Его звали Коджики, «попрошайка» – прозвище прицепилось в далёком приморском городке много-много лет назад. Тогда он и был попрошайкой, шестилетним мальчишкой, который каждое утро приходил на пристань и бегал за людьми, цеплял их за одежды, умоляя и выпрашивая монетку на еду и питьё. От просоленного ветра трескались губы и постоянно чесались веки, а чайки были злейшими врагами.

Настоящее своё имя он давно забыл, как и родителей. Казалось, что с рождения только и делает, что прячется в тени домов, ночует в колючих кустах, поближе к сторожевым вышкам на краю городка, бегает по скрипучим деревянным доскам пристани – иногда всё же не только выпрашивал, но и помогал, чем мог.

– Коджики! – кричали моряки, узнавая. – Тащись сюда, нужна помощь в разгрузке!

Когда подрос и набрался сил, стало легче. Лет с девяти он больше не попрошайничал. Устроился на рынок возле причала, чтобы скоблить рыбу, ломать панцири черепахам, собирать крабов и разносить добро по домам. Те, кто заплывал в город, были щедры, если им улыбаться и давать ненавязчивые советы. Они были разговорчивы, если им вовремя подливать. Большинство были ещё и невнимательны, потому что слишком расслаблялись после схода на берег с кораблей.

Возможно, Коджики следовало называться Доробо, воришка, но он не задумывался об именах. Имена вообще мешали, особенно когда твоя цель – подвыпившие моряки, даймё с других островов и мелкие чиновники, заплывающие в гавань на пару дней. По имени можно быстро найти вора, а как искать человека, если имени нет?

Прибыль Коджики делил с хозяином небольшого кабака на рынке. Большую часть отдавал ему, мелочь забирал себе. Мальчишке нужно не так много, он не обрастал хозяйством вроде собственного дома, мебели, половиков и ковров, вроде посуды, бочек, коз и попугаев-предсказателей в клетке. Ему достаточно было ночевать в тепле, под крышей, и чтобы хозяин кабака давал вечно голодному ребенку что-нибудь, чтобы заглушить урчание в животе.

В одиннадцать Коджики попался. Глупо и предсказуемо. В тот год он стал быстро расти, вытянулся на две головы выше любого в кабаке, сделался худощав до торчащих рёбер и скул, а из-за этого не слишком ловок и вдобавок приметен. Его поймали за руку, когда кошелёк какого-то жирного краснощёкого вельможи вот-вот должен был перекочевать во внутренний карман Коджики. Начался переполох, зазвенело оружие, захрустела ломаемая мебель. Морские люди – горячие. В прошлом Коджики умело растворился бы в суматохе, спрятавшись под столами, юркнув между ног и за дверь, но время детства исчезло, как по щелчку пальца.

– Отрубить руку! – кричали матросы.

– Повесить! – кричал вельможа, на губах которого приклеились крохи рисовой лепешки.

– Сжечь! – кричал кто-то из раздражённой толпы.

Хозяин кабака рассудительно не вмешивался: на пристани шлялось много попрошаек нужного возраста, так зачем рисковать ради одного такого?

Коджики выкрутился из хватки вельможи, запрыгнул на стол и вмиг вытащил из-за пояса деревянную абордажную саблю. Она был загнута полукругом, как у пиратов, и выкрашена в серебристый цвет, для красоты.

– Не подходить! – закричал Коджики срывающимся голосом. – Убью каждого, кто приблизится!

На секунду воцарилось молчание, а затем кабак сотрясся от шумного хохота. Вид чрезвычайно худого, скуластого пацана с деревянной саблей ничего, кроме смеха, вызвать не мог. А Коджики было не до смеха. Он спрыгнул на пол, воспользовавшись заминкой, и побежал к выходу. Его схватили, одёрнули. Коджики отмахнулся, не глядя, ударил деревяшкой по рукам. Кто-то взвыл от боли, и смех вокруг стал затихать.

Ещё два шага – и Коджики был бы на свободе, а там попробуй найди его в черноте улиц приморского городка. Но он не успел сделать эти два шага, а оказался вдруг на земле, больно стукнувшись носом об пол. Его взяли за шиворот и подняли, встряхнув.

– Какой костлявый, – сказал грубый мужской голос. – Так и слышно, как косточки друг о дружку бьются.

Коджики отчаянно замахал саблей, но ни до кого, конечно, не дотянулся. Кровь текла по губам.

Между тем его развернули и опустили на пол. Перед Коджики стоял воин, из самураев, облачённый в кимоно, седоватый, с катаной и танто на поясе.

– Воришка, значит, – сказал воин, оглядывая тощего паренька.

– Их здесь как крыс, – безразлично подал голос хозяин кабака. – Травим, травим…

А ведь только минувшей ночью Коджики приволок ему мешочек серебряных монет, четыре шелковых пояса и корзину свежих фруктов, утащенную с корабля.

– Я не крыса! – сказал Коджики.

– Да уж вижу. Крысы пожирнее будут, – воин кивнул на деревянную саблю. – Сам изготовил?

