Стере широко распахнул дверь — дело шло к весне. Тепло, едва ощутимое, уже проникало в землю. На Куцариде прорезалась зеленая щетинка. От мусора, слежавшегося под снегом, шел пряный дух прелой листвы. Черная жирная земля набирала сил. Трактирщик взглянул на свои яблони. У каждого деревца он врыл по крепкому пасынку из акации и лыком привязал к молодому нежному стволу. Лениво, расслабленно позевывая, к его ногам льнули собаки. На Стере напало странное оцепенение. Он слушал клокотание в водосточных трубах: жестяные пасти выплевывали во двор грязную жижу — остатки талого снега. Смотрел, как медленно бледнела синева неба. Серо-белые тучи плыли к городу и застревали в проводах, висевших над домами, которые отсюда казались трактирщику игрушечными.

Со стороны Тарапан тянулись повозки, доверху груженные досками. Лошади с забрызганными черной грязью животами, несмотря на понукания возчиков, еле тащились. Прав был Григоре. Неспроста несколько дней назад в трактир заходил чиновник из примарии: он принес какие-то списки, чиркал что-то, сидя за столиком, и на вопрос трактирщика ответил, что вскоре у того будут соседи.

Стере прошелся по двору — собаки от него ни на шаг. Увидев, что привезли доски, весело присвистнул. Значит, приедут новоселы, станет больше доходов. Спускалась легкая вечерняя прохлада. Пустые повозки, громыхая колесами, удалялись по направлению к Гривице. Загорелись костры. Это приставили цыган сторожить штабеля досок. Веселые огни загорелись и на свалке — вернулись мусорщики. Глухо доносились звуки их голосов. При свете лампы Григоре раздавал им лопаты и метлы. Трактирщик подумал о том, что вот и зима уж позади. Многое он успел. Теперь у него был дом, как у людей, красивый, каменный, на солидном фундаменте. Стере становился зажиточным.

Он отворил ворота. Отсюда, с улицы, сквозь запотевшие окна видны были головы посетителей, металась тень Лины. Он направился вдоль забора к обрыву. Хотел там, наверху, вдохнуть запахи весенней ночи. Расстегнул ворот рубахи, ветерок прохладной струей освежил грудь. Ноги вязли в жирной грязи, он с трудом вытягивал ботинки, но продолжал идти, сторонясь падающего от костров света.

Кольнула тоска по родному дому, по покойным родителям, по деревне, откуда уехал он на чужбину лет двадцать назад. Март кончался, медленно таял снег, возбужденно кукарекали петухи.

Он заспешил обратно. Посетители ушли. Лина подметала черные, протертые керосином полы. Он запер за собой дверь и сказал:

— Оставь все и иди спать… Я сам закрою лавку.

Лина услышала, как он навешивал ставни, и открыла окно. Она тоже ощутила дыхание подкрадывающегося апреля, неторопливо и задумчиво стала раздеваться.

Окраину разделили на две части. Землемеры нарезали участки, забили колышки. Народ принялся за работу.

Первым прибыл Матей, детина с редкими волосами и темными, изъеденными зубами. Он ходил в оставшейся со времен войны крашеной суконной куртке, которую носил, когда еще жил в Молдове. В ней он валялся в тифу, но бог был милостив и не дал ему подохнуть. Сразу было видно, что он бедняк. Никто не знает, как ему удалось накопить денег на покупку участка. Он сам возвел свое жилище. Жена, испуганно косясь на соседей, собирала на склонах ямы навоз, смешивала его с глиной и водой и лепила на тонкие дощатые стенки, которые муж скреплял балками. Так и соорудили они крытые толем комнатушки, которые жена покрасила голубой краской.

Потянулись на Куцариду и другие железнодорожники: стрелочник Кирика, кочегар Спиридон, Илья. У них было больше детей, чем вещей. В телегах, на которых они привезли свое барахло, поместилось бы еще много чего. Пустырь стал кишеть ребятишками. Стере глядел на новоселов с цементных ступенек своего заведения. Молчаливые, с темными, изможденными лицами и красными от недосыпания глазами, они покрикивали на жен, измеряли шагами приобретенные участки и досадливо сплевывали. За несколько дней они построили себе халупы с подслеповатыми окнами, привязали к столбикам собак и стали именоваться хозяевами. Трактирщик видел их только по вечерам, когда они возвращались с работы, заходили к нему, заказывали по маленькой, молча сидели, потягивая цуйку. Друг друга не замечали, можно было подумать, что и не знакомы. Их одежда блестела от угольной пыли, распространяя запах дыма и гари. Поношенные шапки прикрывали всклокоченные чубы. Поблагодарив, они ставили на стол пустые стопки и, как по молчаливому уговору, один за другим уходили.

