Однажды летним утром какой-то тип с реестром под мышкой, вероятно чиновник, весьма прилично одетый, в соломенной шляпе, посетил предместье, обойдя дом за домом всю Куцариду. Он стучал палкой в ворота, собаки заливались лаем, их едва унимали хозяйки.

— На святой храм… — говорил он и мусолил карандаш, готовясь записывать. — Сколько не жалко, пора и вам иметь пастыря и церковь.

Богобоязненные женщины шарили за образами, под матрацами, там, где обычно прятали свои гроши.

— Жизни не стало, — говорила жена Матея. — Может, господь вспомнит и о нас, грешных…

Деньги давали все: жена Гогу, жена Спиридона, их соседки. Чиновник аккуратно всех записывал, совал медяки в карман и шел дальше. Кое-где наткнулся и на мужчин. И получил отпор. Им, уставшим после ночной смены, было не до бога.

— На кой нам церковь? У нас уже есть одна — у господина Стере. Мы там каждый божий день причащаемся.

И загоготали, понимающе переглядываясь. Чиновник нахмурился, закрыл свою книжицу и ушел.

— Вот и катись себе в рай! — насмешливо крикнул ему вслед Танасе.

В полдень чиновник зашел в трактир, чтобы пропустить стопочку цуйки. Он изнемогал от зноя и усталости. В карманах было полно денег.

Рабочие балагурили:

— Пришел-таки в нашу церковь!

К нему подсел сифонщик. Чиновник локтем прижал поплотнее свой реестр.

— Я слышал, власти хотят построить церковь?..

— Хотят.

— Где?

— Здесь, у вас.

Подошли и остальные — Тилика, Спиридон.

— А где именно?

Чиновник вынул исчирканную линиями кальку. Заинтересовался и Стере, он смыслил в чертежах. На бумаге — печати и гербовые марки. Крупным шрифтом сверху выведено: «КВАРТАЛ КУЦАРИДА»; линиями обозначены улицы, яма, дорога на Филантропийскую окраину и все прочее. Посредине белый кружок — место для постройки церкви. Чиновник развернул и другой лист, на котором было тщательно вычерчено строение, и, ткнув в него пальцем, сказал:

— Здесь ступеньки, колонны, тут алтарь, колокольня, два купола! Стоит все это уйму денег…

— Здоровая! — выдохнул кочегар.

— На цельную епархию хватит!..

— А что, разрослась наша трущоба, дай боже!

Записались и они; Стере, как купец, выложил две сотни, остальные — по пятьдесят лей. Чиновник ушел.

— Вот благодать-то будет! — сказал Спиридон, глядя ему вслед. — А то как соберется кто помирать, беги за попом на Гривицу. Пока добежишь — загнется раб божий без причастия. Не услышит его господь бог. А теперь батюшка всегда под рукой будет! Позовешь его, он и отходную прочтет, и ребенка окрестит, и молодых обвенчает…

Но прошел год, а о церкви ни слуху ни духу. Засомневались бабы:

— Построят аль нет?

— Как-же, жди! Надул нас ирод… Некоторые говорили:

— Что уж там, дорогое это дело, церковь! Казны не хватит! А на наши деньги нешто построишь?

Каменщики возмущались:

— Какая церковь, люди добрые? Разве церковь нам нужна? Построили бы лучше больницу, мрут ведь дети от тифа, некому их выхаживать…

Женщины корили их:

— Типун вам на язык, охальники! Не гневите бога!

Прошла зима, и в мае прикатили двадцать повозок с песком и двадцать с кирпичом. К вечеру прибыли со своим инструментом цыгане-мастеровые, нанятые примарией. Веселые и разбитные, они сразу ринулись в трактир. На следующий день сколотили деревянную будку, разобрали свои котомки и расположились в ожидании других строительных материалов. За неделю проложили через площадь широкую дорогу, по которой двинулись грузовики с цементом; привезли и громадные глыбы мрамора, железные балки, горбыль для лесов, опалубку, стекло, известь и кровельное железо. Прибыли четверо инженеров с измерительными приборами, и землекопы стали рыть котлован для фундамента.

Проходя мимо стройки, народ крестился. Формы залили цементом и рядом с ямой стали готовить строительные блоки. Священники в богатых, огнем горящих ризах — во главе низенький толстенький большеглазый поп с ярко-рыжей бородой, в сверкающем облачении, — закопали серебряный крест с восточной стороны фундамента, под будущим алтарем, почитали из священных книг и по очереди приложились к святому Евангелию.