Люди вокруг затихли, предвкушая какое-то развлечение. Коджики понял, что сбежать не получится, поэтому ответил как есть:

– Плёвое дело. Три дня работы, и готово. Ни одной занозы, гладкая, как колено девушки. Голову прошибу, если надо.

– Ага. Попробуй мне прошибить, – воин улыбнулся. – Давай, воришка, сразимся. Короткий бой. Набьёшь мне шишку – отправишься восвояси. А если я тебе – то уже мой уважаемый господин решит, что делать.

Уважаемым господином, судя по недоброй ухмылке, был тот самый краснощёкий вельможа. Толпа вокруг одобрительно загудела. Развлечение подтвердилось.

– А разве у меня есть выбор? – спросил Коджики мрачно.

– Если тебе предлагают сразиться, то выбора не бывает.

Застучали и заскрипели передвигаемые столы и стулья. Мигом сообразили круг-арену в центре кабака. Хозяин напрягся, но что ему было делать? Выгонять добропорядочных людей на улицу? Поколотят. Оставалось наблюдать и молиться своим богам, чтобы в драке поломали как можно меньше мебели.

– Атакуй, – коротко велел воин, и Коджики атаковал.

Лет с пяти он не только промышлял попрошайничеством и воровством, но и наблюдал за сражениями воинов на турнирах за городом. Пожалуй, это было лучшее время в его жизни. Юркий и незаметный, он каждый раз пробирался к краю арены и не мог оторвать взгляда от захватывающего танца боя. Поединки бывали разные, воины тоже бывали разные – от совершенных неумех до суровых профессионалов, которые точно знали, что заберут положенное за победу вознаграждение. Но у каждого из них Коджики было чему поучиться. И он учился, заражённый красотой сражений. Запомнив приёмы, комбинации, движения и пластику, по ночам он бегал на пустующую арену и повторял всё, стараясь добиться максимальной точности. Когда подрос и сообразил, что копирования недостаточно, занялся телом – бегал сквозь город, по холмам и длинному извилистому побережью, подтягивался на ветвях деревьев, таскал вёдра с водой. Везде, где мог тренироваться, он тренировался, порой до изнеможения. Перед глазами всегда стояли лучшие воины, побывавшие в этом приморском городке. Коджики мечтал, чтобы они стали его противниками. Он откладывал мелочь, остававшуюся от воровства и разгрузки в порту, чтобы купить себе настоящее оружие и отправиться на турнир, подальше из этого городка, подальше от моря, куда-нибудь вглубь материка, где никогда не будет пахнуть морской солью.

Коджики атаковал.

Он не думал о последствиях, не думал о том, что это первый настоящий бой в его жизни. Ему хотелось быстрее убраться отсюда и затеряться среди узких улочек, чтоб не нашли и не бросили в тюрьму.

И уж тем более он не думал, обладает ли каким-либо мастерством.

Удар был настолько стремителен, что никто из столпившихся пьянчуг вокруг не успел заметить, как абордажный меч прошёлся сначала по левой щеке самурая, потом по переносице и потом по лбу. Три коротких гулких звука заставили всех в кабаке заткнуться. Наступила тишина, какая бывает в послеобеденный сон в самых богатых домах города.

Затем меч со звоном выпал из рук самурая, а сам воин, пошатнувшись, едва не упал, сделал на заплетающихся ногах три шага к столу и рухнул на лавочку. В местах ударов на его лице быстро растекались лиловые разводы синяков, как будто кто-то решил превратить воина в скомороха и стал быстро гримировать.

– Три шишки, – сказал Коджики негромко. – Я пошёл.

И он действительно развернулся и пошёл к выходу, чувствуя, как трясутся коленки от накатившего внезапно страха. Казалось, что сейчас в спину крикнут, чтобы этот малолетний выродок был немедленно задержан, что он посмел ударить самурая, что надо снять с него сто шкур и подвесить на верёвки на пристани. Но все молчали. Люди расступались, и Коджики нырнул в прохладу ночи, в просоленный воздух и был таков.

Едва деревянные ступени сменились землёй, он рванул так быстро, будто получил под зад ударом молнии. Уже надёжно затерявшись среди улиц, Коджики остановился для передышки и сообразил, что каким-то образом забыл в кабаке свою абордажную саблю. Коджики не врал, он мог сделать такую же за три дня, но теперь именно эта сабля казалась ему самой дорогой в жизни.

Какое-то время он предпочитал не появляться близ кабака, работал на разгрузке в порту и сновал по городу в поисках какой-нибудь ещё подработки, но через две недели заглянул-таки туда, ближе к ночи, когда в свете тусклых фонарей лица были не такими узнаваемыми, а тени по углам могли спрятать в два счёта любого худого мальчишку. В кабаке было почти пусто, потому что крупные корабли уплыли ещё утром, а любители выпить приходили позже.

Хозяин налил Коджики похлёбки и сказал:

– Это было лучшее зрелище на моей памяти, воришка. Короткое, но яркое.

– Они долго меня искали?

