Вставали рано, в пять утра. У мужчин были желтые, осунувшиеся лица. Хмурые, невыспавшиеся, они с трудом продирали глаза. Наспех умывались и шли на работу.

Летом просыпались легче. Зевнет человек, потянется и только повернется на другой бок — жена толкает его так, что он вылетит на середину комнаты и сразу очнется.

Собирались у колонки потные, по пояс голые, в одних подштанниках. Умывались угрюмо, молча, будто не знакомы друг с другом. На некоторых и посмотреть страшно — кожа да кости. В чем только душа держится!

Когда же наступала зима и белая кумушка-метель мела по всей округе, мужчинам приходилось совсем туго. На дворе мороз. Все покрыто снегом. Дорогу надо угадывать, утопая в сугробах.

Женщины, мешая детям спать, шарили в темноте, пытаясь зажечь керосиновые лампы. В грошовых жестяных кружках замерзала вода. Чтоб побрызгать лицо, приходилось пробивать кулаком ледяную корку. Вода была такая холодная, что и мертвый бы ожил. Пока мужья натягивали прохудившиеся сапоги и надевали драные фуфайки, жены разогревали на таганке воду, в которой плавало несколько вываренных чаинок. Куском хлеба из отрубей, такого черствого, что можно сломать зубы, до обеда усмиряли в желудке голодного дикого зверя.

Рабочие спешили к конечной остановке, чтобы успеть на первую конку. Четверть часа быстрой ходьбы — и они уже не чувствовали холода, румянившего их впалые щеки.

Весной светало раньше. Земля впитывала тонкий слой последнего снега. При слабом свете зари виднелись плавни, проруби, схваченные прозрачной ледяной коркой, тающей в первых лучах солнца. Под низенькими заборами пробивалась трава. Воздух становился прозрачным, кругом раздавалось чириканье болтливых воробьев. Но что железнодорожникам до пробуждающейся весны!

Они шли, опустив головы, занятые своими мыслями. Завидев издали закоптелые фонари Тарапан, ускоряли шаг. В половине седьмого нужно быть в мастерских и снять жетон. Молча, толкаясь, они забирались в вагоны конки, и те, кому удавалось захватить лавки, тут же засыпали.

Молчание, почти враждебное, нарушалось лишь с появлением женщин, которые ехали в богатые кварталы красить стены. Нагруженные ведрами и кистями, они пытались отвоевать и себе место в вагоне.

— Поднажмите немножко! — орала Мэндика, жена Банкули, толстенная баба, замотанная в черную, заляпанную краской шаль.

— Куда прешь со своими причиндалами? — свирепели рабочие. — Тут и без тебя не повернешься!

— Ничего, повернешься!

— Эй, ты, подвинься!

Вожатый Кристаке Куцу звонил в колокольчик, лошади трогали.

— Ой, уезжают! — кричали оставшиеся женщины.

— Лезь, бабонька, не сдавайся! Гори они огнем, эти мужики! Расселись, как баре, им плевать, что люди висят на подножке!

Женщины толкались, запихивали малярные кисти под сиденья, били ведрами по чужим ногам. Когда клячи натягивали постромки, чтобы сдвинуть вагон с места, поднимался страшный шум:

— Стой, погоди, задавишь!

— Остановись!

Кондуктор высовывал голову в окошко и видел женщин, облепивших вагон, — вот-вот какая-нибудь сорвется!

— Остановись! — кричала Мэндика. — Караул, давят!

Вожатый хватался за вожжи, удерживая напуганных лошадей:

— Тпру-у, деточки, не взять бы греха на душу!.. — И слезал с козел, чтобы пожурить баб: — Вы что, сказились? Не можете подождать следующего вагона? Покалечиться захотели! А меня упечь в тюрьму? Черт бы вас побрал! — Кристаке Куцу ковылял к ним на своей деревяшке и крутил кнутом над головой. — Стегану разок — угодите к божьей матери, глухие тетери!

Женщины пугались и молили его:

— Ну возьми нас, Кристаке, нам к шести на работу. Опоздаем — выгонят! Ох, горе наше горькое!

И сразу смягчалось сердце вожатого. Он звал на помощь:

— Костика, ты где?

— Здесь, Кристаке.

— Да затолкни ты их поглубже в вагон, утрамбуй этих дурех.

— Куда же я их втисну? И так места нет, видишь, какая давка!

Мужики ворчали:

— Трогай, а то опоздаем, запрут наши жетоны!

— Без них не поеду, они такие же трудяги, как и вы!

Делать нечего, теснились, толкая друг друга, находилось место и для баб. Вагон трогался, снова наступало молчание. Слышно было только щелканье кондукторских щипцов. Костика исподлобья поглядывал на того, кто не брал билета:

— Гони монету! Нагрянет контролер — с меня спросит!

— Оставь его, — говорил кто-нибудь. — Он безработный, едет наниматься, нечего с него взять!

— Ишь чего выдумал, а меня кто оставит? — разъярялся кондуктор. — Поймают его без билета — я сам без куска хлеба буду.

— Кто его поймает?

— Контролер.

— Ничего, мы будем поглядывать…

Кондуктор вытирал пот со лба и не унимался:

— Возьми билет, не то ссажу!

— Не могу — ни гроша нету!

Костика хватал «зайца» за шиворот.

— Погоди, ты у меня покатаешься! Кристаке, останови конку, тут безбилетный!

Поднималась толчея, «заяц» забивался в глубь вагона.

— Останови, Кристаке! Ты что, оглох?

— Ну и собачье же у тебя сердце! — ворчали бабы.

Вожатый останавливал лошадей.

— Что за шум, что случилось?

— Да тут один не хочет билет брать!

— Наверно, денег нет…

Костика вспыхивал:

— Тебе плевать! А если его поймают, кто будет виноват? Я! Ты только за лошадей отвечаешь!

Каменщики оттесняли его локтями подальше от «зайца».

— Да оставь ты его, казна не обедняет!

Но кондуктор упрямился:

— Жди, Кристаке, пока он не возьмет билета. А то я пожалуюсь начальству!

Инвалид выходил из себя:

— Оторви ему билет, сморчок! Вот, я плачу за него, на!

И яростно стегал лошадей. Уж кто-кто, а он-то хорошо знал своих пассажиров: рабочих с «Арсенала», маляров, работниц с табачной фабрики, железнодорожников — все бедняки, всем не хватало денег, и у него надрывалось сердце, когда он по утрам видел их в тесном вагоне. Может, вечером кто-то из них и не вернется к женам и детишкам! Покалечится на работе — попадет на долгое время в больницу.

«Ну вот, опять не стерпел», — корил себя Кристаке. Но трудно сдержаться, если видишь, что поступают не по-людски!