Собрались все жители окраины. Пришло и несколько важных чиновников в черных фраках, примарь, комиссары полиции — избранное общество. Все стояли, склонив головы, слушая маленького попа, и благоговейно крестились.

К зиме церковь была готова.

По мере того как росли стены, рабочие возводили леса. Кирпичи ложились в стройные ряды, инженеры время от времени проверяли уровень поверхности, натягивая между двумя колышками шнур и прикладывая ватерпас. Если кладка была неправильной, пузырек в трубке смещался, тогда ее поправляли.

Сначала работа продвигалась туго. Настал июль, солнце нещадно припекало спины каменщиков. Голые до пояса, они таскали по деревянным сходням цемент и песок, покрикивали на помогавших им жен и детей; с наступлением ночи валились от усталости на кучи песка, до утра спали мертвым сном и, едва всходило солнце, умывались холодной водой, чтоб снова приняться за работу.

У трактирщика дела шли как, нельзя лучше. Часам к десяти утра рабочие посылали детишек за водкой, нарезали помидоры и огурцы, клали в грязные миски, солили и торопливо завтракали. В полдень работу прекращали. Разомлевшие от жары цыганки разжигали костры и варили пустые щи.

К сентябрю оставалось поставить лишь купола. Жители окраины глядели и радовались. Не обманула их примария.

За неделю рабочие выложили и купола, покрыли их жестью, приладили желоба, медные скрепы и сошли с лесов.

И тогда, чтоб облицевать мрамором фасад и отделать церковь снаружи, прибыл мастер-итальянец. Штукатурить собирались только изнутри, на стенах предполагалась роспись из жития святых.

Смазливый парень был этот мастер. Высокий и стройный, смуглый, с горящими глазами. Пел на своем языке, да так хорошо, что даже собаки переставали лаять. С раннего утра забирался он на леса вместе с коричневыми от загара рабочими. В руках держал резец и легкие кисти. Мрамор высекал сам, остальные только помогали. Сначала украсили карнизы, вырезали орнамент над главным входом и вокруг высоких дубовых дверей. Потом выложили бордюр из больших гладких камней с острыми ребрами и на каждом вырезали в рост человека цветок с мраморными лепестками.

Внизу ученики обшивали колонны и своды тонкими пластинками, заливая их гипсовым раствором, да так умело, что швов не заметишь. Вокруг ниш, многоцветных витражей, которые должны были притушить падающий из окна свет, мастер изваял фигуры святых.

Работал он, распевая во весь свой могучий голос, и дочери каменщиков становились все задумчивей. Глубоко вздыхали, стоя у плиты, и то и дело выходили на улицу поглазеть на него. Им еще не доводилось видеть такого красавца. Мастер покорил всю Куцариду. И все три месяца, пока возился с мрамором, каждую ночь спал с какой-нибудь женщиной. Кто знает, как это ему удавалось, только ни разу его не подловили. Он побывал даже в супружеских постелях.

Портной Гогу свою жену упредил. Знал он ее повадки. Подстерег ли, случайно ли застал — неизвестно. Она в окно посылала воздушные поцелуи итальянцу, а Гогу тут как тут. Позволил ей позабавиться, а потом так всыпал, что на стройке слышали. Он молотил ее своими кулачищами по лицу, по спине, топтал ногами. Напрасно кричала и плакала Флорика, он был беспощаден. Соседи пытались вызволить ее, но портной встал в дверях и сказал:

— Не лезьте! Моя жена! Кто переступит порог, убью!

Полдня бил, разукрасил, как икону, — узнать нельзя! Попало за итальянца! Целый месяц пролежала Флорика.

А мастер все пел. В сумерки проходил под окнами местных красоток. К тому времени, как испортилась погода, он закончил работу. Собрал свои инструменты и ушел вместе с помощниками. Но долго еще вздыхали по нему безутешные молодицы…

Снаружи церковь была отделана любо-дорого посмотреть. Примария обнесла ее оградой, высадила деревья, рядом, за высоким забором, поставила поповский дом, богатый — одно загляденье! — с каменным крыльцом.