– Кто? Самурай и его хозяин? Нет, вообще не искали. Воин сделал вид, будто ничего не произошло. Представь, если он попробует поднять на уши весь город, и каждая собака будет знать, что костлявый воришка наставил самураю синяков в три удара? Но я бы на твоём месте протянул ещё какое-то время без этих твоих махинаций. Даймё мог нажаловаться портовой охране, и они будут бдительнее присматриваться к таким вот юношам.

– И на что же мне тогда жить?

– На победах, – пожал плечами хозяин кабака. – Это у тебя, видимо, здорово получается. Знаешь, я могу замолвить за тебя словечко старику Юслиму Вертлявому. Он организовывает турниры среди моряков. Думаю, для тебя это пока в самый раз. Заработаешь деньжат, не забудешь про меня, договорились?

Коджики сделал вид, что не торопится, доедая похлёбку. В голове кипели мысли.

Турнир. Настоящие бои. Арена. То, о чём он мечтал много лет. Возможность вырваться из города и стать воином.

– По рукам, – сказал он, протягивая тонкую юношескую ладонь.

Хозяин кабака сжал её едва не до хруста и улыбнулся.

– Приходи через два часа к арене, что на западе у холмов. Юслим Вертлявый посмотрит, что ты умеешь.

Коджики пришёл, успев соорудить себе новую абордажную саблю, ещё лучше предыдущей.

Юслим Вертлявый оказался тем ещё старым пронырой, но именно он организовал юноше первые бои и взял под своё крыло, пока Коджики рос, развивался и становился одним из лучших воинов побережья.

* * *

Наставник пришёл, когда Кархэма не было в городе. Остановился на заднем дворе, разглядывая, как Кагиноко таскает вёдра с водой от бочки к фруктовым деревьям.

Раны Кагиноко, полученные на турнире, уже почти зажили. Покалывало в пояснице, иногда звонко щёлкало в правой коленной чашечке, да по утрам бывало больно поворачивать шею – и всё. Несколько раз Кагиноко просил возобновить тренировки, но Кархэм отказывал. Кажется, он вознамерился вовсе ограничиться набором бытовых дел, которые закаляли вовсе не тело, а некую терпеливую стойкость, будто Кагиноко собирался становиться монахом.

– Долго ещё? – спросил Наставник через некоторое время.

Он не появлялся с тех пор, как Кархэм запретил тренироваться. Признаться, Кагиноко решил, что больше его вообще никогда не увидит.

– Двенадцать деревьев по три ведра, – ответил Кагиноко коротко.

– Как закончишь, жду на поле для тренировок.

– Но мне нельзя, вы же знаете.

Наставник не слушал, он просто ушёл.

Через час, закончив поливать, Кагиноко уселся на корточки возле бочки с водой и несколько минут задумчиво разглядывал собственные ладони. На них проступили следы от ручек вёдер и вспухли белые мозоли. А хотелось бы, чтобы мозоли эти были от катаны, скакалки и подтягиваний на ветках деревьев.

Если пойти к Наставнику, то Кархэм будет в гневе. С другой стороны, если никуда не пойти, то неизвестно, когда вообще можно будет тренироваться.

Нет, Наставник определённо знал ученика лучше, чем он сам, потому что прошло ещё несколько минут, и Кагиноко уже вышагивал по тропинке за домом к тренировочному полю.

Наставник был там, медитировал, закрыв глаза, но тут же повернул голову в сторону подошедшего юноши. На лице не отразилось никаких эмоций, но Кагиноко был уверен, что Наставник обрадовался.

– Приступай. Стандартная тренировка, первый блок, разминочный. Нужно постепенно восстановить твоё тело.

– Сначала скажите, что вы задумали, – сказал Кагиноко, хотя ему не терпелось начать заниматься.

– Ничего не задумал, мы просто продолжаем тренировки. Тебе нужно быть в форме к следующему турниру. Или как ты собираешься побеждать?

– Но… Кархэм разве разрешил?

– Кархэм отличный воин, человек редкого таланта, но он совершает ошибку, когда думает, что может уберечь тебя от всего. Нельзя примерять собственный опыт на подопечных. Вы разные, и судьбы у вас должны быть разными. Поэтому приступай. Стандартная тренировка, первый блок.

– Если он узнает…

– Интересно, кто же ему расскажет? – мрачно усмехнулся Наставник. – Впрочем, выбор за тобой. Я всегда могу найти другого ученика. А вот найдёшь ли ты нового учителя?..

Едва Кагиноко вспомнил диалог с Кархэмом, в груди снова заворочалась обида, болезненная, как заживающие раны. Действительно, имел ли Кархэм право запрещать тренироваться? Это не его жизнь, это не он выиграл взрослый турнир и это не его ждут впереди слава, почёт и награды. Впервые закралась мысль: может, Кархэм просто завидует упущенным возможностям? Он уже слишком стар, чтобы сражаться, а тут под боком Кагиноко, который сильнее, быстрее, моложе и который может затмить Кархэма за несколько лет. В конце концов, слава одних угасает быстрее, чем вспыхивает слава других. Не это ли настоящая причина запрета тренировок?

– Когда следующий турнир? – спросил Кагиноко, шагнув к уложенным в песок лестницам, по перекладинам которых нужно было вертикально бегать с завязанными глазами.