У школы вагон пустел. Костика принимался подметать грязный пол. Ну, а чем заняться Кристаке? Он поглаживал потные спины коняг — устали, сердечные, нелегко тащить перегруженный вагон, особенно в гору или под откос.

Кристаке Куцу вешал кнут, осматривал оси вагона, и на этом его обязанности кончались. Подходил Стамате, старший на линии, тоже инвалид войны. У него не сгибалась рука. Государство положило ему пенсию — двести лей в месяц, попробуй-ка проживи на эти деньги! В Трамвайном обществе он должен был следить за расписанием и, если что не ладилось, выговаривать таким же горемыкам, как и он сам. Пока лошади отдыхали, Стамате любил перекинуться словечком с Кристаке.

Старые знакомые, они понимали друг друга с полуслова.

Но что это сегодня со Стамате?.. Глаза горят, он чем-то взволнован. А Кристаке от усталости с ног валится.

— А ну-ка, иди сюда! — позвал его Стамате.

— Чего там? — вяло откликнулся тот.

— Слышь?

— Чего мне слышать?

— Иди сюда, говорю!

Кристаке подошел.

— Табачницы бастуют, на «Пиротехнике» бросили работу, на спичечной фабрике тоже, только мы сидим сложа руки…

— А что мы можем?

Несколько секунд Стамате сурово глядел на него. Так всегда и начинался их спор.

— Как что можем? Приходи вечером в клуб «Овидий», позови с собой других, нужно же нам когда-нибудь решиться! Не выведем на линию трамваи и конки, пусть сами водят, понял?

Кристаке помрачнел:

— Ты меня хорошо знаешь! Я всегда готов поддержать нужное дело, но о забастовках и демонстрациях со мной не толкуй, я от этого излечился…

Он побывал на демонстрации 13 декабря и, бросившись на мостовую, едва спасся от солдатских пуль. Да и жена крепко держала его в руках: «И зачем тебе, старому человеку, соваться в политику! У нас пятеро детей, хочешь, чтоб они остались без отца? Будь доволен тем, что тебе дают, и занимайся своим делом!» Конечно, все это бабская болтовня, но она крепко запала ему в душу. Кристаке — человек осмотрительный, чуть вспылит — тут же язык прикусит. Стамате вскипел:

— Ты не наш, Кристаке, тебе все равно! Тряпка ты, а не рабочий!

У того лицо вспыхнуло. Но как пойдешь против жены? А Стамате не отставал:

— Запомни, в восемь в «Овидии»! Будут самые известные социалисты, и нам нельзя ударить лицом в грязь.

Кристаке колебался.

— А если меня не пустит жена?

— Какой же ты мужчина после этого? — удивился Стамате. — Курица вместо петуха поет!

— Не в том дело, просто я сыт болтовней социалистов. Вы хотите революции, переворота, потому что вы большевисты!

Диспетчер улыбнулся, похлопал его по плечу:

— Много ты понимаешь! Приди хоть раз и увидишь, что мы правы. Сколько может терпеть рабочий? И зачем ему быть в кабале у хапуг?

Кристаке опасался, как бы их не услышал кондуктор. Он этой братии боялся — знал, что среди них бывают доносчики. За небольшую мзду пойдет и доложит в управление. Сразу вылетишь…

— Ладно, — поторопился он ответить, — когда заступит мой сменщик, я схожу домой, поем, передохну, а потом приду…

— В «Овидий», слышишь?

— Слышу.

— А теперь трогай, вези народ. Кто знает, завтра, может послезавтра, им придется из-за нас ходить пешком.

По дороге домой Кристаке думал о собственной глупости. Стамате прав. Так больше жить нельзя. Сидеть и ждать милости от господ…

Больше месяца в магале не видели мяса. Мясники заперли ставни лавок, скот дорожает, доставка, убой тоже стоят денег. Выгоды нет! Теперь хозяйкам приходилось туго. Было бы лето, еще куда ни шло. Борщ из щавеля или лебеды, две-три картофелины — и обед готов! Но надвигалось рождество, а у них хоть шаром покати. Ни денег, ни продуктов! Мужчины целый день на работе, домой приходят с подведенными от голода животами, а на столе нет ни крошки.

Часов с трех хозяйки становились в очередь, чтоб купить дешевый хлеб. Он продавался по сортам: четыре лея — килограмм белого, для нежных желудков, два с половиной лея — серый, куда примешивали и ржаную муку, и по семьдесят пять баней — из отрубей, для голытьбы.

Чертовы пекари! Умели нажиться и на этом. Дураки, мол, и глину съедят. На рассвете, когда открывались ставни пекарен, начинался страшный галдеж. Хозяйки кричали, толпились, напирали друг на друга, вот-вот выбьют двери лавок. Продавец, некий Лика, устанавливал заслон, чтобы разъяренная толпа не снесла прилавок. Пока постовой не расставлял женщин в два ряда, он не начинал торговли.

Он-то тут причем? Что ему присылал с Гривицы Бика Жумате, то он и продавал. А на нет и суда нет!

Плакали бабы, не успевшие встать в очередь первыми, — даже под страхом смерти они бы не согласились платить по четыре лея за килограмм белого.

— Пропустите, детоньки, старуху, — умоляла какая-то бабка.

— Куда тебя пропустить? Куда? — набрасывалась на нее очередь. — Не видишь разве, что этот негодяй не открывает лавку?

Цыганки вцеплялись друг другу в волосы; их еле разнимали. А однажды поймали с поличным Лику, хоть он и клялся, что честный человек. Он спрятал под прилавок две буханки по два пятьдесят, чтоб послать кому-то на дом. Бабы заметили и перевернули прилавок.

— Для кого ты хлеб припрятал? — кричала прачка. — Для кого?

Тут уж не смотрели, где белый, где черный. Так избили продавца, что родная мать его не узнала бы. Упаси бог разозлить цыганок, так взгреют — на всю жизнь запомнишь! С бабами сладить трудно. Да и вообще люди ожесточились.

Подорожали дрова. В прошлую зиму весь февраль жгли деревянные заборы, а в эту зиму что делать? Да что там, холод еще можно перенести, а голод?

Волнения охватили рабочих на железной дороге, на табачной фабрике, на спичечной. Начались забастовки. По словам Стамате, правительство во главе с генералом Авереску тряслось от страха…

Власти ввели осадное положение, люди шептались по углам:

— Будет революция! Вот увидите!

По ночам жители магалы слышали, как солдатские башмаки шлепают по уличной грязи. И комиссарам полиции не было покоя. Ни сна, ни отдыха — даже среди ночи вызывали их в префектуру на очередную накачку.

И старались ищейки, хватали людей направо и налево. Труднее всего им было бороться с женщинами. Те задерут юбки на голову и осыпят бранью. Солдаты смущаются и пятятся, чертыхаются. Бабы-маляры чуть не разнесли в дым Бику Жумате вместе с его пекарней.