Весной приехали богомазы, чтоб украсить церковь изнутри. Их было двое: малые с бородками и длинными худыми лицами, тощие, желтые. В рваных, заплатанных одежонках, заляпанные краской, вошли они в церковь — пустую, без полов, с непросохшей штукатуркой и сырыми стенами. Сквозь окна проникали радостные лучи весеннего солнца. Развели краски и полезли на бугристые от цемента леса, подобрали нужные тона и принялись малевать Иисуса, пресвятую богородицу, рай и ад, всех евангельских апостолов и Иуду Искариота, сцены нагорной проповеди, Гефсиманский сад, змия-искусителя, Адама и Еву голыми в райском саду, Понтия Пилата и страшный суд, ангелов, Марию Магдалину, многострадального Иова и великомученика Илью, Николая, Харлампия — словом, всю небесную рать. На самом верху, в голубом облаке, изобразили всевидящее око в черных и зеленых тонах, а над алтарем с восточной стороны — святую троицу. Потолок покрыли множеством белых и красных звезд на фоне темной ночи. На стенах между окнами выписали святых отцов со скипетрами, а также митрополита в митре с посохом в руке.

Красота — да и только! Наконец леса сняли. Помещение пахло масляной и клеевой красками. Прибыл тот же священник, который освящал фундамент. На двух больших грузовиках привезли его имущество. Батюшка поглядел на тщательно убранные, вымытые комнаты и довольно закивал головой. Подрядчик вручил ему ключи, можно было устраиваться на новом месте; жена и дочка с удивлением озирались вокруг.

Народ помогал разгружать вещи. Пришел Спиридон, подоспел и парикмахер. Стере прислал своего подручного. Развязали веревки, внесли все в дом. Кочегар таскал на спине шкафы. Много добра было у его преподобия: тяжелые комоды, зеркала, лампы, кухонная посуда, чугунная печка, тяжелая дубовая кровать и шифоньеры. Матушка повесила на окна занавески, подмела, постелила ковры. Священник поблагодарил за помощь. Бабы судачили у ворот:

— Что это за поп такой? Борода рыжая, как у нечистого! И ростом не вышел! Прямо недомерок какой-то. Мы и не увидим его из-за Евангелия!

Так и прилепилось к нему прозвище — поп Недомерок. И оно вполне ему подходило.

Прежде чем отслужить первую обедню, поп обошел всю окраину, чтобы собрать для церкви серебро, иконы, подсвечники — много не наберешь, приход бедный, населенный нищим людом.

Начал с зажиточных домов.

Трактирщик принял его в горнице, предложил стул. Еще у дверей поцеловал руку. Батюшка в длинной черной рясе, запыленных ботинках молча поглаживал бороду. Устал с дороги. Лина от него не отходила — великая честь для дома, что священник зашел к ним первым. Наконец и она присела в углу.

— Мы теперь соседи, — заговорил Стере, — и заживем в мире и согласии.

— Именно поэтому я и зашел к вам, человеку с понятием. Полагаю, вы покажете пример остальной пастве.

Стере слушал почтительно. Поп умело повел беседу, особо упирая на то, что Иисус Христос осуждал пьянство и прелюбодеяние, а долг священника — удерживать народ, который портится от пьянства; построили здесь храм божий, чтоб напоминать грешникам о кротости агнца божьего. Он же, Стере, спиртным торгует, а значит, грешен весьма. И чтоб смилостивить господа бога, заключил поп, нужно пожертвовать что-нибудь храму, помочь его украсить.

Стере давно все понял, батюшка мог и не стараться. Это вроде негласного налога, подумал он, и все же неплохо время от времени напоминать людям, что живут они на земле только раз и что после смерти их ждет суд всевышнего.

— Хорошо, батюшка, — сказал он, — куплю иконы и облачение для вас.

Поп довольно улыбнулся и похлопал его по плечу.

— Я знал, вы человек толковый.

Затем трактирщик пригласил гостя к столу, чтобы тот не ушел, не откушав у хлебосольных хозяев. Лина наскоро приготовила что могла, принесла кувшинчик старого вина, припасенного мужем для друзей-приятелей. У батюшки развязался язык. Он стал рассказывать о своей молодости. Был Недомерок родом из деревни, учился в школе, женился на богатой. Жена и сделала его человеком. Вытащила из грязи и нищеты. Ходил он несколько раз в Митрополию, к большим людям — и священники не все равны, — получил этот приход; делать нечего, пришлось ехать. Будет служить в новой красивой церкви, и на том спасибо. Но нужно ее убрать, обставить, ведь она почти голая.

— Так что вам не мешало бы пристроить места для себя, — сказал он в заключение. — По воскресеньям, в утреннюю службу, народ видел бы, как вы с семьей внемлете слову божьему, и никто не мог бы занять ваше место, не толкал бы вас, ну и храм бы украсился!