– Через месяц. Сложнее предыдущего. Там тебя уже будут знать.

– Угу. Тогда точно нужно хорошенько подготовиться. – Он наложил на глаза чёрную повязку, сбросил туфли и встал босыми ногами на холодную перекладину. – Первый блок, разминочный.

* * *

Тайные тренировки продолжались месяц.

Кархэма часто не было дома, и Кагиноко, быстро сделав все домашние дела, бежал на поле, где его ждал Наставник. Несколько раз Кархэм уезжал из города, и тогда Кагиноко тренировался с особенным упорством, по много часов, не обращая внимания на время и погоду.

Какое же он получал удовольствие!

Тело, соскучившееся по тренировкам, наслаждалось нагрузкой и с готовностью отдавало энергию. Раны затянулись и больше не напоминали о себе. Была бы его воля, Кагиноко не покидал бы поле сутки напролёт.

Сложнее всего было скрывать тренировки от Кархэма. Кагиноко кипел энергией и мечтал вырваться за пределы посёлка, поучаствовать в каком-нибудь настоящем турнире. Но Кархэм оставался глух к его просьбам. Когда придёт время, тогда он разрешит, но пока ещё рано. Возможно, решил Кагиноко, Кархэм таким образом хочет испытать его силу воли, но проблема в том, что все запреты уже были нарушены, а обман теперь казался Кагиноко не таким уж плохим решением. Во что бы превратилось его тело без этого месяца тренировок? В тухлую капусту. Ни о каких турнирах можно было бы не мечтать ещё долгое время. И кто бы натренировал его лучше, чем Наставник?

В общем, чем дольше Кархэм запрещал, тем больше Кагиноко злился, и когда Наставник сообщил, что новый турнир стартует через неделю, Кагиноко сказал:

– Давай сделаем так, чтобы мастер Кархэм ничего о нём не узнал.

– Как скажешь, – пожал плечами Наставник. – Кархэм поедет в соседний посёлок, его не будет почти пять дней, и если тебе не переломают руки и ноги, ничего не заметит.

До этого момента Кагиноко почти никогда не обманывал. Разные мелкие штуки, конечно, были – вроде случая, когда он случайно разбил глиняный горшок с молоком и свалил всё на дикую кошку, якобы забравшуюся в дом через открытое окно. Но это можно и не считать. А вот чтобы обмануть по-настоящему… Он почувствовал что-то вроде укола в области груди. Некомфортное чувство. Спросил:

– Тебе когда-нибудь приходилось обманывать… настолько серьёзно?

– Один раз было. И знаешь, что я вынес из этого в первую очередь? У лжи всегда есть последствия. Чем серьёзнее ложь, тем сильнее придётся за неё отвечать. Моя ложь разрушила всё, над чем я трудился многие годы. Я был в шаге от того, чтобы стать великим воином, победителем крупнейшего турнира при дворе императора, а оказался почти в изгнании, лишившись всего – богатства, денег, славы, без прошлого и настоящего.

– Это произошло, потому что ложь раскрылась?

– Ложь всегда раскрывается, – ответил Наставник. – Вопрос в том, насколько быстро. Иногда проходят столетия, и она становится никому не нужна. Иногда это случается почти сразу, и тогда обман подобен водопаду с кипятком, который обрушивается на головы всех участников.

– То есть обманывать можно, но если точно знаешь, что в ближайшее время не будет последствий?

Наставник усмехнулся:

– Интересная у тебя логика, Кагиноко. Я понимаю, тебе сейчас некомфортно от того, что придётся обмануть Кархэма, но подумай вот о чём: эта ложь сделает тебя лучше или нет? Позволит продвинуться к твоей мечте? Рано или поздно ты станешь достаточно взрослым, чтобы принимать решения за свою жизнь самостоятельно, и Кархэм останется в прошлом, как воспоминание. И вот сейчас, в этот самый момент, ты хочешь остаться с ним, в прошлом, или отправиться в будущее?

– Даже путём обмана?

– Иногда приходится. Многие поступки в жизни вообще приходится совершать вопреки. Ты вроде бы уже заметил.

Кагиноко кивнул. Неприятное чувство лжи, зародившееся в груди, продолжало покалывать, но уже не так сильно. Им можно было управлять. Тем более Наставник был прав. Кархэм скоро останется в прошлом, а у Кагиноко будет своя жизнь, так почему бы не ускорить это путешествие в будущее?

– Кархэму говорить не будем, – решил он окончательно. – Главное теперь не проиграть и вернуться без серьёзных и заметных увечий.

– Как скажешь, – повторил Наставник, улыбаясь. – Как скажешь.

* * *

Турнир прошёл без сучка и задоринки. Это если смотреть на бои.

Кагиноко легко справлялся с каждый соперником, будто не замечая их силы, ловкости и оружия. Кое-кого он уже знал по прошлому турниру и с удовольствием отметил, что люди стали его бояться и осторожничать. Кагиноко был не просто силён, но и умён, а где не хватало напора и мощности – в силу его возраста и недостатка каких-то умений – брал хитростью и интеллектом.