Этот гнус спекулировал мукой, продавал хлеб кому хотел. Не стерпели жены каменщиков. Пошли к нему всем миром требовать хлеба. Бику избили до полусмерти. Прибыли полицейские, жандармы. Женщины не испугались, не двинулись с места, пока этот ирод Бика не велел пекарям замесить тесто и выпечь пятьсот буханок. Он готов был отдать хлеб и даром, лишь бы спастись от бабьего гнева.

Генерал Авереску пытался припугнуть мужское население: кого забрал в армию на переподготовку, кому пригрозил штыками, но недовольство росло день ото дня — ведь когда нужда берет за горло, человека не остановишь!

Кристаке тоже бедствовал. Пять человек детей и жена — как прожить на два небольших жалованья? Жена работала на табачной фабрике, клеила сигаретные пачки. Денег не хватало даже на одежду детям.

Будь он здоров, подрабатывал бы на стороне, но ведь он с трудом ковылял: одна нога деревянная, свою-то оставил на войне, в Болгарии. Много перенес Кристаке — валялся по госпиталям, смерти в глаза смотрел, но многому и научился. И слава богу, выскочил!

Когда-то он был веселым человеком и жил по-людски. Работал в Трамвайном обществе еще в ту пору, когда Танасе придумал песенку:

Он тогда еще не был калекой. С первого взгляда пришелся по сердцу своей будущей жене. А усы у него какие были!.. Когда он поглаживал их кончиками пальцев, ее в дрожь бросало! Да не только ее, сколько женщин сохло по нему, один он знает! Но ему было на роду написано быть с ней, с полногрудой Тинкуцей, у которой глаза как омут.

Всякое бывало за долгую жизнь. На свадьбах и крестинах, куда они ходили вместе с Тинкуцей, случалось, что он на кого-нибудь и заглядывался. На то он и мужчина! Когда ему нравилась какая-нибудь соседка, он обыкновенно говорил:

— Усы — главное в мужской красоте! Это не просто волосы! Волосы есть и у баб!

Погулял он здорово, пока его не покалечили на фронте! Наплодил детишек, музыканты не отходили от его дверей — играли на всех крестинах.

Когда вернулся после войны с деревяшкой вместо ноги, жена поплакала недельку и примирилась. Все ведь изменились: и друзья и соседи. Одни от болезни, другие от голода. А многих и вовсе не стало. Жизнь была не та, что прежде.

Потом пришла и самая большая напасть — война с немцами; чего только Куцу не перенес! Едва отдышался с божьей помощью, а кризис тут как тут. Тяжело было, к тому же оттирали молодые: многие научились водить электрические трамваи. А Кристаке продолжал погонять лошадей. Он, правда, не унывал. И по-стариковски любил повторять: «Много ли, мало, а я свое получу! Государство меня не бросит».

Но вышло все иначе! Прав был Стамате. Вот только упреки жены пугали Кристаке.

— Хорошо сказал кто-то: «Не наступай собаке на хвост, не укусит». Кристаке Куцу так и не пошел в «Овидий». Проспал в тот вечер. Проснулся в половине восьмого, на дворе осенняя слякоть, повернулся на другой бок. Ему ведь вставать в три часа ночи, когда все еще спят, и до работы путь не близкий, надо пересечь Филантропийскую окраину, потом Тарапаны, спуститься к Флоряске, где были самые глухие места, пройти за рынок в депо на улице Штефана Великого, там ночью стояли вагоны.

Утром Стамате на него далее не взглянул. Сделав вид, что занят, повернулся к нему спиной. Кристаке попытался с ним заговорить, но все было напрасно. Один у него был друг, и того потерял из-за какого-то собрания. Только через несколько дней Стамате отошел.

— Почему ты не был в «Овидии»? — спросил он Кристаке.

— Не смог, видишь ли, жена не пустила…

Стамате с досады сплюнул.

— Ничего, дойдет до ручки, тогда поговорим. Побегаете еще за нами! Вместо того чтобы поддержать комитет…

— Какой комитет?

— Как какой? Забастовочный. Мы все равно объявим забастовку, с вами или без вас, шатунов.

Опять стал Кристаке его уговаривать:

— Уймитесь вы, люди добрые, ведь на вас бросят войска, кровь прольется…

— Что ж, по-твоему, лучше терпеть, когда с нас дерут шкуру, словно мы скоты бессловесные? — с гневом и болью спросил Стамате.

— Но они нас уволят, ведь есть и другие, помоложе нас. Не видишь разве, многие только и ждут, чтобы занять наши места?

— Если мы все будем заодно, ничего у них не получится!

Кристаке пожал плечами:

— Вот что, Стамате, если вы начнете забастовку, я тоже посижу дома, не выйду на работу, но, может, вы еще договоритесь с начальством…

— Никогда мы с ним не договоримся, пойми ты, старый человек! Пока мы его не пугнем, он на попятный не пойдет… — сказал как припечатал Стамате.

С тех пор они больше не беседовали.

Прошло две недели, выпал снег. Трудно стало сдвигать конку с места. Народу набивалось — черт на печку не вскинет; кони старые, тянут кое-как. Да и покалечить их легко. А тут еще управление жмет. Замучило вожатых штрафами. То они, видите ли, сделали мало ездок и нужно поработать сверхурочно, то по их якобы вине сломались оси… Что поделаешь! Плетью обуха не перешибешь…

И, хватив через край, в чем еще обвинили служащих! Вожатые, мол, ездят в своем районе и обсчитывают владельцев депо — возят бесплатно родных и знакомых.

Кому понадобилось наушничать, непонятно, только однажды вызвали в депо всех трамвайщиков. Они стояли на холодном ветру и слушали чиновника, который зачитал им новые маршруты. Сыпал мелкий снег. Что говорит этот писклявый человечек? Дважды прослушал Кристаке, да так ничего и не уразумел. Остальные тоже не понимали, что к чему. Поднялся невообразимый гам, заглушивший голос чиновника.

Стоя на высоком балконе, тот повторял, пожимая плечами:

— Таков приказ! Кому не нравится — скатертью дорога! У ворот ждут триста безработных…

Покричали, поругались. Большинство рабочих были в растерянности, колебались. Кое-кто громко бранился; при появлении полиции толпа рассеялась.

Все стало ясно. С завтрашнего дня Кристаке должен добираться до Дялул Спирин. Это еще не бог весть как трудно, все равно из депо брать вагоны, а вот на обратный путь — подумать только! — нужно не меньше двух часов. Это не по-людски! Он ходил, стучался во все двери, показывал свою деревяшку, урезонивал — чиновники были глухи!

С того дня словно отравой его напоили. Значит, вот вы какие, хозяева? Да, правду говорил Стамате, нужно брать в руки дубинку, больше невтерпеж.

