В штабном шатре графа Рэдклиффа пахло землёй после дождя, хотя дождей в этой местности не было уже неделю. Живая лоза оплетала центральную опору от пола до конька, и молодые её усики медленно, заметно лишь очень терпеливому глазу, поворачивались вслед за хозяином, где бы тот ни находился. Трава под ногами росла гуще, чем снаружи, и егеря, заходившие с докладами, старались ступать по ней осторожно, как по чужому ковру. Верно, в общем-то, старались.

Граф сидел в походном кресле, держал в пальцах нетронутый бокал и слушал.

— … состояние девочки стабильно, ваша светлость. — Кайра стояла перед ним прямо, сложив руки, и голос её был ровен, как вода в непогоду не бывает. — Живот я почистила и зашила, угрозы жизни нет, но рекомендуется покой, который она, конечно же, проигнорирует, что неудивительно с такой командой. Зрение я верну, но оно будет возвращаться месяцами, и это будет возможно только под моим личным контролем. Первичный осмотр показал мне более серьёзную картину, чем было на самом деле. Следую вашим распоряжениям по её восстановлению. В целом по ней прогноз сдержанно положительный, но не безнадёжный. И важный момент: как выяснилось, у неё очень острый слух, который они будут использовать, так что даже раненая она не является балластом. — Старик кивнул и задал следующий вопрос:

— Что скажешь по парню?

— На момент ситуации, о которой вы интересуетесь, у него было глубокое истощение, близкое к выжиганию ядра. Он этого, разумеется, не показывает. — Она позволила себе тень профессиональной усмешки. — Стоит на чистом упрямстве. Сегодня они заняли точку, и девочку он забрал с собой. Под свою личную ответственность; я передала ему зелья и инструкции. Как лекарь скажу: по-хорошему обоим нужна неделя покоя. И так же скажу, что этой недели они не возьмут, даже если выдать её под расписку.

— Что скажете о его выучке? — Граф чуть качнул бокалом. — Вы ведь видели его руки в работе.

— Видела. — Она на секунду замолкла, и пауза в её речи явно была паузой человека, подбирающего точные слова, а не того, кто решил обмануть. — Он самоучка, но самоучка с чужой школой, ваша светлость. Он штопал себя на бегу, вслепую, четырьмя стежками там, где академия кладёт восемь. Так работают не от невежества, а от привычки работать под ударами, и такое для восемнадцатилетнего парня, мягко говоря, странно. Я бы предположила кого-то из военных медиков в наставниках, из отставных ветеранов, но такое качество наложения шва, да ещё и не глядя… Либо он настоящий талант, либо даже не знаю, что предположить. В любом случае у парня есть отличная практическая школа и сильный дух.

— Хм. А то, что случилось в разломе? Вы осматривали его после… инцидента.

— Осматривала. — Кайра встретила взгляд графа спокойно. — Если ваша светлость спрашивает, не увидела ли я одержимости, то нет, её там не было. Никто из духов разлома не занимал его тело. Парнишка был в полном сознании и осознавал, что происходит. Реакции были адекватны ситуации. Мой диагноз — боевое исступление, вызванное ранением близкого человека. А реакция говорит о том, что он привык всё брать в свои руки, вещь достаточно известная, особенно у тех, кто вырос без страховки за спиной. Такие держатся, держатся, а потом за своих рвут глотки. Как лекарь я видела истощение и горе. Ничего сверх того, что можно вылечить сном.

Она произнесла свою речь ни разу не споткнувшись, и лоза на опоре даже не шевельнулась.

— Благодарю, Кайра. Продолжайте наблюдать за девочкой.

— Я взялась, ваша светлость. — Она наклонила голову. — А что взяла — доведу до конца.

Полог опустился за ней беззвучно.

Марк Вейл вошёл через минуту — так, как входил всюду: словно случайно проходил мимо и его уговорили. Он упал в свободное кресло без приглашения, вытянул ноги и оглядел лозу на опоре с видом ценителя.

— Разрослась с прошлого года. Балуете вы её, Карл. Мои ощущения говорят, что вы скормили ей несколько хороших ядер. — Вейл усмехнулся.

