Что за тело у Дидины! А губы — пунцовые, сладострастные, созданные для поцелуев! Параскив увидел ее совершенно неожиданно, когда вся шайка отправилась к ней веселиться. Открыв двери, вор в изумлении замер на пороге. Женщина повернулась к нему лицом, и при свете лампы он смог рассмотреть ее всю — высокую, статную, с густыми волосами, собранными на затылке в тяжелый узел.

— Это новичок, — сказал Бозонча, освобождая место для музыкантов, которых они привезли с собой.

— Его зовут Параскив, — добавил Георге.

Цыганка улыбнулась, и парень увидел ее белые, крепкие, как у кобылы, зубы. Она поправила непокорную прядь волос, и ее острые груди натянули шелк капота.

Параскив оглядел низкую комнатушку, сплошь в ворованных коврах, кровать под дорогим мягким покрывалом, голубые фарфоровые лампы на никелированных подставках.

Музыканты сняли засаленные шапки и уселись в сторонке. Бозонча откупорил бутылки и пригласил всех к столу. Цыганка принесла на подносе двух жареных индюков. Оака ловко разрезал их на куски.

Параскив не сводил глаз с Дидины. Она расставляла тарелки, прихлебывала дорогое вино и, посмеиваясь, переглядывалась с Хозяином. Что за взгляд был у нее! Георге заметил волнение Параскива. Под утро, когда языки у воров стали заплетаться и Нику Шкура совсем обмяк, Георге вытащил Параскива за дверь, на завалинку.

Была ясная ночь. Над ними шелестела листва вьюнка, ползущего по стенам невысокого дома. Вдали мелькали бледные огоньки бухарестских окраин.

— Нравится? — спросил старик.

— Что нравится? — прикинулся дурачком парень.

— Дидина?

Тот ничего не ответил. Из дома доносился голос певца:

Старик достал сигарету и закурил. На миг пламя осветило его лицо.

— Окрутила она его. Тряпкой из-за нее стал. Убивает людей, режет своих, а ее пальцем не тронет. Так втюрился, что дальше некуда… Крадет, чтоб ее одаривать. А она, чертова баба, в лес смотрит. Чует неладное Бозонча, слепой от ярости, ищет ее полюбовников, хочет поймать и утопить в крови, но никак ему это не удается! Нежданно сваливается ей на голову ночью, лишь бы поймать. Пропадет наш Хозяин из-за Дидины…

Георге жадно затянулся. Параскив молчал.

— А вообще мужик он что надо! Заводной только вот малость. Ты уж не замай его, не показывай, что люба тебе Дидина… Ты еще молод, жаль, сорвешься! Бозонча покладистый, Дидину только не трожь.

Изнутри доносились ленивые звуки аккордеона. Все молчали.

Вино уже подействовало на Георге. Он чуток раскис, даже голос у него изменился. На откровенность его потянуло:

— Когда подумаешь, что раньше она крутила любовь с Санду Счастливчиком…

— С кем?

— С Санду. Он вытащил ее совсем девчонкой из борделя в Круче де Пятра, там у нее был сутенер… Счастливчик в ту ночь подколол двух полицейских. Как сейчас помню, я ему кричу: «Не дрейфь, Санду!» — а он знай кромсает. Страшная была резня. Собралось несколько патрулей. Полиция устроила облаву. Нашел же он время красть эту Дидину!.. Оака держал наготове такси, а я стоял на стреме. Черт его знает, как мы тогда выкрутились… — Голос его дрожал. Он сплюнул догоревший окурок. — И мне она понравилась… Да и кому не понравится? Такая пташка — редкость. Пожил, значит, с ней Санду, а тут Хозяин глаз на нее положил. В два счета увел из-под носа у Счастливчика. Хотел было тот пырнуть Хозяина, сошлись они, попетушились, измордовались. Санду же и угодил на больничную койку. Месяца два провалялся, шутка сказать… Потом куда податься? Вернулся к Хозяину. Теперь вздыхает, молчит. Я думаю, забыть ее не может. Дидина жарит его на медленном огне! А и не взглянет. Баба-то идет за тем, кто посильней. Это я тебе говорю — мотай на ус.

