Подрастали и детишки. Целый выводок. Старшим был Оприка, сын Марицы, которая гадала на картах и привораживала девушкам суженых.

Худой, долговязый Оприка отнимал воздушных змеев у пацанов и уже начал попивать цуйку. Хвастался, что бывал и у женщин, но ребята ему не верили, куда ему…

Умнее всех был Петря, сын столяра: он кончил три класса и знал «Верую». Этот хорошо играл в шарики, таскал их за собой повсюду в чулке, привязанном к поясу, умел делать рогатки.

Подросли и Ене беззубый, его придурковатая сестра и его братья — дети Спиридона. Вытянулись чахоточные дочки Кирики — ровно тростиночки на ветру, и Нае, сын портного, и еще куча ребятни, невесть откуда взявшихся. Держались они стайкой. Утром уходили из дому все вместе и возвращались только вечером.

Шатались по всем окраинам; куда их только не заносило!.. На Филантропию, на Тарапаны, к переезду или на берег Хэрэстрэу, где они удили рыбу.

Впереди всегда шел Оприка, посасывая окурок и смачно сплевывая. Остальные — за ним; стреляли из рогаток по воробьям. Они проходили огороды олтян, перелезали через прогнившие заборы, пересекали пустырь и шли играть на свалку.

Хороша Куцарида весной: вся в белых цветах акации! И как благоухает! А весеннее тепло что материнская ласка. Любо было ребятне, продрогшей за долгую зиму!

Они подходили к сторожке Григоре и садились по-турецки вокруг мусорщиков, потягивавших цуйку.

— Вот это самогонка — сила! — говорил косоглазый Танасе.

Оприка не спускал глаз с его бутылки.

— Что, хочешь глоточек? — сочувствовал мусорщик.

— Хочу, дяденька.

— Дерни, только не окосей!

Каждый выпивал по глотку. Оприка ухитрялся сделать целых два, затем подымался и звал за собой остальных.

— Только принесите мне раков, слышите, не даром же я давал вам цуйку! — кричал вслед Танасе.

— За мной не пропадет! — смеялся повеселевший Оприка и спускался вниз, в яму, вслед за остальной командой.

Внизу было прохладно. Отсюда, с плавней, небо казалось синим кругом, по которому плыли разрозненные белые облака. Трава голубая, короткая, жесткая, как щетка. Ене и Петря искали под глиняным обрывом дохлых кур. Найдут и приносят Оприке. Он привязывал их шпагатом к вбитому в мягкую землю колышку и забрасывал в гнилую воду плавней. Потом все садились и терпеливо ждали, глядя на прыгающих в тине лягушек.

В наступившей тишине яма оживала. Глухо шуршал ползущий по склонам мусор. Ребятам становилось жутко. Даже воробьи не пролетали над этим затхлым местом. Вяло плескалась вода. На берег набегали мелкие волны, принося с собой жестянки из-под консервов, которые порой вспыхивали в лучах солнца.

Отражавшиеся в грязной воде тучи ворочались, как булыжники. Подняв глаза, можно было увидеть, как они громоздились над одичавшими берегами. Земляной котел дышал таинственно и жутко. Здесь любой звук рос, ударялся о белесые склоны и скатывался вниз. Пахло прелым навозом и сырой травой. Ене хотелось стремглав убежать, но он сдерживал себя. Срывал острые лепестки белены и прислушивался к шелесту камышовых зарослей.

— Что, страшно? — спрашивал Оприка.

— Не-е, — вполголоса отвечал Петря.

— Здесь живут бандиты…

У ребятишек волосы вставали дыбом.

И откуда только Оприка узнал про бандитов? Впрочем, он знал все на свете. Поговаривали, будто он сын того Флори, что крал все подряд и еще в молодые годы переспал с гадалкой. Оприка не верил ни в бога, ни в черта, умел орудовать ножом. Когда его бил кто-нибудь из взрослых, он цедил сквозь зубы:

— Ничего, вот выйдет отец из тюрьмы, сделает из твоих кишок хвост для воздушного змея.

Он водился с куцаридскими ворами и сообщал им, где лучше украсть доски, где стащить кур или белье у богатеев. И недаром он шатался повсюду. А чтоб не вызвать подозрений у полицейских, тянул за собой всю ораву. Высматривал, вынюхивал… Приметит что-нибудь и спускается ночью в плавни, к ворам. Никто не ходил по ту сторону гнилого пруда. Там лишь камыши, пустырь, редкий кустарник да высокие сорняки. Ночью под выщербленными берегами ямы горели красные костры. Но со стороны они не были видны. Воры знали тайные тропки по диким склонам оврага.