Свою обиду он стал вымещать на несчастных клячах. Раньше никто не смел пальцем тронуть его лошадей. Каждое утро, заступая в смену, он ссорился с конюхами, ощупывал животы лошадей — хорошо ли накормлены, летом украшал их ленточками от сглаза; такого работника, как Кристаке Куцу, поискать! Но после того, как Кристаке перевели на новую линию, его лошадей стало просто не узнать. Будто их подменили. Пристяжного, что тянул слева, он лупил нещадно. Это был молодой конь, еще не привыкший к упряжке.

Лошади, которых депо получило из артиллерийских полков, были не из пугливых. Хоть из пушек пали — не шарахнутся. Как случилось, что несчастье произошло именно с левым пристяжным?

Ладный, резвый был конь. Каждое утро Кристаке клал ему на спину черную попону, надевал шоры, подтягивал удила. И не будь этого проклятого подъема, не случилось бы того, что случилось.

Возвращаясь домой поздно ночью, Кристаке ссорился с женой: ничего не мог с собой поделать, всему виной была служба. Пойти бы вместе со Стамате в «Овидий», послушать социалистов и даже коммунистов, большевистов, как он их называл, но тот словно сквозь землю провалился. Никто не знал, где он и что с ним. Одни говорили, что его взяли жандармы, другие — что ему сменили маршрут. Поди знай, кто прав.

Кристаке было все тяжелее и тяжелее. От длинной дороги у него ныла культя, вечером он валился с ног от усталости, утром еле-еле поднимался. И словно всего этого было мало, послал ему бог беду — Кристаке загубил коня. Что пришлось пережить!

Случилось это вечером, в начале декабря. Весь день моросило, потом подмерзло, дорога — чистый каток. Малейшая оплошность — костей не соберешь! Гололед хуже не придумаешь! Он попросил пассажиров выйти, а те набросились на него и на кондуктора.

— Деньги взяли, а везти не хотите?

Там, где начинался подъем, под навесом, их всегда ждала укутанная попонами четверка лошадей, которые помогали брать крутизну. Пока снег был мягким, лошадям под градом ударов и проклятий удавалось вскарабкаться в гору, дотянуть вагоны доверху. Но снег затвердел, покрылся ледяной коркой, колеса буксовали.

Кристаке бросало то в жар, то в холод. Только этого не хватало! На прежней линии не было такого, и домой он возвращался рано! А теперь как избежать штрафов? Не сделаешь положенных за день ездок, останешься без дневного заработка. А ему и так приходилось туго…

Заартачился жеребец! Храпел, вставал на дыбы или так резко упирался, что тянул за собой и второго, спокойного коня или пристяжных, помогавших тащить.

Кристаке поначалу прощал ему эти штучки, раз-другой огрел кнутом по спине, но наконец не выдержал. Ему оставалось сделать еще две ездки, но, видно, суждено было другое! Целых полчаса продержал у подъема вагон норовистый жеребец. Пассажиры вышли, помогали толкать пустую конку. Передние лошади скользили, но упорно тянули. Один жеребец не хотел трогаться с места. С пеной у рта ругал его Кристаке. Видя, что брань не действует, стал лупить кнутом, приговаривая:

— Из-за тебя, тварь проклятая, детишки останутся голодными…

Невмоготу было. Да и как не взбеситься? Захватит тебя полночь, даже в депо не сумеешь вернуться. Некоторые пассажиры пошли пешком, не желая больше ждать.

Кристаке в сердцах ткнул коня в брюхо кнутовищем и, видно, повредил ему что-то внутри — жеребец повалился на снег. Пытались его поднять, куда там! Пассажиры накинулись на вожатого, все стали вдруг сердобольными!

— Скотина! — кричали они. — Изверг!

— Аукнется тебе это, когда помрешь!

— Кретин!

Кристаке Куцу света белого невзвидел. Он словно ослеп. Швырнул кнут в сугроб и заковылял на своей деревяшке под крики, свист и улюлюканье толпы.

В чувство его привел сухой полночный мороз. Место было как будто знакомое. Он остановился перед высокой тяжелой дверью. Увидел на ней розовую афишу. Прочел:

СЕГОДНЯ СМОТРИТЕ!

П а р к  «О т е т е л е ш а н у».

«Дама в горностае», лирическая драма

Баронесса Лия де Путти, великолепные танцы

Валей, «Летающий человек»

Равенгар, живые картины и комедия

(эпизод восьмой сверх программы)

Кристаке громко выругался. Он не бывал на подобных представлениях с довоенных лет. Жена, куча детишек, которых не оставишь дома без присмотра, да и денег жалко.

Поднявшись по каменным ступенькам, он толкнул массивную дверь. В нос ударил спертый воздух, тяжелый запах сырой одежды. Горело несколько лампочек, но освещение было скудное. Никто даже не взглянул на вошедшего. Тут было человек восемьсот, теснились где придется — кто на скрипящих скамьях, кто на подоконниках. На маленькой сцене висели государственный и красный флаги, стоял стол, покрытый кумачом, за ним сидели трое.

Кристаке узнал только Стамате; справа от него был бородатый мужчина в очках с бледным, блестящим от пота лицом, слева — высокий худой юноша в поношенном зеленом костюме. Вожатый услышал последние слова оратора, склонившегося над столом президиума:

— …иначе невозможно. Возьмем, к примеру, что творится в пенсионной кассе. Главное управление страховых касс попало в нечестные руки. Здесь, среди нас, присутствуют наши братья, старые рабочие. Они обратились за полагающейся им помощью и что получили? А ну, скажите!

Зал ответил глухим покашливанием и ропотом одобрения. Оратор продолжал:

— После долгих лет работы — кабала! Чего мы добились? Пенсии в сто или двести лей? А что получили инвалиды, те, кто отозвался на призыв страны, пошел на фронт… и вернулся без рук, без ног?!

Бурные аплодисменты. Раздались выкрики:

— Верно! Так оно и есть!

Кристаке пробирался вперед. Тут были стрелочники и несколько водителей электрических трамваев. Они пришли прямо с работы в замасленной одежде. Некоторые Даже не сняли пальто. Стояли, привалившись к сырым стенам, засунув руки в карманы, и слушали. Кристаке увидел контролера, который держал на коленях шапку и время от времени откусывал от краюхи хлеба. Кристаке удалось сесть рядом с ним на кончик скамьи, и соседи, увидев его деревяшку, потеснились.

Оратор еще не кончил. Сказал, что было бы хорошо объединиться и объявить забастовку, ведь делегаты рабочих несколько раз подавали администрации письменные требования и не получили никакого ответа.

— Мы должны заставить хозяев понять, — сказал он в заключение, — что тот, кто нуждается в нас, обязан прислушаться к нашим требованиям, считаться с нами. А мы — сила!..

Почти все встали и стоя аплодировали. С ближайшей скамейки донесся сиплый голос сторожа:

— И я хочу сказать…

— Даю слово! — сказал сидящий за столом бородач в очках.