— Она старая, как и я, так что её можно немного и побаловать. — Граф отставил бокал. — Говорите, Марк. Вы весь день ходите с лицом человека, у которого хорошие карты.

— У меня всегда хорошие карты, я же их сам сдаю. — Вейл сцепил пальцы на животе. — Извольте: моё мнение о вашем феномене из сорок седьмой, раз уж вы собираете мнения. Я смотрел его срыв. Внимательно смотрел, у меня на такие вещи глаз намётан лучше, чем у ваших егерей и, простите великодушно, вашего лекаря. Так вот: это была не одержимость и не демонизм. Я видел, как ломаются, Карл. Много раз видел, сам ломал. Парнишка как хороший клинок, который можно использовать вместо пояса, но как только ты отпустишь — клинок распрямится и будет снова готов убивать. У него запредельная воля для восемнадцатилетнего щенка, и один глупец причинил ему сильную боль. Настолько сильную, что его воля не стала его сдерживать, а просто распрямила клинок. Это очень человеческая реакция, и, если честно, то я его отлично понимаю. Будь я на его месте, у Рольфа фон Крампфа в животе была бы приличная дыра.

— А что скажете насчёт дуэли?

— О-о. — Вейл прикрыл глаза, смакуя разговор. — Использование кодекса — это было прекрасно. Барон открывает рот, чтобы раздавить безродного щенка, и собственным языком поднимает его до себя, а щенок, не переводя дыхания, этим же статусом бьёт по его племяннику. За неделю, Карл. Я разговаривал с Хантом, он дал парню кодекс неделю назад. Мальчик за неделю провернул то, чему отпрысков Мечей натаскивают с пелёнок и половина так и не понимает как использовать это красиво. Очень интересный экземпляр.

— Я догадываюсь, к чему вы клоните.

— А я и не прячу от вас свои действия. — Вейл открыл глаза, и ленца из них исчезла, как не было. — После турнира я заберу его в Академию. Это не просьба о содействии, Карл, это уведомление о намерении — из уважения к хозяину земли. Такие головы либо растит кто-то умный, либо подбирает кто-то умный, либо их закапывает кто-то тупой и торопливый. Первые двое в этой комнате, третьих в очереди достаточно. Даже если его команда провалится, я дам ему личную стипендию.

— Он может не согласиться.

— Он безроден, гоним и нищ, а я предлагаю стены, знания и статус личного ученика. Мне плевать кто стоит за ним в тенях, школа видна, но я ее не знаю. — Вейл усмехнулся. — Так что он согласится. Поторгуется, такие всегда торгуются, а я уважаю торг, но он согласится. Парнишка слишком умён и понимает жизнь. Да, к слову, чтобы вы не узнавали от интендантов и не строили лишних версий: сегодня со снабжением на четвёртую точку доставили мой ящик. Лекарства для их раненой и кое-какая мелочь по хозяйству. Считайте это моей ставкой, Карл. Я так редко ставлю на людей, что когда ставлю — предпочитаю, чтобы лошадь добежала до финиша живой.

— Щедро. Особенно после вашего «взять с собой ничего».

— Именно после него. — Вейл поднялся одним слитным движением. — Правила для того и пишутся всем, чтобы исключения были заметны нужным. Доброй ночи, ваша светлость. Если я не ошибся, а я не ошибся, завтра будет очень громко.

Полог качнулся, и стало тихо. Эдвард Рэдклифф, весь разговор простоявший у карты с видом предмета обстановки, отмер и позволил себе выдохнуть.

— Он невыносим.

— Он лучший ректор из всех, что были у этой Академии, и худший собеседник из всех, что были у этого шатра. Одно оплачивает другое. — Граф повернул голову к пологу дальнего отсека. — Александр, хватит подпирать стойку. Они ушли.

Хромой выбрался из тени дальнего полога, прихватил по дороге табурет, поставил его так, чтобы видеть вход, и сел. При своих он не изображал ни выправки, ни этикета.

— Ну? — сказал граф. — Вы оба слышали лекаря и слышали ректора. Теперь я хочу услышать вас. Эдвард, твоё слово.