Оприка любил хвастаться, нагонять страх на ребятишек. Как увидит, что кто-нибудь трусит, так и кинет словцо:

— Сейчас они придут, душу из тебя вытрясут…

— Лучше смыться! — говорил Ене беззубый, и сердце у него подскакивало, как блоха.

— Пошли, только сначала наловим раков для Танасе, не зря же он угощал нас цуйкой! Не бойтесь, я с вами…

Набравшись храбрости, Нае спрашивал:

— А какие они?

— Молчи, не то всем крышка!

Дочерей Кирики бросало в холодный пот. Они поправляли свои бесцветные волосы, падавшие на глаза, и озирались по сторонам.

— Ну, расскажи, Оприка, — приставал Петря, прижимая к груди чулок с шариками.

— А если скажу, что дадите?

— Я принесу окурков!

— Украду деньги у мамки…

— Достану цуйки…

— Идет, — соглашается старший.

Сначала он заставлял всех клясться:

— Умереть твоей мамке, Петря!..

— Умереть!..

— Умереть твоей мамке, Нае!..

— Умереть!..

Затем он обращался к дочкам стрелочника:

— А вы, замухрышки, если проболтаетесь, вас унесут черти.

Поглядеть на него — не поверишь, что он способен на такое. Белобрысый парнишка с добродушным лицом, с тоненьким, как у девочки, голосом, он вечно почесывал голову и что-то жевал. Но тайну умел хранить, хоть лей на него расплавленный свинец. Детишкам же он мог рассказать. Что они понимали? А за такую тайну можно и цуйкой разжиться и еще кое-чем.

Он выдерживал небольшую паузу. Ребятишки — само внимание.

— Значит, соберете мне окурков? Принесете деньги и цуйку?

— Принесем!

— Хорошо. Тогда по рукам!

Сползались раки на падаль, возились, вгрызаясь в тухлятину.

— Они сильней всех, любого сотрут в порошок! Они из армии бежали, дезертиры…

У ребятишек от страха бегали по телу мурашки.

— Дезертиры?

— Да. У них солдатские ремни, бороды. Они мечут ножики прямо в цель. Где хочет, там тебя и проткнет.

— А тебя не трогают?

— Зачем им меня трогать? — смеялся Оприка. — Я же для них свой!

— И жандармов они не боятся?

— Нет. Троих укокошили.

Ребята не очень-то понимали блатной язык Оприки, но почтительно помалкивали.

А он вошел во вкус:

— Одного звать Бозонча, другого — Георге. Самый главный — Бозонча. Он полицейского офицера подстерег и продырявил ему шкуру. Его вели в тюрьму, а он по дороге порвал кандалы. Кулаком уложил на землю конвойных. Они в него стреляли, изрешетили прямо, шесть пуль застряло в нем…

Страшные вещи рассказывал Оприка!

Ребята высматривали рака, накидывали на него веревочную петлю и тащили из воды. Раков было много. Острыми клешнями они щипали ловцов за руки. Петря бросал их в мешок. Добычу носили и домой. Женщины варили раков в котелках, получался «мясной обед». Ели — облизывались.

Поужинали, а на дворе еще светло. С берегов плавней шли к деду Леу взглянуть на его жеребцов.

— Ну и кони!

Ребята сидели на корточках в бурьяне и глазели. Кони ухоженные, крупы лоснятся, шерсть густая, жесткая. На месте не стоят, бьют копытами, отгоняют хвостами мух, головой по сторонам вертят, настороженно прислушиваются к чему-то, жуют свежую траву…

Летом ребята играли в орлянку. Петря выигрывал все деньги, у него была фальшивая монетка — орел с двух сторон. В расшибалку лучше всех играл Нае, а в жмурки — Беге сопливый. Иногда они дрались, вытаскивали из карманов перочинные ножички, и старшие их с трудом разнимали, растаскивая за уши.

В сумерки шли к мосту в магале Гранта, где пекари держали свои лавочки. Еще издали доносился запах горячих пышек, щекочущий ноздри, и Ене, самый из них хитрый, ускорял шаг. Он незаметно проскальзывал вдоль стены, прямо из-под носа у продавца ловко тянул одну-две буханки и делился с товарищами. Хлеб тут же съедали и шли на Кибритский рынок. Там иногда удавалось разжиться арбузами.

Ребята смешивались с толпой, приглядывались к крестьянам из Турну, сторожившим горы арбузов. Продавцы-краснобаи разрезали арбузы и расхваливали товар:

— Берите арбузы, медовые арбузы! Не сладкий — не платишь! Всего пятьдесят монет. Лучше не найдешь!

Рабочие покупали: в общем-то вода, а все-таки еда.