Все взоры обратились к сторожу. Тот сначала не находил слов. У него было темное, изможденное лицо, но запавшие глаза ярко горели.

— Я живу, — начал он неуверенным тоном, теребя пальцами пуговицы суконной куртки, — у самой Филипаки. Мне пришлось долго искать работу, и я нашел только эту, в трамвайном депо. Нанялся сюда в прошлом году. Хотя нет, что я, в позапрошлом. У меня большая семья. На десять лей в день невозможно прокормить детей и жену. А знаете, когда мне приходится утром вставать?.. — Он распалился и заговорил решительнее: — И ради кого я убиваюсь? Ради кого теряю здоровье? Ради кучки людей, что наживают миллионы на наших горбах! Нет, братцы, так дальше не пойдет! Сложим руки, — он скрестил на груди натруженные руки, — и пусть хозяева сами водят трамваи. Я на пост не выйду. Хоть у меня работа и не очень важная, но без нее не обойтись. Если мы все не выйдем, посмотрим, что они запоют…

— Не выйдем! — раздались голоса.

— Наши дети мрут с голода, а им плевать.

Стамате встал и сделал знак здоровой рукой:

— Тише! Будем выступать по очереди.

— Мы уже два месяца не видим мяса!

— У нас нет дров! В прошлом году пожгли все заборы…

Шум долго не прекращался. Кто-то предложил выбрать депутатов, чтобы пошли завтра в управление и в последний раз изложили требования рабочих. Если опять ответа не будет, все немедленно прекратят работу.

— Мы не одиноки, братцы, как и те, кто бастовал до нас…

Были, правда, и сомневающиеся:

— А если они вызовут войска?..

— С Авереску шутки плохи…

Но эти голоса заглушили крики и свист большинства. Голосовали по пунктам. И все шло гладко, пока не встал вопрос о жалованье. Одни требовали увеличить его вдвое, другие говорили о более скромной прибавке.

— Они ничего не дадут, если заломить слишком много!

— Требовать надо, сколько положено…

Кристаке порывался встать и тоже что-то сказать, но его слова потонули в общем шуме. Время было позднее, пора было кончать собрание.

— Тише, успокойтесь! — снова крикнул Стамате. — Так мы ни до чего не договоримся. Решим голосованием.

Зал снова зашумел. Угрозы и проклятия в адрес хозяев слились в общий гул. В конце концов требования уточнили. Нужно было только определить, кто пойдет в управление с решением собрания.

— Всем пойти! — кричал кто-то.

— Нам припишут бунт…

Был составлен протокол и выбран новый комитет, который и должен был вступить в переговоры с представителями Трамвайного общества. Споры не стихали почти до полуночи. Зал мало-помалу пустел, и Кристаке остался в числе последних, поджидая Стамате. Тот, увидев его, подошел:

— Значит, и ты надумал, Кристаке?

— Надумал, как видишь, дошел до ручки.

— Обожди малость, освобожусь и пойдем вместе.

Через несколько минут они вышли. Снова падал снег. Улицы покрылись белым пушистым слоем.

— Думаешь, дело выгорит? — спросил хромой.

Собеседник показал ему ладонь здоровой руки. Растопырил пальцы:

— Гляди, Кристаке, у меня на руке пять пальцев. Если их сжать вместе, получится кулак…

Вожатый спросил его:

— Где ты пропадал? Я никак не мог тебя найти! Думал, посадили тебя, слух шел такой, или перевели, как меня, на другую линию… Я хотел рассказать, что со мной стряслось…

И торопливо выложил все. Стамате слушал, кивая головой. И в ответ пробурчал:

— А что я тебе говорил, Кристаке? Пока нож не приставят к горлу, человек не пошевелит мозгами.

Они расстались у деревянного моста, возле трамвайного круга.

К Тарапанам тянулись, мигая, тусклые огоньки газовых фонарей.

Озабоченный Кристаке шагал медленно, втянув голову в плечи, подняв жесткий воротник суконного пальто. Он сокрушался, что все это случилось, когда у него ни гроша за душой и не известно, сколько придется сидеть без денег. Занять негде. Лавочник давно перестал давать в долг; с тех пор как начались перебои со снабжением, он твердил покупателям: «Мне нужны наличные, товар покупают за деньги, а не в долг!» А от бедняков какой прок! Они теперь и долг вернуть не смогут.

Кристаке мучился, что загубил коня. Да и хозяева заставят его возместить убыток.

Добро бы страдал он один, Кристаке! На всех окраинах ютится обездоленный люд, изнывающий от болезней и нищеты…

Морозное утро, злое, обжигающее, застало ночную смену во дворе. Водители трамваев развели перед депо костер. Они кидали в огонь просмоленные шпалы, и пламя растапливало снег.

Чуть позже подошли рабочие дневной смены, хмурые, мрачные, как этот зимний рассвет. Чиновники, прознав, что трамвайщики хотят объявить забастовку, глядели из окон на толпу, которая собиралась у высоких железных ворот. Комитетчики в ту ночь не пошли домой. Ноги у них совершенно окоченели, они все продрогли, но продолжали агитацию. Холодный воздух только оживлял их небритые, усталые лица.

К девяти, чеканя шаг, прибыли полицейские, посланные префектурой для поддержания порядка. Внутри здания продолжались переговоры с администрацией. Прошел еще час, но никакой ясности не было. Невозмутимые полицейские оцепили двор, расставив по сержанту через каждые пять метров.

Во дворе стояли лужи мазута. Раздавался дробный перестук ног — мороз пробрал и служителей порядка. Толпа повернулась к ним спиной. Все взоры были устремлены на выкрашенную в голубой цвет дверь, откуда должны были выйти делегаты.

Прошло еще полчаса, в передних рядах усилился ропот. Из голубой двери вышло пятеро. Ответа они не принесли. Нужно было еще ждать.

Вскоре по окрестным улицам промаршировали солдаты. Войска заняли все предместье. В морозном воздухе отчетливо прозвучали отрывистые слова команды, стук прикладов по обледеневшей мостовой. Роты занимали позиции.

Несколько трусливых стрелочников пробрались к выходу и удрали в город.

Кристаке нашел своего кондуктора. Тот рассказал ему, как намучился с вагоном, пока доставил его в депо. Начальство требовало вызвать Кристаке, чтоб он отчитался за гибель лошади.

— Сами виноваты! — сказал инвалид. — Я не уплачу им ни копейки — перевели меня к черту на кулички, рады в гроб меня вогнать!

Кондуктор удивлялся:

— Чего мы здесь стоим как идиоты? Чего ждем? Они нам ничего не дадут, вот увидите. Только дневной заработок потеряем…

Кристаке зло взглянул на него. Он не спал ночь и весь кипел от гнева.