К финальному поединку уже ни у кого на турнире не оставалось сомнений в его победе. Организаторы елейно раскланивались и зазывали на следующие турниры. Поверженные соперники приходили, чтобы выразить уважение. Молодой Кагиноко, казавшийся слишком щуплым на фоне матёрых воинов, учился держаться достойно не только на арене, но и при новых обстоятельствах: в беседах, почестях, переговорах. Наставник был рядом и подсказывал, раскрывая Кагиноко нюансы нового для него слова «этикет».

– Воин должен показывать не только силу, но и многое другое. Тебя должны уважать за пределами арены. Слава – штука такая, – говорил Наставник.

В финале против Кагиноко вышел бывший самурай, хвалёный Ронко по прозвищу Паук. Невозможно было определить, сколько ему лет. Морщины так глубоко въелись в его лицо, что не было видно глаз, но двигался Ронко как двадцатилетний, раскрываясь на поле боя подобно бутону цветка. Наблюдавший за сражениями Кагиноко порой не успевал уследить, как в руках Ронко появляется лёгкая нагината, или как он молниеносно перемещается с одного края арены на другой, возникая у соперника за спиной. Пауком его прозвали именно за это.

Ронко, со слов Наставника, победил в последних десяти турнирах, где принимал участие. А до этого много лет неизменно добирался до финальных раундов. Участие в турнирах он поставил на поток, этим зарабатывал неплохие деньги и вкладывал их в организацию других турниров, для детей и юношей по всей стране. Поговаривали, что у него была подпольная сеть турниров для преступников, которые победами в боях зарабатывали себе свободу или скашивали сроки, но поймать Ронко за руку на подобных махинациях никто не мог. И за это тоже его называли Пауком.

Люди Ронко пришли к Наставнику вечером перед боем и о чём-то долго разговаривали в отдалении, так что Кагиноко не слышал ни слова.

– Что они хотели? – спросил Кагиноко, когда люди ушли.

– Как обычно. Обещали деньги и безопасность, если ты проиграешь в финале.

Кагиноко к тому моменту уже слышал о подобном. Это была часть атмосферы вокруг турниров, такая же неотъемлемая, как потешные бои петухов и диких кошек перед настоящими боями. Но он ни разу ещё не задумывался, что делать, если кто-то попросит проиграть.

– И что ты ответил?

– Кагиноко не проигрывает, – сказал Наставник. – Мы же решили, что ты станешь лучшим воином в стране. А лучшие никогда не оступаются и ни за что не запятнают свою репутацию.

– Но они угрожали? У Ронко есть влияние, чтобы сделать что-то плохое?

– Здесь нет, не в открытую. Подобные вещи происходят в тишине, путём переговоров. Если мы отказались, то максимум, что может сделать Ронко, это всячески мешать нам в других турнирах. Но сейчас ему придётся сразиться честно. – Заметив встревоженный взгляд Кагиноко, Наставник добавил: – Доберёмся до других турниров, там видно будет. Мы для Ронко мелкая сошка, по крайней мере пока. Он забудет о твоём существовании уже через неделю, даже если ты победишь.

И, забегая вперёд, Кагиноко победил.

На самом деле бой вышел легче, чем ожидалось. То ли репутация Ронко-Паука была раздутой, то ли Кагиноко сам себе завысил ожидания, но противостояния не случилось.

Уже в первые минуты боя Кагиноко понял, что двигается Ронко не столь стремительно, как это казалось со стороны. Отреагировать на выпады его нагинаты не составляло труда, да и удары были не самые сильные. На пути к финалу, признаться, попадались соперники посильнее.

Кагиноко даже не запыхался, а уже парировал несколько атак и сокрушительно атаковал сам, вышибив из рук Ронко оружие и мощным ударом свалив соперника с ног. Толпа вокруг арены восторженно взревела, требуя добить поверженного. Но Кагиноко дал шанс – а, вернее, последовал совету Наставника. Тот говорил, что публика любит три вещи: бой, победу и зрелище. Если есть возможность, нужно дать публике насладиться по полной. Если победу или бой они забудут, то о зрелище будут рассказывать долго.

Тут же было понятно, что Ронко не соперник, а значит, можно было потянуть время, обернув сражение в забаву.

Кагиноко позволил Ронко подняться и взять нагинату. Позволил пропустить атаку, потом легко расправился с двумя выпадами и сам же совершил приём Паука: молниеносно переместился ему за спину, ткнул катаной между лопаток, подсёк и повалил Ронко лицом в опилки. Он бы покуражился ещё, увлечённый криками и подначками зрителей, но в этот момент увидел вдруг у арены своих друзей из посёлка. Фридо, сын пекаря, Ёкоси и Адам. Юноши стояли в переднем ряду и тоже смотрели на Кагиноко. Как будто удивлённо и даже растерянно. Ещё бы, он не общался с ними несколько месяцев, а в последнее время вообще не покидал пределы дома Кархэма.