Мальчишки окружали лотки, и стоило продавцу отвлечься, как ловкий Петря наклонялся, притворяясь, что выбирает арбуз, и толкал его меж ног в руки сообщникам. Никем не замеченные, ребята смывались. Добычу делили где-нибудь под забором. Ене разрезал арбуз. Младшим оставались обглоданные корки, косточки и срезанные верхушки.

Домой возвращались поздно, получали от родителей затрещины, нисколько не обижались, а на следующее утро снова шли к пруду. Иной раз за купание приходилось расплачиваться — нагрянет полицейский и заберет одежду. Так незаметно проходило лето — жарились на солнце, играли в разбойники, — здорово жили, век не забудешь…

Осенью, в октябре, их всех забирали в школу. Был приказ, и учителя ходили по домам, записывали ребят в толстую тетрадь. Но не у всех железнодорожников хватало денег, чтобы купить ботинки и передники, а босоногих как пошлешь? Где достать Кирике денег на всю ораву? Без школы еще куда ни шло. Дома же ботинки не нужны, передники и вовсе ни к чему.

— Мы им все дадим! — обещали учителя. — Только пусть приходят.

Стрелочник покачивал головой и бормотал про себя:

— Черта лысого вы им дадите, у вас у самих-то денег нет!

У Спиридона тоже была куча ребятишек. Жена выкупала их, причесала, залатала одежонку и отправила в школу. Ене это пришлось не по нраву. Чего он там не видал? Уже поспела айва. В садах ветки ломились под тяжестью желтых плодов. Напрасно скряги-хозяева устраивали засады, Ене с Оприкой да Петря сколько хотели, столько и тащили…

Ну а сыновья Марицы и Матея — те разве что разок прошлись по школьным коридорам. И ищи их свищи! Родители было отдали их учиться ремеслу, но они и оттуда сбежали. Этому жулику Оприке все трын-трава!

Столяр колотил сына и приговаривал:

— Научись, Петря, хоть чему-нибудь! Будь человеком!

У Петри в одно ухо влетало, из другого вылетало. Как-то раз отец силком отвел его к знакомому мастеру на Обор. У того была большая мастерская, он многих обучил ремеслу, многие были ему благодарны. Долго пробыл там Петря? Через неделю оказался он у дверей родного дома. И ревел так, что у отца сердце разрывалось. Матей хотел научить его столярничать — он сам зарабатывал этим на жизнь. Напрасно. Не смог довести дело до конца ни уговорами, ни битьем… Так и остался Петря босяк босяком! Попусту сердились, попусту причитали родители:

— Плохо кончишь! С голоду подохнешь! Никому не нужен будешь!

Как об стену горох!

Учителя пригрозили родителям штрафом, если они не пошлют детей в школу. Те погнали ребят палкой.

Опустела Куцарида.

Ну а Ене? Тоже не зевал. Когда его стригли, выскочил в окошко и был таков! Боясь отца, пробыл в бегах около недели, а в класс так и не пошел. Спиридон крепко вздул его, хотел затащить обратно в школу, но мальчишка привык бродяжничать вместе с Оприкой и Петрей у переезда. Как расстаться с небом, с воробьями, с плавнями?

В канун праздников дети готовились колядовать. Матери снимали с подушек наволочки и делали из них мешочки. Отцы заранее приносили домой литр самогона и вязанку бубликов, купленных на рынке.

Ене удрал со всей ватагой, и маленькому Беге разрешили пойти колядовать. Мать вынула из шкафа старый мешочек и дала сынишке вместе с сорковой[8].

— Не забудь зайти к куме и к свату! Кланяйся им и пожелай доброго здоровья, привет от отца передай!

Мальчонка взял соркову, повесил мешочек на шею и выскочил из дому. Под ногами скрипел снег. Он еще утром договорился, чтоб соседские ребята его ждали. И пошли все гуськом по белой тропинке, протоптанной пешеходами.

На Куцариде колядовали все дети. И Нае, и Петря, и Оприка. Ускоряя шаг, они со страхом проскочили свалку. Одни направились на Гривицу, других потянуло к переезду. Из глубины замерзшей ямы доносился свирепый лай собак.

Коляда начиналась с портного. Зашли и к столяру, и к Стере. В корчме дымно и народу полным-полно. Посетители распевали песни, а по домам их жены замешивали ржаные лепешки. Ребячьи голоса затянули под окнами:

В трактире наступила тишина. Словно сам бог спустился с небес. Рабочие принялись шарить у себя в карманах. Стере пригласил ребятишек войти. Тилика поставил на стол шкалик и протянул Ене пять лей. Трактирщик тоже взял из кассы монету. Лина принесла детям яблок и бубликов. Беге смотрел, что бы стащить. Из кухни донеслись соблазнительные запахи печеного теста, выдержанного вина, меда и инжира. Ребята съели по куску сдобы, которую Лина положила на стол. Вкусно! Им бы еще! Уходя, они затягивали мешочки тесемкой и толкали друг дружку.