— С такими недотепами, как ты, нам, конечно, ничего не дадут…

— Что ты, Кристаке, да я тоже говорю…

— Что говоришь, что? Тебя послушать, так им пятки лизать надо. Тебе-то ничего, ты не женат, а у меня пятеро детишек, мне уже невмоготу. И не один я такой. Погляди вокруг, разве другим легко? Я вот тоже недавно думал: много или мало зарабатываешь — что поделаешь, жизнь такая! Нет, так больше нельзя! Разве ты не понимаешь, они просто издеваются!..

Кондуктор промолчал.

Томительно тянулись часы. К полудню мороз немного ослаб. Делегаты снова пошли в контору. Сначала посоветовались между собой, спросили собравшихся, поддержат ли их, и, услышав в ответ гул одобрения, скрылись за тяжелой дверью.

— Что они там внутри делают? До сих пор не могут ничего решить? — недоумевал кое-кто.

— Плохо ли им в тепле — не то, что нам, на морозе подачки выпрашивать…

Часов с десяти к депо стали съезжаться коляски. Из них вышло несколько господ в дорогих меховых шубах, с тросточками в руках. Это были члены правления Трамвайного общества, те, что прикарманивали деньга рабочих. Некоторые из бастующих с уважением уступали им дорогу, бормоча вполголоса «здравия желаем», но большинство глядело на них с отвращением; раздались шиканье и свист.

Около часу дня толпа потеряла терпение. Кристаке очутился в передних рядах, почти у самой голубой двери. Сзади нарастал ропот. Выглянуло солнце. На двор, покрытый рыхлым снегом, упали бледные тени.

— Пусть господа выйдут и скажут, что нам делать! Домой идти или выводить на линию трамвай? — раздался чей-то голос.

Прозвучали короткие слова команды. Кто-то сказал громко, чтоб слышали все:

— Не бойтесь, братцы! Они послали солдат, чтоб разогнать нас, но мы не сдадимся, пока не добьемся своего!

Делегаты вышли на минутку, чтоб успокоить толпу: хозяева совещаются, просят подождать. Кто-то из стоящих сзади нагнулся, поднял кусок льда и запустил им в стекло входной двери. Послышался сухой треск, и к ногам делегатов посыпались осколки.

— Спокойствие! — закричал Стамате, поднявшись на ступеньки. — Не допускайте провокаций!

— У-у-у! — загудела толпа. — Тащите сюда толстопузых! Пусть говорят с нами!

Новые куски льда полетели в окна управления. Полицейские бросились к толпе, стали теснить передние ряды к середине двора.

— Не поддавайтесь на провокации, братья! — все громче и громче кричал Стамате.

— Кто не прекратит безобразия, будет арестован! — сказал высокий тощий полицейский.

Полицейские агенты подняли резиновые дубинки. Посыпались глухие удары, но выкрики продолжались:

— Пусть выйдут господа!

— Пусть ответят! — требовал и Кристаке, которого разъярили тычки полицейских.

— Посмотрим, какие они, пусть покажутся.

Тяжелый кусок льда упал на крышу конторы. Все посмотрели в ту сторону. Наступила тишина. Бастующих оттолкнули от дверей управления. Мелкие стычки прекратились, и теперь враждующие стороны молча глядели друг на друга. Стрелочники стали задевать полицейских:

— Зря вы сюда приперлись, поснимаем мы с вас ремни!

— Молчать! — огрызался уязвленный сержант полиции.

— Не гавкай! Катись отсюда, истукан безмозглый!

— Сейчас я тебя арестую за оскорбление полиции!

— Что вам здесь надо, в нашем дворе? — спросил и Кристаке.

Около четырех делегаты наконец вышли, передали распоряжение — всем разойтись по домам и спокойно ждать указаний комитета, когда явиться на работу. Хозяева грозят мобилизовать в армию тех, кто на следующий день не приступит к своим обязанностям.

Низенький невзрачный чиновник в твердом воротничке и при зеленом блестящем галстуке пытался что-то говорить с балкона. В толпе улюлюкали и кричали:

— Не выйдем на работу, пусть хоть вешают!

— Отдадут приказ о мобилизации, и как миленькие пойдете, — угрожал плюгавый.

— Сам пойдешь, тебе только трамваи и толкать!

Полицейские снова вынули резиновые дубинки. Толпа стала расходиться.

— Ясно, завтра никто не выходит!..

Усталый, замерзший Стамате призывал рабочих охрипшим голосом:

— Будьте солидарны! Мы вас известим через доверенных лиц. Комитет остается здесь, во дворе депо, мы не сойдем с места, пока не удовлетворят наших требований. Рабочие с табачной фабрики обещали нас поддержать!

— По домам, товарищи! Отдыхайте, как баре, а жалованье нам пусть платит государство.

Кристаке в недоумении стоял посреди двора. Он был недоволен. Если б все шло как надо, не следовало бы отсюда уходить, не следовало бы выпускать чиновников…

Он подошел к Стамате и спросил:

— Ну, и это все?

Тот улыбнулся:

— Как все? Иди домой. Хотя нет, не домой, есть у тебя родственники поближе к городу?

— Есть. Двоюродная сестра, шурин…

— Проведи у них хоть несколько ночей. Тебя будут искать. Не попадайся им. Пусть сами водят трамваи! Нас, видно, потащат в полицейский участок, но с нами не так-то легко сладить…

Кристаке Куцу, теребя усы, спросил:

— Значит, нас мобилизуют, как солдат?

— Так было и на железной дороге…

— Хорошо, тогда попрячемся…

Одно только беспокоило Кристаке. За всю свою жизнь он и дня не сидел без работы. Не мог оставаться без дела и теперь. Лодырем никогда не был. А нынче — на тебе! — сиди сложа руки.

— Если понадоблюсь, посылайте за мной, — сказал он.

— Позовем, не беспокойся. Деньги у тебя есть?

— Маловато…

— Счастье еще, что твоя жена на работе, продержитесь как-нибудь, а вот моя вторую неделю в больнице…

— Что же ты будешь делать?

— За меня не беспокойся, я не остановлюсь, пока не выбью из них душу. Комитет не выйдет из депо…

Кристаке пожал ему руку и, проходя в ворота, услышал ржание в конюшне. И лошади маялись без дела.

Полицейские строились, на тротуарах стояли солдаты с ружьями, приставленными к ноге. Они постукивали каблуками по застывшему тротуару, чтобы согреться. «Тоже несчастный народ!» — подумал Кристаке, ускоряя шаг.

В ту же ночь жандармские патрули нагрянули на бухарестские окраины. Дирекция Трамвайного общества снабдила их списками и адресами рабочих, но солдатам удалось собрать к утру не более двадцати человек, да и те отказались выводить вагоны на линию.

На «Пиротехнике» и табачной фабрике рабочие забастовали на несколько часов. Отряды полицейских прочесывали город.