А ведь им наверняка было известно, что Кагиноко запрещено тренироваться…

Сразу расхотелось позёрничать, и Кагиноко легко перевернул лежащего Ронко на лопатки, зафиксировав свою победу. Ронко воздел к небу руки, проворчав едва слышно:

– Отличный бой, юнец. Встретимся ещё.

А Кагиноко уже бежал через арену к друзьям.

Они растворились среди ликующих. Кагиноко рванул в толпу, как сквозь беснующиеся волны. Его хлопали по плечам, дёргали за рукава, за одежду. Кричали что-то одобряющее. Кагиноко вертел головой, выискивая приятелей, а потом увидел их, торопливо удаляющихся от арены в сторону посёлка.

– Стойте! Стойте!

Ему понадобилось несколько минут, чтобы взбежать по извилистой тропе и поравняться с Фридо. Сын пекаря всегда отставал от остальных, его щёки раскраснелись, а на лбу выступили крупные капли пота.

– Вы как здесь оказались? – Кагиноко был удивлён не меньше их. – От нас два дня пути! Специально пришли?

Ёкоси и Адам, успевшие уйти на десяток шагов вперёд, остановились и, поразмыслив, неторопливо подошли обратно.

– У Змея папа приехал на ярмарку, – объяснил Фридо, делая паузы, чтобы отдышаться. – Он знал про турнир, ну мы и напросились. Почему бы не посмотреть?

– Говорят, мастер Кархэм запретил тебе тренироваться и участвовать в боях, – добавил Адам негромко. – Ты нарушаешь наказ, Кагиноко.

– И как ты здесь оказался? – спросил Ёкоси, глядя прямо в глаза Кагиноко.

Кагиноко не нашёлся что ответить. Внезапно стало страшно, ведь приятели могут рассказать о том, что произошло, слух дойдёт до мастера Кархэма, и тогда… что будет тогда? Наставнику придётся уйти теперь уже навсегда, а Кагиноко запрут в доме не на месяц, а на год или даже больше. Он никогда не выйдет на арену, потому что без тренировок превратится в обычного паренька из посёлка, способного разве что работать в пекарной лавке, таскать продукты на рынке и работать в полях.

– Я… это совпадение. Так вышло, знаете, я не то чтобы планировал… – он понял, что мямлит как девчонка, не находясь с ответом. Вместо страха вдруг нахлынула злость. Как они смеют ставить его в такое положение? Он ведь уложит каждого в два счёта. Стоят тут, пялятся, будто Кагиноко в чём-то виноват. – Если вы кому-то расскажете, я вам кости переломаю! Каждому.

Слова вырвались сами собой, но Кагиноко не пожалел ни на секунду. Он подошёл к Змею вплотную и посмотрел ему в глаза злым, решительным взглядом.

– Мы и не думали никому рассказывать, – сказал Фридо. – Кагиноко, ты как сам не свой. Раньше был…

– Какой? Лучше? Ты так думаешь? Раньше мне некуда было деваться от вас, вот и дружили. А сейчас я знаю свою цель, знаю себе цену. Вы ведь видели, что происходило на арене. Моё место там, я должен сражаться и побеждать.

– Раньше ты был одним из нас, – продолжил Фридо. – А теперь стал чужим.

– Так бывает, – парировал Кагиноко. – Не всю же жизнь бегать по посёлку с палками и играть в пиратов и самураев.

Змей отвёл взгляд и отступил. Засунул руки в карманы и спросил, как бы между прочим:

– И что ты собираешься делать дальше? Мастер Кархэм рано или поздно узнает о твоих побегах на турниры. Или ты сам не сможешь скрываться, ведь нужно ездить по городам, а чем чаще ты будешь побеждать, тем ближе к столице тебе нужно будет выдвигаться.

– Не твоё дело. Сам разберусь. – Кагиноко всё ещё был разозлён, а гнев, как известно, часто питается страхом. – Главное, чтобы вы держали рот на замке. Ясно?

Он мрачно осмотрел приятелей, и каждый из них понуро кивнул. Кагиноко ещё не забыл, что никто из них не пришёл проведать его после прошлого турнира. Какие же это теперь друзья?

– Узнаю, что треплетесь, сломаю шею, как цыплятам, – повторил Кагиноко и, развернувшись, зашагал прочь, обратно к арене.

Люди уже расходились, но в оживлённой толпе всё ещё нашлись те, кто готов был приветствовать Кагиноко крепким рукопожатием или потрепать по плечу. Там же ждал улыбающийся Наставник.

– Нас ждёт великий путь, – сказал он. – Я ни капли не сомневаюсь.

– Плохо, что сомневается Кархэм, – буркнул Кагиноко. – Кажется, он перестал в меня верить.

Наставник не ответил.

* * *

… Юслима не зря прозвали Вертлявым.

Поначалу Коджики думал, что это из-за характера. Старый воин постоянно пытался выторговать для себя какие-то выгоды. Останавливаясь на ночлег, он долго торговался с хозяином трактира о скидках, условиях, о лучшей постели за меньшие деньги и самой вкусной еде в обмен на несущественные бонусы. Договариваясь о турнирах, Юслим буквально забирался под кожу организаторам, выбивая подробности о соперниках, о денежных вознаграждениях, о прочих привилегиях участников и тем более победителей. И так далее и тому подобное.