Они хотели вернуться в дом, но услышали скрип калитки. Кто-то вошел во двор. Георге узнал его. Это был Тити Арипэ, двоюродный брат цыганки.

— Накрыл я вас, голубки! — сказал Тити, подымаясь по деревянным ступеням. — Сердце подсказало, что здесь вы!..

Он был под хмельком, в самый раз, чтобы начать хорошую гулянку. Покосился на Параскива, которого еще не знал. Параскив равнодушно встретил его взгляд.

Тити был в рединготе и широких брюках из дорогого сукна. В руке вертел тросточку с металлическим набалдашником. Человек средних лет, но еще верткий, с легкой молодцеватой походкой.

— Разрешите представиться, — сказал он, протягивая парню руку, — я Тити Арипэ, пью и лобызаю!

Так он всем говорил. Параскив пожал его вялую влажную руку. Не успел он двинуться с места, как тот уже исчез в доме. Оставшись вдвоем с Георге, Параскив спросил:

— А это что за фрукт?

Старик пробормотал что-то невнятное. Потом его прорвало:

— Дармоед, вот он кто. Говорят, родственник Дидины, но я не удивился бы, если б узнал, что он филер или…

Он испуганно умолк и оглянулся вокруг. Не услышал бы Бозонча, а то несдобровать.

— Хоть он и потрепанный, а бабы по нем сохнут…

Георге явно терпеть его не мог и при случае с великим удовольствием свернул бы ему шею.

— Темный он человек…

И правда темный. Одни говорили, что он налетчик, другие — что сводник, но никто толком не знал, где он бывал и с кем связан… Галантный, расфуфыренный, костюм сидел на нем как влитой, чистенький, отутюженный, туфли со скрипом, в руках тросточка. Весной, как барышня, повязывал на шею шарф — белый шелковый, сильно надушенный. Всегда был гладко выбрит, щеки что попка младенца. А зубы — одно золото, от его улыбки трепетали цыганки. Перстни массивные, филигранной работы из чистого золота, на которые можно купить целый квартал. Знал он господские песни, поговаривали, что крутит с барыньками. Молодился, хоть виски уже тронула седина.

Войдя в дом, Параскив увидел, что, кашляя, Тити вынимает тонкий платок и прикладывает его к губам.

Бозонча давно бы укокошил этого франта, хотя бы за то, что тот носит штиблеты из воловьей кожи с шитым рантом и высокими задниками. Но чем-то этот тип ему нравился. Тем ли, что знал и умел рассказывать разные разности, тем ли, что его опекала Дидина. Они выпивали, целовались, как родные братья. Пусть только кто-нибудь тронет Тити Арипэ! Пусть попробует!.. Хозяин в клочья разорвет такого смельчака.

Было у Арипэ пристрастие — носить цветок в петлице, и того, кто интересовался, откуда у него такая причуда, он обзывал идиотом. Старый кобель строил глазки всем бабам подряд и норовил ущипнуть их за грудь. Мужья сердито смотрели ему вслед. А ему — плевать. Какая приглянется, тут же остановит.

— Целую ручки! — говорил он, снимая шляпу. Ведь он носил и шляпу!

Если женщина, боясь сплетен, пыталась отвернуться, он удерживал ее взглядом. У него были серо-голубые, горящие, как у волка, глаза.

— Я Тити Арипэ, пью и лобызаю! — приговаривал он. Для женщин он был слаще меда. Много шумных историй с ним приключалось, многих красоток он умыкал, хоть романы пиши! Когда пить было не на что, он закладывал костюм и горланил:

— Что я имел и что потерял? Родился голым, на пиджак сам зарабатывал!

Георге прямо воротило от его вида, чтоб он подох, падло гадючье.

Когда они вошли в дом, Тити напевал на ухо Бозонче:

У него был бабий голос, сиплый от табака и вина. Лампы под фарфоровыми абажурами освещали заставленный стол. На полу валялись пустые бутылки. Захмелевший Оака взгромоздился на стул и, расчувствовавшись, молол:

— Плюньте мне в глаза, братцы, но она мне нравится, пусть она цыганка, кому какое дело? У графинь по утрам и то грязные ногти. Не морочьте мне голову! Сердце, оно все чует, все терпит…

Воры ржали, подталкивая друг друга:

— Хлебнула кошка валерьянки!