Виконт подобрался и начал говорить, словно аналитик, кем в сущности он и был:

— Я собрал на парня полное досье, отец. И судя по тому, что мне удалось собрать, парень далеко не прост, и с ним всё крайне странно.

— Излагай. — Старик сделал глоток и нежно погладил лист ядовитой лианы.

Эдвард раскрыл папку, хотя явно помнил её наизусть:

— Первое. Официально зафиксированный слом ядра, больничные записи в наличии. Второе: после слома он возвращается в школу, и учителя в один голос отмечают смену поведения — был один мальчик, стал другой. Списали на травму, вроде как обычное дело. Третье, из школьных записей и медицинской карты: базовая стихия — свет, второстепенная — астрал, мощность на замере — Е-плюс. И вот тут, отец, у любого грамотного архивиста должна дёрнуться бровь: двойную стихию фиксируют у практиков от С-плюс и выше, и то не у каждого. Двойная при Е-плюс — это не редкость, это нонсенс. Четвёртое: со сломанным, прошу заметить, ядром он выходит в финалисты школьного турнира. И пятое: после инициации замер даёт уже Д-плюс. Сломанное Е-плюс, которое дерётся в финалах и дорастает до Д-плюс, и при этом слом куда-то делся. — Виконт закрыл папку. — Сходство с Кернаном вблизи распадается, я об этом уже докладывал и от оценки не отказываюсь: не то лицо, и после срыва я в этом ещё раз убедился. Моё мнение, исходя из всех этих данных: парень — это чья-то операция. Слом ядра — идеальное окно для вмешательства: сломали, вложили, восстановили. Бюро в таких случаях рассматривает менталистику — мнемопакет, вложенная подготовка. Работа такого класса стоит как крыло особняка, умельцев в империи можно пересчитать по пальцам. И тогда главный вопрос не «что в мальчике», а «кто платил». За ним кто-то стоит, отец. Кто-то с деньгами и очень длинными планами. Но слом ядра у ешки — это, конечно, нонсенс. Убить его было бы куда проще и разительно дешевле.

— Свет и астрал, — задумчиво повторил граф. — Полимперии ходит со светом, астрал редкость. По отдельности — ничто, вместе — любопытно… но без третьей это просто способный сирота со странной судьбой. Ключ не в этих двух стихиях, Эдвард, а мы оба знаем, в какой.

— Считаем, что мы отработали версию аналитику Бюро. — Граф кивнул без выражения. — Александр, теперь я хочу услышать тебя.

— А я попроще скажу, сир. — Хромой поскрёб подбородок. — Артур был у парня секундантом в столице, на арене, а глаз у моего сына намётан. Так вот: дрался мальчишка в цинланьской манере. Не в подражании — в поставленной школьной манере, причём старой, какую нынче и в самих кланах восточников не всякий держит. Откуда у приютского стиль восточной империи — очень интересный вопрос. Первое, что просится в ответ: капитаном у него наследница Цинлань, могла попросить кого-то из родни поднатаскать парня. Версия удобная, но, к сожалению, неверная.

— К слову о наставниках, — вклинился Эдвард, снова открывая папку. — Есть ещё один момент. После слома ядра мальчика берёт в личные ученики школьный наставник. Хант. Заметьте: до слома он этим учеником не интересовался вовсе — а после почему-то выделил из всей школы. В цепочку «сломали — вложили — восстановили» этот господин встаёт удивительно ровно.

— Хант из Седых, а значит, что-то увидел в парне. — Хромой хмыкнул, но на этот раз без веселья. — Эти ветераны верны своим принципам. Только вот что я вам скажу про Седых, ваша светлость: цинланьскими стилями среди них владеют полтора калеки, и Хант не из них. Седые — это кость нашей армии, так что манеру мальчику давал не Хант, тут я голову прозакладываю. Остаются Чены… — Он покатал мысль во рту, как кость. — Для Ченов проект такого уровня — слишком дорогая игрушка. Вкладывать состояние в чужого приютского пацана, у которого даже нет нужной стихии? Не их стиль. А других сильных цинланьских родов в нашем графстве нет, я бы знал. Если наследница просила родню, то у Ченов бойцов такой руки, к которому можно обратиться с подобной просьбой, ровно один: Лян Чен. Есть, конечно, Цао Два Ножа, но старик отошёл от дел. К тому же именно Цао учил Ляна, а Артур видел Ляна в деле. И говорит: Лян работает в другой манере. И получается, если не Лян учил парня, то значит, это не работа Ченов. — Хромой развёл руками, и на этот раз в жесте не было ни капли веселья. — Выходит одно: искать надо за пределами графства, а я очень не люблю, когда на наши земли тянутся чужие руки. Особенно с такой выучкой. Тут пахнет чем-то неприятным.