На площади темно, ветер вздымает снежную пыль.

У кумы тоже темно. Напрасно перешли они на другую сторону ямы, к железнодорожникам. Обошли депо вдоль подслеповатых домов. Вблизи с грохотом проносились поезда. Сквозь железный обледенелый забор они увидели черные паровозы в белом горячем облаке.

— Глянь-ка, сколько поездов, — сказал самый маленький.

Дети замерзли. Они на ходу жевали бублики. Побежали к свату. Пересекли полотно железной дороги. В доме родичей горели лампы, оттуда доносились веселые голоса гуляющих. Вошли во двор. Хозяйский пес рванулся на цепи, залаял, готовый вцепиться в чужаков. Дверь открыл мужчина в одной рубахе.

— Кто там?

— Я, Беге, сын Спиридона. Мы пришли колядовать.

— Входите, сопляки! — сказал тот, успокаивая пса. — Скорее, не то выморозите комнату…

Стол был накрыт, как положено на праздники. За ним — родственники свата, работяги с женами. Они уже с утра навеселе.

Дети грелись, поглядывая на грязные тарелки с объедками. Потом запели:

Когда ребята кончили петь, хозяйка, жена свата, усадила их за стол. Мужчины вытащили по десять лей, которые Беге принял с благодарностью.

Уходя, сказал «целуем ручки».

Мороз щипал лицо. Они направились на Куцариду. Миновали Гривицу. Окна лавок были освещены голубыми и желтыми электрическими лампочками. Они подошли поближе. В витринах на длинных шнурах висели куклы в зеленых суконных платьях с оторочкой из белой ваты. Рядом сверкала маленькая елочка, вся в снегу из ваты, украшенная стеклянными игрушками.

— Это Дед Мороз со своей елкой, — сказал кто-то.

Остальные глазели молча. Ветер развевал полупустые мешочки, постукивали орехи и сухие бублики. Отойти от витрины решились, когда окончательно замерзли ноги. Зашагали к пустырю. Глаза слезились от холода. Ресницы заиндевели.

Вблизи трактира за ними погнались черные псы Стеро. Чуть не порвали им штаны. Ребята расходились по домам. Возвращался домой и Ене со своей шантрапой. Они подрались с ребятами железнодорожников и отняли у них бублики. Дома еще горел свет. Спиридон уже спал. Детишки жались поближе к печке. Старший пошарил в мешочке у Беге и нашел бублик.

— Где ты был? — спросил он Беге.

— У свата. Там гуляли с музыкой, на столе был индюк и калачи!

— Да? — удивился Ене и съел еще один бублик.

Ему хотелось спать. Беге показал и деньги, свою часть, которую он получил при дележке по дороге домой.

— Это тоже сват дал, а это мы получили у трактирщика…

Мать еще возилась по хозяйству.

— Идите спать, — сказала она. — Уже поздно.

Младший спросил ее:

— Мама, значит, тот старик с бородой из пакли, что приходит к другим детям, всамделишный?

— Кто?

— Дед Мороз, про которого написано в книжке…

Женщина нахмурилась.

— Ребята говорят, если оставить ботинки у порога, утром в них найдешь игрушки…

— Да ты что? Он заходит только к богатым! Чего ему искать у нас? Еще потеряет в грязи сапоги.

Женщина вздохнула. У нее было сухое изможденное лицо. Из комнаты выдуло все тепло. Она устала. Ей так хотелось повалиться на постель рядом с мужем, который уже храпел. Она набросилась на сына:

— Ну, выставь и ты ботинки да ложись спать!

Беге разулся. Около водосточной трубы очистил место от снега и поставил свои разбухшие от сырости обноски. Развязал шнурки, чтобы вошло побольше всякой всячины. Лег спать и перед сном перекрестился.

На Куцариду опустилась глухая морозная ночь. Из ямы веяло ледяным холодом. Собаки сворачивались клубком, забиваясь под крыльцо. Воцарилась тишина.

Во сне Беге ворочался, стараясь получше укрыться. Время от времени он просыпался и прислушивался к тому, что творится на улице. По Гривицкой дороге тянулись повозки, звенели железные колеса по прибитому снегу.

Внизу, в плавнях, громко трещал лед.

Дед Мороз никогда не заходил на эту окраину. Не пришел он и на этот раз. Беге проснулся рано. Отец еще храпел. Скорчившись, у стены спал Ене. Мальчик, затаив дыхание, открыл дверь, взял в руки ботинки… и швырнул их в сторону.

Не пришел тот добрый дед. Мимо пробегала собака и помочилась на них.