На следующее утро все газеты опубликовали полную угроз речь главы правительства. В ней содержался призыв к студенчеству и учителям, чтобы те помогли обеспечить работу транспорта. Рабочие направили своих представителей в университет. Там согласились поддержать забастовку трамвайщиков. Несмотря на аресты, властям так и не удалось найти людей, с помощью которых можно было бы сорвать забастовку.

Город походил на взбудораженный муравейник. Магазины закрылись рано, и обыватели распространяли самые невероятные слухи. Войска заняли депо на улице Штефана Великого, и, несмотря на упорное сопротивление комитетчиков, несколько трамваев вышло на линию. Но на следующий день не вышел ни один…

Приближалось рождество, и работницы табачной фабрики отправились на Каля Викторией с плакатами. Они требовали хлеба и денег для бастующих.

Было туманное утро. Около трехсот женщин, закутанных в платки, двигались по мостовой, выкрикивая лозунги в толпу, стоящую по обочинам. Впереди, тяжело ступая, шли беременные. Прохожие останавливались, глядели на шагающих женщин, читали призывы на отсыревших плакатах.

Демонстрация прошла бы совершенно мирно, если бы в конце Каля Викторией женщины не встретили коляску, в которой сидели две парочки. Экипаж подъехал вплотную к первым рядам табачниц. Компания смеялась, распевала какую-то веселую песенку.

Одна из беременных встала перед лошадьми; кучер, молодой парень, хотел объехать демонстрантов, но женщины зашумели:

— Вон из коляски! Они тут гуляют, а мы дохнем с голоду!

— Верно, пусть вылезут и идут с нами!

Гуляки испуганно вглядывались в процессию доведенных до отчаяния табачниц.

— Дамочки, — произнес один из кавалеров, — что мы вам такого сделали?

— Мать твоя дамочка! — закричала старуха. — А мы табачницы. Вот что! Слезайте и несите плакаты! Наши мужья бастуют, и нам жрать нечего!

— Вытряхивайтесь, барыньки!

Из коляски высунула голову женщина.

— Сейчас позову полицию! — пропищала она.

— Поглядите-ка на эту цыпочку! — схватила ее за рукав смуглая табачница с гладко зачесанными волосами. — Со сколькими переспишь за ночь?

— Постовой! Полиция! — завопила вторая барынька. Кавалеры хотели помочь своим спутницам, но крепкие кулаки табачниц отбросили их на мягкие сиденья.

— Вы нам не нужны, убирайтесь отсюда! А эти шлюхи останутся! Пусть идут с нами!

Побледневших женщин с растрепанными волосами и сбившимися шляпками вытащили из коляски, и они испуганно глядели на разъяренных работниц.

— Помогите! — успела крикнуть одна из них.

— Молчать! — накинулась на нее старуха. — Сейчас задеру тебе юбку.

Волей-неволей барыньки втиснулись в ряды демонстрантов. Шествие остановилось только на вершине холма, где все и разошлись. С Дымбовицы дул холодный ветер.

Не выдержал Кристаке. Вот уже два дня, как он вернулся домой. Пусть его найдут, даже отправят водить вагон. Не убьют же его, в самом деле! Прошло тринадцать дней, а комитет так и не сообщал, что можно приступать к работе.

Легко сказать, сидите спокойно по домам, а как тут усидишь, когда проходят мимо бабы с ведрами и кистями и видят тебя у ворот, словно ты из богадельни!

— Доброе утро, господин Кристаке, что слышно о трамваях?

Он угрюмо молчал.

— Мы себе все пятки поотбивали, таскаясь пешком!

— Ничего, походите, довольно я вас повозил…

— Вот бы тебя в нашу шкуру!

— А почему вы не пойдете к властям и не взгреете их? Мы не виноваты, мы требуем только положенного…

Стере тоже разволновался:

— Разве это патриоты? Как можно заставлять народ ходить пешком?

Ему-то что! Соседи передавали его слова Кристаке.

— Говорить он умеет! А что бы он делал, если б ему на хлеб не хватало?

На второй день рождества Стамате послал Кристаке весточку, чтоб тот приходил в депо — забастовка кончилась и будут удовлетворены все требования рабочих. Кристаке чуть не запрыгал от радости. Умиротворенный, он мягко корил жену:

— Видишь, ты говорила, чтоб мы не рыпались, а наша взяла!

Откуда ему было знать, что его ждет? Он надел пальто, сдвинул шапку набекрень и оставил Тинкуцу с детишками. Выйдя на Тарапаны, огляделся. Мертвая тишина — людей словно ветром сдуло. «Вот на что мы способны, если рассердимся!» — сказал себе Кристаке. Чуть дальше, где обычно поворачивала конка, он повстречался с трамвайщиками. Они шли группами. Кристаке устал от долгой ходьбы. Каждый встречный здоровался:

— Доброе утро, Кристаке, ты слышал?

— Слышал.

— В три часа выходим на линию, кончилась забастовка! А вечером нам выдадут деньги.

Таково распоряжение: трамваям не выходить до трех часов, чтоб все рабочие успели узнать о конце забастовки. На широкий двор, где скопились вагоны, трудно было пробиться. Войска стояли в ряд, ружье к ружью. Рабочие сидели на тротуарах, глядя через головы жандармов, чтоб увидеть своих делегатов. А они все не показывались. Из уст в уста передавалась молва:

— Их арестовали!

— Не хотят считаться с рабочим комитетом…

— Нас арестуют в депо и посадят на казарменное положение…

Холод, мороз. Руки стыли даже в карманах. Снова стоять, ждать, смотреть, как с деревьев падает снег. Разыскали шпалы и запалили костры. С окраин прибывали все новые рабочие. Кое-кто подвыпил, опрокинул-таки по маленькой — ведь праздник! Некоторые подбрасывали шапки, услышав об окончании забастовки. К полудню появились шагавшие между двумя рядами жандармов делегаты. Стамате пытался вырваться из их окружения.

— Прочь, мы же не заключенные!

— Уважай гражданские права! — крикнул кто-то полицейским.

Делегатам освободили проход, и солдаты вернулись на свои места.

Рабочие навалили груду камней, чтоб делегаты могли встать повыше и говорить.

— Братцы! — начал Стамате, еле удерживаясь на скользких камнях. — Наша забастовка удалась. Работу начнем в три часа, а до тех пор мы должны следить, чтоб ни один вагон не вышел из депо. Хозяева смогли найти несколько подонков и хотят их использовать как провокаторов. Мы должны сорвать эти замыслы, иначе завтра-послезавтра нас могут уволить…

— Правильно, пошли в депо! — закричал Кристаке, почуяв новую угрозу.

— Идти в полном порядке, не поддаваться на провокации! — кричал Стамате, слезая с каменного возвышения.