— Искать за пределами наших земель, — повторил граф, и лоза на опоре качнула усиком. — Час от часу не легче. Продолжай, Александр. Ты начал что-то про нюх.

— Я его нюхал, ваша светлость. И я скажу то же, что сказал в разломе: та кровь, что вы ищете, пахнет иначе. По крайней мере, сам Палач; про сына его не знаю, лично не видел. Этот парень сильно отличается, но, с другой стороны, у него нет и опыта Коннола. Кто знает, как парнишка изменится за годы. Пока ясно одно: что он настоящий вожак, каких раз в поколение родится. И я бы сильно предпочёл, чтобы такой рос на нашей земле, а не на чужой. Или, того хуже, против нас.

Граф молчал долго. Лоза на опоре замерла вместе с ним.

— Версию крови Кернана у парня я закрываю. — На девять десятых.

— А десятая? — спросил Эдвард.

— А десятая — это то, почему я дожил до своих лет, мой мальчик. Удобные выводы — самая мягкая из подушек, на которых душат. — Граф посмотрел на Хромого. — Присмотри за ним, тихо и аккуратно. Не потому, что я верю в тень, а потому, что не верю в удобное.

— Сделаю, сир.

— И ещё одно, раз уж мы одни. — Граф взял наконец бокал и посмотрел сквозь него на лампу. — Барон Крампф и его племянник, который поступил крайне подло. Он привёл тварей к чужим спинам на моём турнире. Доказательств для суда чести — на донышке: егеря видели пролом, но не руку. Зато есть дуэль, которую он сам же и выкрикнул при сорока свидетелях. — Граф сделал глоток, первый за вечер. — Я отложил поединки до конца турнира, и это было правильно. Но запрещать их я не стану. Если приютский мальчик по праву и при свидетелях голыми руками свернёт барону шею, а потом убьёт его племянника, то за десять минут решится проблема, на которую иначе ушли бы год и лишние ресурсы. И руки мои при этом останутся безупречно чисты. — Он поставил бокал. — Я достаточно стар, чтобы не называть это правосудием, и достаточно владетель, чтобы не называть это убийством. Назовём это… естественным ходом вещей, которому я не стану мешать.

Эдвард поморщился — законник в нём был воспитан лучше, чем удобно семье, — но промолчал. Хромой хмыкнул с откровенным одобрением.

— Мальчик может и не справиться, — сказал виконт наконец. — Ставки уже один к пятнадцати, отец. Крампф опытный охотник и скорее всего размажет парня.

— Значит, естественный ход вещей решит иначе, и я опять ничего не потеряю. — Граф встал, давая понять, что вечер окончен. — В любом исходе завтра пусть живёт спокойно. Доброй ночи, господа.

Эдвард поклонился и вышел. Хромой поднялся тяжело, перенёс вес на здоровую ногу, дошёл до полога — и там остановился.

— Ваша светлость. Ещё одно, не для ушей вашего сына.

— Слушаю?

— Та тень, что по весне обходила приюты и больницы. Которая искала подкидыша. — Хромой смотрел не на графа, а в щель полога, на огни лагеря. — Мои люди снова зацепили след, и он свежий.

Граф медленно опустился обратно в кресло.

— Насколько свежий?

— Работаем, ваша светлость. — Хромой качнул головой. — Скажу одно: ближе, чем хотелось бы.

Он вышел, и полог опустился за ним, а граф Рэдклифф ещё долго сидел неподвижно, глядя на лозу, и старая лоза, чуя хозяйское настроение, медленно сворачивала молодые листья, как сворачивают знамёна перед долгой зимой.