В большинстве случаев вертлявость и въедливость Юслима привлекали Коджики, он внимал и учился, брал пример и тренировался сам. Иногда Юслим нарывался на крепкие орешки, которых невозможно было пронять или уговорить – он понимал это почти сразу и тут же менял тактику, тоже, собственно, вертелся подобно ужу на раскалённой сковородке. Там, где уговоры и елейные речи не помогали, могли подействовать угрозы или намёки на высокое положение. В общем, способов было много, и Юслим тасовал их, как карты в колоде, рано или поздно добиваясь желаемого.

При всём при этом Юслим оказался отличным наставником. О нём складывали легенды вдоль всего восточного побережья. Многие юноши мечтали попасть к нему на обучение, а даймё готовы были платить хорошие деньги и выделять земли, чтобы Юслим тренировал их личную охрану и самураев. Часто он отказывался, но иногда вновь проявлял чудеса вертлявости, набирал детей богатых и быстро лепил из них вояк средней руки, лишь бы заработать и продлить свою славу. Всё же даже средненькие воины его школы были на голову выше остальных.

Но оказалось, что Вертлявым он звался не только поэтому.

Коджики стал учеником в тринадцать лет, а уже в четырнадцать вышел на свой первый настоящий бой. Победа далась легко, Юслим был доволен и взялся за юношу всерьёз. Два года Коджики тренировался, ещё год выходил на турниры и неизменно побеждал. В семнадцать лет он уже стал одним из самых узнаваемых воинов на побережье. На него приезжали посмотреть лучшие воины и многие даймё. Его желали взять себе на службу, в личную охрану или в боевые отряды. Юслим лишь таинственно усмехался и говорил, что у юноши нет цены.

Так оно и было, бесценный Коджики вдруг стал богатым, смог покупать себе всё, что пожелает, но главное – он побеждал в турнирах, одолевал сильнейших и популярнейших соперников, и путь его к славе казался быстрым и счастливым. В окружении поговаривали, что ещё через год на Коджики обратят внимание в столице, и если он сможет победить в турнире, который смотрит сам император, то это верный способ заработать на жизнь на сто лет вперёд. К этому стремились все лучшие воины страны, и Коджики стремился тоже.

Юслим описывал ему светлое будущее в ярчайших красках. Говорил:

– У тебя будут свои земли, свои женщины, слуги и столько денег, что тебе нужно будет нанять человека, который бы ими распоряжался. Только вдумайся – один правильный бой в нужное время, и ты станешь повелителем этого мира. Ну, если не считать императора и его приближённых. Разве не об этом мечтают все юноши на свете?

Выросший в припортовом городке, несущий позорное прозвище, не знавший родителей, Коджики согласно кивал и рисовал в воображении этот мир, это будущее, которое ложилось к его ногам. Несравненно лучшее из всех, что вообще можно было себе представить.

А потом случился бой, перевернувший всё.

Это был турнир при дворе местного даймё, третьего человека в государстве, владельца обширных земель от севера до запада страны. Арена, окружённая скамейками в десять рядов вверх, забитая до отказа не просто зеваками, а богатейшими людьми города. Сам даймё в отдельной ложе. Запах победы, щекочущий ноздри.

Коджики без труда одолел четверых – по одному на каждый день – и добрался до фаворита турнира, ставленника правой руки даймё, самурая Киноко, командующего асигару, армией землевладельцев-воинов.

Они-то и подошли к палаткам, где проживали Юслим и его небольшой отряд, в ночь перед решающей битвой. Семь человек, серые бесшумные тени, старающиеся не привлекать лишнего внимания.

Киноко приехал лично, облачённый в плащ, закрывающий капюшоном лицо. Легко спрыгнул на землю с неприметного коня, прошёл мимо, равнодушно окинув Коджики беглым взглядом, и исчез внутри палатки. Темноту на мгновение озарил жёлтый дрожащий свет, удлинявший тень.

Воины асигару застыли неподалёку, изображая случайных зевак, раскуривающих табак в длинных деревянных трубках. Вот только у каждого из них Коджики заметил клинки на поясах. Да и взгляды у них были цепкие, колкие.

Из палатки донеслись удивлённые возгласы, Юслим елейно залепетал что-то. Коджики размышлял несколько секунд, потом заглянул, осторожно откинув тряпичный край. Увидел Юслима, стоящего на колене и целующего руку самурая. На деревянном столе возле свечей лежал кожаный мешок, набитый, без сомнения, монетами.

– Это слишком щедро, слишком щедро, – говорил старый Юслим, скалясь во все зубы.

– Твой сорванец очень хорош, – произнёс Киноко. – Если он перейдёт под моё влияние, получишь сумму втрое больше.

– Слишком щедро, слишком щедро… – Юслим увидел застывшего на пороге Коджики и тут же торопливо вскочил, отряхивая влажные опилки со штанов. – Я обязательно подумаю, мастер. Уж поверьте, мой ответ вам понравится.