Потом на Куцариду свалились двое олтян-перекупщиков, которые хотели во что-нибудь вложить свои деньги. Они купили участки и протянули огороды по направлению к Тарапанам, где почва была получше. Приблизительно в это же время Стере узнал от Григоре, что полоску земли, примыкающую к свалке, купил некий Бика Жумате, владелец пекарни на Гривице. Стере удивился, но скоро раскусил замысел Бики. За несколько месяцев на твердом склоне ямы выросли, как грибы, лачуги старьевщиц, которые собирали бутылки, склянки и тряпки для фабрик. Им-то и пришлось платить владельцу пекарни за аренду, и трактирщик пожалел, что не догадался сам купить по дешевке этот участок.

Пестрый народ были пришельцы. Одним из соседей трактирщика стал Кристаке Куцу, трамвайщик, бывалый человек, который гулял и на свадьбе Стере. В молодости это был озорник и заводила. Он прибыл на Куцариду с женой и детьми, сварганил хатенку из того, что попало под руку, и с трудом перебивался. Был он вдобавок ко всему калека — на прошлой войне ему оторвало ногу.

Постепенно магала обретала свое лицо. Под колесами повозок погибла трава, дорога стала наезженной. По одну ее сторону тянулась бескрайняя пустошь, по другую — огромная яма. Апрельские дожди уже прошли и тропинки просохли; везде копошился народ. Поселился здесь и кое-кто из рабочих. Одни сэкономили, другие заняли под процент. Чиновник из примарии все чаще наведывался в эти края.

— Густо повалил народ! — говорил трактирщику Григоре. — Густо.

— Прет вовсю! — соглашался Стере.

Совсем иначе себя чувствуешь, когда слева и справа от тебя крыши. Прав был его старый хозяин: пригород растет, раздается вширь. Недавно государство подняло цены на участки, и это очень пришлось по душе трактирщику. «Ну что, разве плохое место? — спрашивал он себя. — Есть у тебя дела, садись на конку в Тарапанах, поезжай куда надо и до полудня успеешь обернуться!» Он чувствовал себя тут хозяином. Да и как иначе? Кругом одни горемыки, он глядел на них с состраданием. На стрелочника больно было смотреть — запавшие глаза, сухой натужный кашель, видно, легкие как решето. Кирика жил в жалком деревянном сараюшке, который продували все ветры. Вечером возвращался, сгорбившись от усталости, и пытался взбодрить себя рюмочкой водки. У него была жена, а детишек — не перечесть, все желтые и худющие, с впалой грудью. Он приносил им несколько яблок в маленьком самодельном чемоданчике. Показывая их трактирщику, смущенно улыбался:

— Вот, соседушка, для жеребят!

Яблоки были сморщенные, зеленые, их зимой держали в соломе, чтоб дотянуть до нового урожая. Кирика недоедал, чтоб купить их. Много не пил. Здоровался, просил стопочку. Как любовно смотрел он на эту цуйку! Тянул медленно, смакуя. Ему нравился ее острый, чистый запах. Выпив, пересчитывал мелочишку, складывал столбиком на столе и просил еще. Стере качал головой. Если бы все клиенты были такими, как Кирика, его дело полетело бы ко всем чертям. Такая голь, дальше некуда. Трактирщик иногда говорил жене: «Любо-дорого, когда распахиваешь двери тем, кто при деньгах! Перекупщики — народ щедрый, денег уйма, от них и другим перепадает. А от этого какой прок?» Но выгнать его из заведения рука не поднималась. Кирика чувствовал презрительное к себе отношение, и если в первое время и пытался завязать разговор, то теперь совсем онемел. Кашлял в своем уголке, затем, слегка захмелев, уходил домой. Ему хотелось бы посидеть еще немного в трактире, послушать, что говорят вокруг, но никто не обращал на него внимания. С некоторых пор он сторонился даже своих: Спиридона и Матея. Втягивая голову в плечи и не оглядываясь, Кирика пересекал площадь. В его комнатушке тускло горела замасленная лампа. Еще издали был слышен кашель детей. Днем жена распахивала настежь окна и двери. Солнце нагревало стены, свежий воздух проникал в комнату, но все равно дышать было нечем, тесно жили. С завистью поглядывали они на дом трактирщика. Вот бы им такой! Кирика пытался понять, что заставило этого купца поселиться здесь, на окраине города. Ни он, ни Матей понятия не имели, на какие деньги Стере выстроил свои каменные палаты. Но со временем, когда они пообжились, женщины заставили Лину разговориться — ведь из Стере словечка не вытянешь! Многое они узнали и от рабочих и от мусорщиков. И пошли толки — на чужой роток не накинешь платок! Все отзывались о Стере со злобой и ненавистью. «Неплохой у него расчет», — думал Кирика. Чтоб забыться, люди тратят деньги на водку. У них нет другого выхода. В пять утра вставай, умывайся на улице у колонки, глотай что-нибудь наспех, и все! На работу! Проходили Куцариду, встречались с другими железнодорожниками с соседней магалы, здоровались, шли вместе дальше. Кирика чаще всего шел вместе с Матеем. К Гривице уже была проложена новая дорога. Путь до работы стал короче, но не настолько, чтобы они успевали окончательно проснуться. В конце Торговой улицы, пустынной в этот ранний час, расставались. Один шел в ремонтные мастерские, снимал свой табельный жетон, здоровался в проходной со сторожем и натягивал на себя спецовку. Другой двигался в столярную мастерскую, где ремонтировались старые вагонные скамейки. День проходил быстро, в четыре выл гудок, заканчивалась смена, и они отправлялись домой. К этому времени Гривица принимала совсем другой вид. Проносились повозки, толпились приехавшие за покупками люди. Кирика и Матей незаметно добирались до своих трущоб. Дорога вела мимо заведения Стере. Они видели сверкающую на солнце жестяную вывеску и столы, вынесенные на улицу по случаю ясной погоды. К концу дня двор трактирщика заполняли старьевщицы и мусорщики. Нельзя же пройти мимо и не поздороваться!

