кто-то явно знал про состав стен. Наш неведомый благодетель дал мне оружие последнего шанса. Что ж, посмотрим, насколько ему понравится, что я из него сделаю.

Остаток дня я работал одновременно и на виду у всех, и при этом делал незаметные для всех вещи. Для соседей и егерских глаз это выглядело буднично: парень из сорок седьмой крепит брезент, ставит по галерее самодельные светильники, гравирует на стенах возле них ученические ритуальные вязи — что взять с безродного, нахватался в школе теории призыва и старается, как умеет. Ритуалистику здесь преподавали всем, вместе с теорией призыва: дисциплины считались вспомогательными, вроде каллиграфии, — рисуй контур, ставь якоря, надейся, что стихия отзовётся. Я на уроках честно делал вид, что записываю, но они настолько мало знали о том, как ведёт себя астрал, и пытались сделать из него обычную стихию типа огня. Формации астрала не поддаются таким попыткам подчинения. Их нужно ваять совсем по-другому.

И сейчас, вырезая когтем насечки по светлым жилам, я вёл поверх ученической вязи совсем другой узор — тонкий и вложенный, невидимый тому, кто не знает, куда смотреть. Здешняя школа учила просить стихию. Моя школа учила брать души слабых, превращая их в рабов. Никакого заискивания перед духами, только воля и сила.

Связка была сродни старой школе некромантов. Из тех, за которые в приличных землях сжигают, а тут мучительная смерть от огня и станет якорем. Всякая тварь, что умрёт в этом пламени, внутри этого узора, не уйдёт в изнанку, вместо этого её душа останется запертой благодаря моим знакам на камне и будет подчиняться мне в течение суток. Так что волна, сгоревшая в мешке, — это не просто гора мёртвого мяса. Это гарнизон. Мой гарнизон — безумно жестокий, но крайне послушный и безмолвный. Тот самый козырь в рукаве, который должен быть у каждого умелого шулера и о котором не узнает никто, пока не станет слишком поздно об этом жалеть.

Я работал, и ядро моё работало со мной. Здесь, в глубине разлома, чёрное солнце пило из воздуха жадно и часто — изнанка кормила его щедрее любого ядра твари, и даже ожог, всё ещё нывший в каналах, не мог испортить этого пира. К вечеру ядро поднялось до трети, и это несмотря на то, что большая часть энергии уходила на лечение каналов и незаметное укрепление Алисы. К утру, прикидывал я, дотянет до половины. А если завтра в мешке разом сгорит волна… Массовая смерть — это не струйка, это водопад. Одна хорошая жатва — и моё солнце нальётся под самый край. И плевать, что мне придётся тратить прорву энергии на удержание сдохшей волны. Ведь именно она даст нам шанс на победу. Повелитель духов не самый опасный в бою один на один, но если ты дашь ему подготовиться, то победа окажется за ним.

Небо любит шутить, ведь завтра все участники будут слабеть с каждой волной. И только я, наоборот, стану сильнее.

Изменённое солнце изнанки окончательно зашло, и на наш лагерь опустилась местная ночь. Сегодня я полностью взял бразды правления над нашим отрядом, и никто сильно не возражал. Словно я снова оказался в армии Небесной Империи в чине офицера. Пришлось вспоминать, как работает караульная служба, учитывать, что ребятам надо больше отдыхать и не стоит полагаться на обещания, что волна будет только завтра в полдень. Тварь-разведчик уже показал, что тут всё не так просто, и я отправил Лину спать первой, а потом присел у ниши, где Дэмион как раз устраивался на своём посту при Алисе — так, будто этот пост ему кто-то официально выдал.

— Продолжим урок, Кросс. Буквально пять минут. Повтори, что уже показывал.

Он кивнул и вытянул руку. Дверь в его погреб приоткрылась уже почти без скрипа: тьма выползла на ладонь ровной струйкой, повисела, послушная, и по моему кивку втянулась обратно. Второй раз он проделал это сам, без команды, и только желваки на скулах выдавали цену этой ровности.

— Хорошо. Завтра сделаешь то же самое, но задача будет сложнее, ты и так используешь тьму, чтобы усилить своё копьё. — Я взял его запястье и повернул воображаемое древко. — Теперь всё лезвие должно покрыться этой голодной тьмой.

— Как ты различаешь обычную тьму и эту, голодную? — Он внимательно смотрел на меня.

— Никак. Они есть одно целое. Подобное может произойти с любой стихией. У тебя произошло с тьмой, и теперь она всегда будет голодной. У тебя крепкая воля, и ты можешь превратить эту тьму в послушного пса, который жрёт лишь по команде. Всё, что тебе нужно сделать завтра, это открыть дверь и выпустить малую часть на лезвие, а потом сразу закрыть дверь. Понял?