— Пристрою, батюшка, — ответил Стере.

И с удовольствием подумал, что в его родном селе только у самых богатых были отдельные места в церкви.

Часа в четыре они расстались. Трактирщик проводил батюшку до ворот, оберегая от собак. Побывал поп и у других куцаридцев. Говорил им, что церковь здесь бедная, намекал, что нужны иконы, лампады…

Мужчины внимательно слушали. Когда он замолкал, качали головой:

— Эх, батюшка, мы не очень-то захаживаем в храм божий, есть у нас другие святые, которым мы молимся. И потом, каждому свое! Богу — ангелы, а бедным — беды…

Богохульные речи, и священник говорил в ответ:

— Что ж нам теперь, закрыть эту церковь?

— Зачем?

— Как же иначе, подсвечников нет, ковровых дорожек нет, ничего нет…

Мужчины поглаживали небритые щеки и отвечали невпопад:

— Да и у нас много чего нет, а вот живем, не помираем. Что делать-то?

— Приобрести…

— А на какие шиши?

Священник хмурился и делал вид, что уходит.

— Вижу, что в этом доме свил себе гнездо дьявол…

Через несколько недель, однако, он получил медные подсвечники. Стере купил серебряное кадило, крест и стол для алтаря. Ну и, как обещал, расшитое золотом облачение — дотронуться страшно, и две посеребренные иконы в дорогих окладах…

Бедняки старались больше всех, несли в храм все, что могли наскрести. Обманывая мужей, женщины припрятывали копейки и покупали — кто купель, кто чашу для мира, кто дорожку, кто еще что-нибудь.

На освящение храма стеклось много народу, пришли даже с соседних окраин. Церковь всех не вместила. Алтарь был украшен иконами, и свечи бросали красный колеблющийся отсвет на стены, расписанные в темные тона. Пахло ладаном и свежей краской, женщины с любопытством глядели на скамьи из резного дерева с ангелочками по краям. Это были места для Стере и еще двух-трех зажиточных прихожан. На спинке каждого такого сиденья была прибита табличка с фамилией владельца.

Трактирщик надел свой лучший костюм. Лина смиренно уселась подле него. Взяли с собой и ребенка.

Слушая батюшку, трактирщик мысленно прикидывал, во что обошлась эта церковь — стоимость балконов, колонн, позолоченных сводов, где порхали нарисованные херувимы.

Священник важно ходил вокруг алтаря — рост ему не помеха! Держа в руках священное писание, он красивым, густым басом, от которого гудели своды, читал Евангелие от Матфея. В заключение рассказал притчу о сеятеле, пожурил паству за содеянные грехи и пригласил к помазанию миром. Прихожане по очереди подходили к нему, освященной маленькой палочкой он делал на лбу у каждого мазок благовонным маслом, благословляя их, и они, просветленные, шли домой.

Но люди остаются людьми. Спустя какое-то время церковь по воскресеньям стали посещать только старики и женщины.

На страстную неделю приходили к плащанице старухи: Аглая, Мица, Тинка, Ликсандра, Маргиола — всех не упомнишь.

В черных одеждах, как на похороны, в косынках до бровей и со свечой в руке, старухи семенили в церковь, торопливо зыркая по сторонам; они несли поминания, куда были вписаны имена почивших родных, друзей и недругов. С утра не держали во рту маковой росинки — готовились к исповеди и причастию.

По всей округе разносилось благоухание сирени и акации, все дышало весной, и на душе у них было легко и радостно.

Старухи с трудом подымались по каменным ступенькам и заходили в церковь. Им помогали женщины помоложе или дети. Внутри было прохладно, пахло ладаном и цветами. На большом столе перед алтарем лежали букеты голубых и розовых гиацинтов, лиловой сирени и свежие ветки акации. По краям робко выглядывали пучки полевых цветов из ямы — дар бедных прихожанок.

Под высокими сводами гремел хор, позвякивало кадило. Мягкие ковровые дорожки заглушали шаги псаломщика. Он собирал догоревшие свечи и уносил их, сминая воск в кулаке.

Бабы трижды истово крестились, преклоняли колени перед иконами и долго шептали древние молитвы, известные им одним, прикладывались к иконостасу и возвращались в полумрак клироса; старческие слезящиеся глаза их щурились, часто моргали и при свете горящих свечей казались бесцветными.

Бабка Мица сурово наблюдала за своими соседками, смиренно внимавшими голосу священника.