– Охотно верю, – Киноко коротко кивнул, накинул капюшон и вышел, на этот раз не удостоив Коджики даже мимолетного взгляда.

Внутри палатки застыли запахи пороха и стали, и ещё – страха.

– Что он хотел? – спросил Коджики, хотя опыт юности давал совершенно точные ответы.

– Видишь ли, – застигнутый врасплох, Юслим нервно хихикнул. – Нам надо поговорить. Такое дело…

– Хочет, чтобы я проиграл в бою его воину?

– Ты сообразительный малый, тут не поспоришь. Именно так, надо проиграть. Тогда мы получим столько золота, что хватит на пару лет безбедной жизни в столице, я не говорю уже о твоём портовом городке.

– Я видел того воина. Как его? Сигуро? Кожа да кости, но шустрый и двигается, словно угорь. Его бы поймать за хвост, и дело с концом.

– Ты слышал, что я сказал, Коджики?

– Да, но я не хочу проигрывать. Мы в шаге от того, чтобы выйти на арену перед императором и заработать ещё больше. Юслим, разве нам не хватит, если мы выиграем турнир? И на два года жизни, и на пять?

Юслим продолжал нервно улыбаться. Вертляво засуетился, прошагав по кругу палатки, выглянул на улицу, вернулся, пробарабанил пальцами по столу. На кончике его носа вспухли крупные капли пота, и он слизывал их, похожий на старую ящерицу.

– С этим человеком нельзя спорить, – наконец сказал он. – Это власть и сила. Пойдёшь против – исчезнешь быстрее, чем зимнее солнце. Нужно только… дружить, понимаешь? Он хорошо платит, а готов заплатить ещё больше. Если после турнира ты пойдёшь к нему, то получишь втрое больше. Не нужно будет столько тренироваться, работать на износ и переживать о победах в турнирах. Киноко обеспечит тебя всем, потому что ты отличный воин.

– Если с ним нельзя спорить, то почему вы вообще здесь? – спросил Коджики, взмахнув руками. – Для чего я одолел четверых? Могли бы и дальше ездить вдоль побережья и собирать турниры, ни с кем не договариваясь о позорных поражениях.

– Рано или поздно слава о тебе дошла бы до Киноко, – Юслим вытер лицо ладонями и вновь покосился на мешок с деньгами. – Лучше пусть будет сейчас, пока ты молод, полон сил и можешь показать, чего достоин. Ты золото среди ржавых железок. Пользуйся.

– Ну а если я не хочу?

Юслим дёрнул плечом, ответил:

– У тебя нет выбора. Вернее, конечно же, есть, все мы вертлявые в той или иной мере. Ты можешь сбежать прямо сейчас, раствориться в ночи и исчезнуть навсегда. Никто не будет тебя искать, но с каждым шагом ты будешь превращаться в безымянное ничто. Ни один наставник не рискнёт взять тебя на поруки, ты не сможешь участвовать ни в одном турнире. Твоя карьера воина закончится, едва ты покинешь город. – Он тяжело вздохнул, как бы давая Коджики понять, насколько тяжела будет его дальнейшая судьба. – Ещё ты можешь завтра одолеть Сигуро в честном бою, поймать его за хвост или как там ты хотел… поймаешь свою минуту славы и, быть может, доживёшь до следующего боя, посмотреть на который придёт сам император. Но знаешь что? Я видел таких воинов. После победы в турнире они идут к императору, захлёбываясь от гордыни и тщеславия, веря в то, что в данный момент решается их судьба. Они правда верят, я не вру. Им кажется, что император сейчас пригласит их в свой дворец, зачислит в какие-нибудь, я не знаю, элитные войска, императорские асигару или что-то в этом роде. Вот только императору нет дела до этого. Он приходит посмотреть турниры, позабавиться, показать себя публике. Он смотрит на этих воинов-победителей так часто, что они все стали для него на одно лицо. Возможно, император кивнёт и улыбнётся, возможно, даже протянет звенящую монетку в знак высокой милости, а потом растворится вместе со своей свитой и охраной в полумраке арены. А ты, честный и достойный всякого уважения воин, к вечеру того же дня останешься один на один с самураем по имени Киноко, который будет очень на тебя зол.

Всё же не зря Юслима прозвали Вертлявым. Он замолчал, прополоскав горло вином из бокала, и пытливо посмотрел на Коджики, давая тому уложить в голове всё, что только что было произнесено.

– Я могу подумать до утра? – спросил Коджики.

– Конечно. Всё в твоих руках. Но я хочу сказать, что, если вдруг ты исчезнешь сегодняшней ночью, я действительно расстроюсь. Ни по кому не расстраивался, а по тебе… ты жемчужина. Проиграешь один бой, получишь право на сотни других боёв, и там не нужно будет никому поддаваться. Я выкую из тебя идеального воина.

Коджики кивнул и молча вышел из палатки. Тут было холодно и влажно, но всё равно хотелось дышать морозным воздухом в полную грудь, чтобы вытравить из себя стойкое ощущение некоей гнилости, предательства по отношению к своему «я». Коджики постоял немного, потом направился от палаток прочь, вдоль дрожащих огней фонариков, к городу.