— Понял. — Он помолчал. — А если не удержу?

— Удержишь. Ты вчера боялся её. Сегодня ты ей командуешь. Разница — сутки, Кросс, а у тебя впереди целая жизнь.

Алиса не спала — я знал это по дыханию. Когда Дэмион отошёл проверить растяжки, она повернула голову на мой голос и сказала тихо, в сторону:

— Мертвец. Там, наверху, что-то летает. Большое. Кружит над точками, широко так… уже третий круг ощущаю. Крылья большие и жёсткие.

Я напрягся — и тут из темноты буднично отозвался вернувшийся Дэмион:

— Наверху? Здоровая, круги ровные? Это, скорее всего, глаза старшего егеря. У него крылатая ящерица-падальщик под командованием, он через неё проверяет, что всё в порядке. Что вы на меня так смотрите, отец рассказывал, что об этом все знают.

— Все, кроме нас, — хмыкнул я, укладывая в стопку и это: сверху за нами тоже смотрят, официально и не мигая. — Спи, Морок. Завтра твоё чутьё — это будет половина нашей обороны.

— Ага. — Она поворочалась и добавила уже сквозь дрёму, деловито: — Вторая половина — это ты.

Вторую стражу мы стояли с Эйрой вдвоём, на бруствере, спина к спине с темнотой. Разлом ночью звучит иначе, чем днём, — глуше и честнее, и мы долго молчали в эту честную темноту, пока она не спросила, не поворачивая головы:

— Протокол помнишь?

— Помню. Дистанция, не атаковать, Алису за спины, командование на тебе.

— Хорошо. — Пауза у неё вышла длинной, и закончила она совсем другим тоном, тише: — Постарайся, чтобы не пригодился.

— Это входит в план, — сказал я, и на этом разговор кончился, потому что всё остальное мы друг другу уже сказали позавчера, на прогалине, а пережёвывать сказанное не умели оба.

Полдень пришёл с гонгом.

Удар егерского сигнала прокатился по ярусу, дрогнул в камне и ушёл вниз, в тёмные горла галерей, — и на несколько долгих секунд разлом застыл, как вода перед кипением. А потом снизу поднялся звук. Даже не звук — давление, гул тысячи глоток и крыльев, от которого заныли зубы.

— Левая! — Алиса выпрямилась в нише, лицо её было повёрнуто вовсе не туда, куда смотрели егерские датчики. — Первые идут левой галереей! Быстрые и низкие, много!

— Действуем по договорённостям! — Эйра уже стояла на своём месте, и голос её был ровным, как её лёд. — Стену подниму по моей команде! Лина, на тебе верхний сектор! Кросс — кромка, ты наш таран!

Первая волна выплеснулась из левого горла серой визжащей массой — мелочь, шустрая клыкастая мелочь, какой стаи прощупывают оборону, — и наша машина встретила её так, как мы её строили. Ледяная стена встала поперёк горла с оставленной калиткой; в калитку мелочь втянулась послушным потоком — и там её ждали. Дэмион работал на кромке размеренно, как метроном: копьё льда ходило коротко и зло, и по кромке лезвия, тонкой послушной плёнкой, стелилась тьма. Лёд рубил. Тьма дожирала. Разрубленное не поднималось.

Я работал рядом, зачищая всех, кто успевал прорваться сквозь Отморозка. Когти, вытащенные на длину ладони, позволяли работать экономными движениями и не тратить ни единой капли силы сверх нужного. Для егерских глаз сверху — грубоватый самоучка машет руками, но машет хорошо. Для тварей каждый мой взмах нёс смерть на перекрёстке. Обе публики получали своё.

Плети Лины снимали самых наглых тварей, пытающихся перелезть через стену. Эйра была настоящим богом войны, контролируя всё вокруг, в чём ей активно помогала своими подсказками Алиса. Наша Зрящая для всех была всего лишь девочкой с острым слухом, но благодаря её чутью мы успели обезвредить тварей, решивших сделать подкоп под стену.

Волна кончилась, а мы спокойно стояли. Счёт голов пошёл на четвёртый десяток, и я, пользуясь паузой, глянул, что происходит у нас на флангах. Забравшись на скалу, я огляделся и оценил.