Бабка Кирица, маленькая, плоская, как доска, и совершенно беззубая, мысленно осуждала молодых женщин, спешащих покинуть церковь.

На холодных стенах дрожали отблески свечей, поставленных за упокой души умерших. Сверху глядели святые в зеленых одеждах, похожих на плащи с капюшонами. Старухи не могли оторвать глаз от огненных мечей архангелов. Церковное пение, бормотание молящихся, запах ладана и аромат весны — от всего этого кружилась голова. Слова молитв сливались в невнятный рокот. На бабку Тинку напала неудержимая сонливость. Чувствуя, что засыпает, она поднялась с колен, опираясь на полированный барьер клироса, и, крестясь, положила три земных поклона. В широко раскрытые церковные двери проникал солнечный свет. В его сверкающих лучах танцевали пылинки и видны были лица входящих. Все новые и новые букеты цветов появлялись перед изображением Спасителя. Молодые и старые, большие и малые, грешники и чистые сердцем — все собирались в это предвечернее время в церкви. Люди целовали иконы, лежащие на столе, усыпанном цветами, и проходили под плащаницей к величественному распятию.

Старухи целовали гвозди, вбитые в ноги Иисуса, и выписанные маслом капли крови, сочащиеся из ран.

— Господи, прости меня, грешную, и продли мои дни, — молилась старая Аглая.

Трижды обойдя вокруг стола, на котором лежали иконы, подходили к священнику. Тот ждал их. Они целовали его белую, приятно пахнущую руку и возвращались, унося с собой по букетику гиацинтов.

Бабке Ликсандре нравилась сирень. Крестясь и кланяясь, она брала целую охапку душистых веток.

К вечеру церковь обычно пустела. Изредка заходила какая-нибудь женщина с ребенком на руках и, торопливо крестясь, целовала распятие.

Бабка Кирица недовольно ворчала:

— Гляди, Тинка, кто приходит так поздно?

— Т-с-с! Чтоб не услышал нас батюшка!

— Греховодница…

— Да замолчи, сестрица, мы же в церкви.

Старухи ждали, когда придет их черед исповедаться и причаститься. Исповедовались последними: грехов у них было много. Батюшка по очереди вызывал их в исповедальню, рядом с алтарем. Прочитав несколько страниц из священной книги с медными застежками, он садился на низенький стульчик.

Бабка Маргиола, вдова Миалы, не поднимала глаз. Она стояла на коленях, прижавшись сморщенным лицом к дорогому облачению священника.

— Ну, говори… — торопил ее батюшка. — Постилась?

— Да, батюшка. Соблюдала все строгие посты: рождественский, великий, святых апостолов, успенский, по средам и пятницам, в канун крещения, усекновения главы Иоанна Крестителя…

— А в день вознесения господня?

— Конечно. Крошки в рот не взяла.

— Так.

— И не строгие соблюдаю: благовещения, петровский…

— А хартии?

— И хартии, на святого Сильвестра, на святого Алипия, на святых Анисию и Федору…

— Рыбное ешь?

— Редко, ваше преподобие…

— Ешь почаще, рыбная пища чистая и угодная богу. Потому ее так много. Приходи на благовещение и преображение, отпущу тебе грехи.

— Приду, батюшка…

Батюшка снова читал по книге и снова спрашивал:

— Обычаи не забываешь?

— Что вы, батюшка! Справляю все праздники: масленицу, святую троицу, вознесение, введение во храм пресвятой богородицы, день святого Николая, святого Димитрия, не говоря уж о рождестве и пасхе…

— В воскресенье работаешь, шьешь?

— Даже щепочки с земли не подымаю.

— Черта поминаешь?

— Ох, бывает!

— Чтоб больше не поминала? Отбивай по двадцать поклонов каждую среду и пятницу…

— Слушаюсь, батюшка.

Священник переводил дыхание.

— А имя господа всуе поминаешь?

— Да как это можно? У меня пять икон: одна про потоп, одна без серебряного оклада — святых Димитрия, Кира и Иоанна, одна с раем и адом, одна со святым Ильей и одна с поверженным Вельзевулом, господи, спаси и помилуй!

— Не произноси имени нечистого перед алтарем.

— Не буду.

— Сделаешь еще тридцать поклонов.

— Сделаю, батюшка.

У нее уже заныли колени, и она попыталась изменить позу. Священник накрыл ей голову шелковой, шитой золотом епитрахилью и стал читать из Евангелия.