Толпа надвинулась на шеренгу солдат. Навстречу вышел офицер. Он беспокойно крутил металлические пуговицы шинели, которую развевал ветер. Свежевыбритое лицо его покраснело от мороза. Еще издали он крикнул:

— Стой, куда идешь?

У него был тоненький, едва слышный голос.

— В депо!

— Назад, есть приказ не пускать!

Оттолкнув кого-то, Кристаке пробился вперед:

— Вы слышите? Приказ. А кто дал такой приказ? Забастовка кончилась. Мы хотим выйти на работу, каждый должен заступить в свою смену…

— Арестую! — взвизгнул офицер, словно напуганный этими словами.

Толпа теснила солдат к высокому забору депо. Они отступали шаг за шагом. Рабочие же надвигались решительно и молча. Офицер растерялся, не зная, что предпринять.

— Сомкнуть ряды! — скомандовал он, ничего больше не придумав.

Дойдя до железных ворот, Стамате остановился.

— Будем ждать здесь, теперь без нашего ведома не выйдет ни один вагон…

Из-за угла показался отряд полиции. Сблизившись с толпой, полицейские рассредоточились. Снова наступило молчание. Кристаке увидел, как распахнулись большие ворота — внутри под навесами стояли вагоны. Оттуда раздавались трамвайные звонки.

— Они выходят! — закричал Стамате.

— Нужно им помешать, братцы!

У ворот рядом с цементным столбом встал высокий худой стрелочник.

— Не пускайте их, черт побери!

Он схватил камень и стал размахивать им над головой.

— Если они только посмеют — разнесу вагон, — пригрозил он.

Воздух загудел от голосов. Сопротивление росло. Рабочие не могли допустить, чтоб их обманули. Две недели они голодали, а теперь предатели хотят опередить их и вывести вагоны на линию…

Солдатам дали команду. По мостовой застучали приклады. Перед строем появился только что прибывший капитан. В руке, обтянутой лайковой перчаткой, он держал лист бумаги и громко читал.

— Что там бормочет этот хлюст? — спросил Кристаке.

— Тише, мы тоже хотим услышать…

Стоящие позади продолжали шуметь. Они ничего не понимали.

— Видно, готовятся стрелять в нас! — шепнул кто-то с опаской.

— Пусть стреляют, им не впервой!

Стамате успокаивал толпу:

— Не волнуйтесь, им незачем стрелять, наши условия приняты управлением. Мы только должны не допустить выхода вагонов.

На линию во дворе депо выехали два трамвая. Рабочие заволновались:

— Назад! Назад!

Капитан приказал солдатам:

— Разогнать толпу!

Дрожа от ярости, он хлопал себя по бедру снятой с руки перчаткой. Кристаке сделал Стамате знак: «Чего ждать? Мы не должны дать им выехать…»

И шагнул вперед, стукнув своей деревяшкой. Его охватила жажда бунта. Он еще на фронте получал зуботычины от фельдфебеля за свое упорство. Был бы он посильнее, придушил бы этого франта с раскрасневшимся на морозе лицом.

Солдаты двинулись с винтовками наперевес. Дело принимало серьезный оборот. Стамате хотел подойти к стрелочникам, но один из них, тот, что держал в руке камень, швырнул его в середину строя. Раздался крик и удар камня о мостовую. В задних рядах коротко хлопнул выстрел.

— Они стреляют, стреляют! — испуганно взвизгнул кто-то.

Столпившихся на тротуаре прохожих и зевак словно ветром сдуло. Полицейские кинулись избивать бастующих резиновыми дубинками. Рабочие в замешательство сбились у ворот депо. Отступившие было солдаты ринулись теперь в толпу, опуская приклады на головы, Кристаке почувствовал, что кто-то сорвал с него шапку. Он не успел пригнуться и получил удар прикладом в плечо, его понесла напирающая сзади толпа; он еще успел увидеть Стамате, который дубасил кого-то по спине, и упал прямо под ноги жандармам. В ярости он хотел пробиться вперед, полз с трудом, локтями прокладывая себе дорогу; треск выстрелов не испугал его. Полицейские старались открыть большие железные ворота. Уже не слышно было нервных команд офицеров. Злые выкрики рабочих заглушали все.

— Не пускать их, не пускать! Сюда, на помощь!

У железной решетки, сквозь которую были видны вагоны, Кристаке схватил за горло какого-то полицейского комиссара. Тот занес резиновую дубинку. Кристаке несколько раз с размаху ударил его, тот упал.

Кругом молча дрались. Стамате исчез. Пытаясь выехать со двора, предостерегающе прозвонил первый вагон. Сквозь запотевшие окна ухмылялся молодой парень. Кристаке нагнулся, поднял кусок грязного, покрытого мазутом льда и, швырнув его через решетку, попал в окно трамвая. Послышался чей-то крик, кто-то приподнял Кристаке сзади и швырнул на землю.

Ворота приоткрылись. В толпе завопили:

— Не пускайте, братцы!

Брань, глухой удар прикладом. Кто-то свалился рядом; на снегу расплывались пятна крови — красная, горячая, она растапливала лед. Кристаке пытался еще ползти, сразиться с кем-то в последней схватке. Он ничего не видел, глаза ему застилало пеленой. Запах крови, ее горячие струйки на щеках еще больше распалили его. Он не сознавал, что лежит один у железной решетки. Толпу оттеснили жандармы. Он хотел встать, пойти навстречу вагону, на котором, словно в ночное время, горели фонари. Но что-то мешало ему. Он обессилел, будто вся кровь вытекла из его жил. Потрогал бедро, ощутил что-то горячее и липкое, поднес к глазам красную от крови руку и понял, что получил удар штыком.

У него перехватило дыхание, он не смог сделать и нескольких шагов. Деревяшка скользнула по камням. Задыхаясь, он упал на мостовую во дворе депо, куда успел проползти. Мимо него медленно проехал вагон. Ему хотелось швырнуть что-нибудь ему под колеса, чтоб прекратить их скрип. Кто-то оттащил его в сторону, потом ударил его сапогом в лицо, и он провалился в пустоту.

Кристаке хоронили в последний день декабря, под Новый год.

Стамате с друзьями несли гроб до самой могилы. За ними шли рабочие. Их изможденные, небритые лица и седые головы сливались с серой зимней мглой. Покойник был легким, от его истерзанного тела, похожего на обрубок, мало что осталось.

Кладбище заполнила большая толпа. Перед разверстой могилой говорили товарищи, выступали один за другим взволнованно, гневно, проклиная тех, от чьих рук пал Кристаке Куцу. Дети Кристаке молча слушали все эти речи. Младшие плохо понимали, что происходит.

Рос глухой ропот рабочих табачной фабрики и «Арсенала». Среди них тоже были люди, потерявшие своих близких. Но борьба и потери закалили рабочих, сплотили их.