Певец подсел к Хозяину и затянул:

Бозонча грыз стакан. Музыка горячила:

Воры ревели белугой, уставясь в стаканы. Цыганка бросила взгляд через стол на Параскива. Парень что надо, стройный и ловкий. Широкий лоб, живые глаза. Мягкие каштановые волосы на косой пробор. С недоброй усмешкой он легонько потирал руки.

Параскив встретил ее взгляд и залпом осушил стакан.

Цыгане устали, но не сдавались. Они запели похабную песню, и воры быстро развеселились.

Хозяин посадил Дидину на колени, откупорил еще бутылку. Оака пошел вприсядку. Он связал ботинки шнурками и повесил их себе на шею. Танцевал в носках вокруг стола, подмигивая Санду, а тот хлопал в такт музыке:

— Гоп! Гоп! Гоп!

Светало, вся округа была еще погружена в сон, и лишь в доме Дидины горел свет.

У бандитов было легко на душе, будто судьба сулила им большую удачу…

Разошлись только на третий день. Параскив жадно глядел на Дидину: взять бы да повалить ее! Баба тоже не терялась. Дерзко смотрела ему в глаза, словно подначивая. «Попытай, если сдюжишь!» Цыганке понравился его рот, красный, как маков цвет. Она поняла, что Параскиву неймется. И потому закрутила бедрами — почуяла, что приворожила его.

В последнюю ночь, перед тем как Хозяину схорониться от полиции в деревню, Георге, улучив момент, подозвал Параскива, с которым оставался в доме:

— Айда во двор, постережем Хозяина, пусть пока позабавится со своей…

Они вышли и сели на низкую завалинку. Мутный рассвет повис над городом. По всей окраине дым из труб подымался столбом в небо. На Мандравеле изредка хрипло тявкали собаки, словно рвались хлопушки.

Параскив закручинился. Старик вынул из-под полы бутылку.

— На, парень. Хлебни винца, полегчает…

Тот смотрел отсутствующим взглядом и молчал.

— Что с тобой?

Параскив молчал.

— Все еще не унялся?

Из дома доносился перестук Дидининых каблуков. Она плясала для Хозяина.

— Веселый сегодня Бозонча, и не зря… — добавил старик.

Параскива бесила быстрая музыка и топот ног Дидины. Раздался низкий, сильный голос цыганки. Бозонча хлопал в ладоши в такт танцу.

— Слышь?.. Слышь?.. — дразнил Георге Параскива.

Параскив потерял голову. Схватил бутылку и стал жадно пить. От вина тепло быстро разлилось по всему телу. Во дворе расхаживали два петуха. Они хлопали крыльями, оставляя на песке длинные тонкие следы, копошились в навозе, подымали столб пыли и кукарекали. В доме наконец погас свет.

Наступила тишина.

Внезапно послышался стон цыганки. У Параскива замерло сердце.

— Тс-с! — сказал Георге.

Стон повторился. Это был глубокий, сладостный вздох. Он проникал сквозь тонкие стены.

Старик почувствовал — ногти парня вонзились ему в руку. Параскива трясло. Дидина волнующим голосом повторяла имя Бозончи. Георге взглянул на молодого вора и увидел, что его лицо ожесточилось.

Старик встряхнул парня:

— Слышь, как воркует?

Дикая ненависть охватила Параскива. Ему хотелось вскочить, разбить кулаками стекла, схватить эту бабу за горло…

Небо побледнело. Подул ветер. У Параскива занемели руки. В доме было тихо. Параскив представлял себе лицо Дидины, ее ровные зубы, плотоядный рот и жесткие волосы, горделиво перекинутые через плечо, — в вихре танца она распускала узел. Кто знает, когда он еще ее увидит?

Утром, когда они уезжали, цыганка заговорщически ему подмигнула. Коляска быстро укатила, и Параскив долго смотрел на проселочную дорогу вслед лошадям.

— Надоела тебе хорошая жизнь, жеребчик! — сказал Георге.

Параскив вытащил сигарету и закурил. Они остались вдвоем в доме цыганки до следующего утра. В комнатах еще пахло женской плотью и духами. На одном из стульев висело зеленое платье, и, глядя на него, молодой вор понял, что хочет получить и эту женщину, и власть ее хозяина…