Справа, на возвышении, двадцать третья работала… скучно. Другого слова не подберу: ни вспышек, ни стихийных фейерверков, ровная, страшно экономная мясорубка, и Нортон в её центре бил коротко и ровно столько, сколько нужно. Ни каплей больше. Я узнал подобную манеру: так дерутся те, кто прячет свою истинную силу и при этом понимает, что нельзя выкладываться по полной на первой же волне. Это испытание на выносливость. Парень тоже работал внизу, но, в отличие от меня, он был первым номером. Но общим было то, что он тоже не хотел, чтобы сверху разглядели, что он умеет.

Тёмная лошадка становилась темнее с каждым часом, и мне это не нравилось.

Слева двадцать вторая держалась — но держалась как-то рвано и дёргано, с явным перерасходом сил: стихии летели веером, строй гулял, и даже отсюда, за триста метров, было видно, что командует там страх, а не капитан. Рольф на их кромке дрался зло и в одиночку, как дерутся люди, которым нечего больше доказывать никому, кроме себя.

Вторая волна пошла через час, и пошла неправильно. У нас она была куда гуще, чем у соседей. Но хуже было другое: часть массы нырнула в левую галерею, в моё узкое горло, будто знала дорогу. Сытый зоб соглядатая передал мне привет: нас топили и делали при этом крайне грамотно и аккуратно, и егерское расписание было тут ни при чём.

Мы выдержали и её, но уже напрягая жилы по полной. Вторая волна уже не прощупывала, она давила, надеясь смести нас массой. Твари шли намного сильнее и злее, мелочь разбавилась среднеразмерными тварями. Они выглядели горбатыми и костистыми, покрытые облезлыми перьями. И самое противное — они молчали. Молчащие всегда хуже. Калитка в стене захлебнулась на первой же минуте, и Эйре пришлось открывать вторую, дробя поток надвое; Дэмион разрывался между двумя горлами, копьё его свистело, тьма на кромке рвалась и вставала снова, а я работал уже по полной, и плевать, что там разглядят сверху. Когти входили под костяные воротники, в горловые щели, в глазницы; тело помнило эту работу лучше, чем я сам, и делало её экономно, как швея делает стежок — не думая о каждом. В какой-то момент на бруствер взлетела тварь размером с телёнка, снесла плечом Лину и получила от меня оба когтя в основание черепа раньше, чем додумала свою тварью мысль до конца. Стена Эйры к концу пошла трещинами, и она гнала лёд на восстановление горстями, бледнея с каждой горстью. Лине верхняя тварь достала плечо, но плеть в её руке не дрогнула ни на мгновение, когда она убивала следующую. Рана на плече обильно кровоточила, и я перевязывал её сам, как только появилось хоть немного времени. Мне пришлось зашивать её быстро и грубо, на шаг в четыре стежка, как и положено самоучке. Дэмион держал кромку, но плёнка тьмы на его лезвии дважды срывалась в клочья, и оба раза он загонял её обратно сам, лишь скрипнув зубами.

Ребятам было откровенно хреново, а вот моё ядро пило жизненную силу умирающих. Каждая смерть на перекрёстке падала в чёрное солнце тёплой каплей, и к концу второй волны оно поднялось больше чем наполовину, несмотря на обильные траты. Огненный мешок в левой галерее ждал своего часа нетронутым — слишком рано тратить такую ловушку. Козыри не жгут на разогреве, а в том, что нас ждут ещё сюрпризы, я был уверен.

Третья волна поднялась из глубины раньше срока — гул пошёл через двадцать минут, сильнее прежнего, и в этом гуле уже слышалось что-то тяжёлое и костяное, идущее позади мелочи, как таран за пехотой.

— Приготовились! — Эйра встала к стене, и лёд потёк по трещинам. — Держим горло, работаем по…

— Стойте. — Голос Алисы разрезал команду поперёк, и от этого голоса у меня похолодела спина раньше, чем дошёл смысл. Она стояла в нише, вытянувшись, и лицо её было повёрнуто не к нашим галереям.

Влево. На триста метров влево.

— У соседей, — сказала она бесцветно, тем самым голосом, которым дар говорит сквозь неё. — Стена упала. Слышу — камень вниз, много… и крик. Они кричат, Мертвец. Там прорыв.

Я обернулся. В прямой видимости, через провал галерей, точка двадцать второй тонула: серый поток перехлёстывал через осевший бруствер, строй лопнул, кто-то уже пятился к тыловой стене, и на самой кромке этого развала, спиной к камню, огрызалась мечом одинокая белобрысая фигура.

Их прорыв — мой левый фланг. Триста метров, и волна, сожрав их точку, покатится к нашей, уже разогнавшаяся, и остановить её будет куда сложнее.

А ещё там, спиной к стене, умирал человек, которого через неделю мне полагалось убить самому…