Маргиола замерла, затаила дыхание, ничего не видя в темноте. Из-под двери тянуло холодом, и она зябла.

Батюшка склонился над ней:

— Скажи мне…

— Все скажу, батюшка.

— Блюдешь себя в чистоте?

— Блюду.

— Моешь ли тело?

— Мою.

— Так для здоровья и делай, господу богу угодна чистота и покорность. Знахарством занимаешься?

Окаменела старуха.

— Как сказать? Плавлю иногда олово для какой-нибудь дуры, заговариваю с уголька, отвожу зло на собак, лечу прострелы…

— На картах гадаешь?

— Гадаю.

— Чтоб не гадала больше и слушала только глас божий. За гадание отобьешь еще двадцать поклонов!

— Отобью, батюшка.

— Сейчас прочту тебе отпущение.

И снова молился, чтоб господь простил ей грехи.

Со страхом слушала бабка Маргиола о наказаниях, уготованных грешникам на том свете, и слезы так и лились у нее из глаз.

Батюшка продолжал выспрашивать:

— Порчи ни на кого не насылала?

— Нет, батюшка.

— И не насылай, прогневишь господа.

— Не буду, батюшка.

— Ртуть не катала?

— Нет, батюшка, нет.

— И не катай, большой это грех.

— Прости меня, господи!

— Чревоугодничаешь?

— Бывает, батюшка.

— Не смей больше! Блюди себя в чистоте, не поддавайся лукавому и молись на ночь. Подаешь неимущим?

— В поминальную субботу раздаю милостыню за упокой души моего мужа.

— Так. Одежду его раздарила?

— Раздала нищим, батюшка.

— Поминки справляла?

— Справляла.

— Хорошо. Ступай!

Бабка Маргиола подымалась, потирала коленки, целовала попу десницу, крестилась и пятилась к двери.

Под звон колоколов старухи выходили из церкви, торжественно спускаясь по ступеням. Души их были чисты, как белая бумага. Взволнованные и просветленные, глядели они на ясное весеннее небо. Глубоко вдыхали свежий воздух и чихали.

— Видишь, простудилась, — говорила бабка Тинка.

— Сквозит в церкви, — добавляла бабка Кирица.

— О чем это вы? — спрашивала глуховатая Ликсандра.

— Сквозит в церкви.

— Ага, сквозит…

— А жену Цулука видели? — ядовито спрашивала Аглая.

— Видели.

— Вся извертелась.

— Как та змея…

— Совесть нечиста…

— Разоделась, что попугай, и зыркает по сторонам.

— Заткнитесь, старые балаболки, что вас разобрало? Так говорить — сатану тешить. Тьфу, опять помянула нечистого!

— А сама только что исповедовалась!..

— Что вы говорите?

— Что там говорить? Снова помянули нечистого.

— Почему сатану тешить? Ведь это Цулукиха такая, а не я.

— Потому тешить. Нельзя его имя поминать.

— А дурак муж считает ее святой! Э-хе-хе, в мое время разве такие были мужья, не дай бог, если какой заподозрит свою жену! Мой хватал меня за косы и крутил, и вертел, ни дна ему, ни покрышки!

— Ну а ты, Маргиола?

— Что она говорит? Что говорит?

— Говорит, черт бы побрал этих потаскух, чего им только неймется? Ох, опять черта помянула!

— Чего им неймется, вы не знаете, чего?

— А жена портного, что, лучше? Ну и лупит он ее, господи прости, чтоб ему повылазило. Бьет и тогда, когда у нее и в мыслях ничего нет.

— Замолчи, Тинка, замолчи, не черни людей. Сама знаешь, злая ты на язык!

— Побожусь, что она и в церковь не ходит. Такие вспоминают бога, только когда их припечет!

— Что она говорит?

— Ох, опять «что говорит», совсем ты оглохла, Ликсандра! Заткнись.

Бабка Ликсандра в недоумении останавливалась посреди дороги и пожимала плечами:

— Кого заткнуть?

— Оставь ты ее, она уже из ума выжила…

— Да ты на себя посмотри. Сама как сморчок!

— Кирица, не замай! Не то прокляну! Ничего после от меня не получишь!

— Да что с вами, господи прости, словно вы на исповеди и не были? Глупы вы, старые…

— Ты не слышала, что она сказала, Аглая?

— Поганый у нее язык!

— Что она говорит, что говорит?

— Поганый, говорит…

— И то правда.

— Ты тоже скажешь…

Над перебранкой старух простирался благодатный весенний вечер.