В трактир стали захаживать и оборотистые молочники из Болинтина. Никто не знал, что влекло их сюда: то ли запах цуйки, то ли какое знакомство. Они приезжали в высоких фургонах, забитых бидонами с молоком, спрыгивали на ходу, привязывали своих тяжеловозов к забору и, громко переговариваясь, входили в трактир. Крепкие мужики, сразу видна хозяйская закваска; у них были прямые, как по линейке вычерченные, брови и плотоядные мясистые губы. Хотя зима и прошла, они все еще ходили в меховых шапках из густой длинношерстной мерлушки. Одежду носили странную. Кафтаны из грубого сукна, под ними телогрейки из белой овчины, на ногах — сапоги. Ступали тяжело, твердо. Денег у них была уйма. Стере сразу это смекнул. Они пили залпом, раскатисто смеялись, кидали деньги на стойку и уезжали в город продавать молоко и масло. Под козлами везли бочонки с брынзой и сметаной. Когда приезжали с женами, привозили и сбитые сливки для барынь. Трактирщик провожал их до двери, смотрел на гладких лошадей, на сверкающую упряжь и заискивающе спрашивал, заедут ли еще. Они наведывались раз в неделю. Проселочная дорога вела к железнодорожному переезду, и они сокращали путь, проезжая мимо ямы, через пустошь. Со временем трактирщик запомнил их по именам. Они были выписаны на голубых досках фургонов: Кристу Сурчел, Николае Апопий, Буланча, Ненишор. Над фамилиями маляр искусно вывел: «Владелец». Молочники жили богато, в деревне у них были дома, пахотная земля, скот. Каждая корова давала литров двадцать молока в день, не меньше. Молоко возили в Бухарест, ведь до него было рукой подать. Если они выезжали из дому часа в три ночи, то к полудню попадали на торговый тракт. Заправившись цуйкой, мчались во весь опор по Гривице, усердно погоняя лошадей, и останавливались у особняков богачей; продавали там молоко и полученные деньги прятали в широкие кожаные пояса, а вечером с пустыми бидонами были уже на полпути к дому. По субботам, распродав свой товар, нагружали фургоны отрезами материи для жен или любовниц. Швыряли тысячами. Всегда веселые, они набивались в трактир и перешучивались со Стере. Кристу, самый жуликоватый из них, подмигивал заплывшими глазками, чесал за ухом, в мочку которого была продета серебряная серьга, и говорил:

— Ну, как дела? Идут?

— Живем помаленьку… — уклончиво отвечал Стере.

— Между нами говоря, кому подработать, как не молочникам, попам да трактирщикам, мы же наживаемся на водичке… — И весело ржал.

Чтоб доставить им удовольствие, трактирщик тоже смеялся. Рад был, что оказался на их пути. Деньги набегали, деньги шли к деньгам…

За несколько месяцев ландшафт изменился. Рядом с Филантропийской окраиной выросла новая трущоба. А у городской черты, возле прудов, строились здания побогаче. И селился там совсем другой народ. Домовладельцы — люди солидные, с большими деньгами. У них были собственные машины, много прислуги. Между каменными заборами, сплошь увитыми розами, они проложили мощеные дорожки, по обочинам высадили молоденькие липы. Просторно поставили двухэтажные дома с балконами, основательные и нарядные, стены выкрасили в мягкие тона, и они засияли на солнце; деревья в тенистых дворах заботливо подстригли. На аллеях, посыпанных гравием, бегали громадные серые собаки с длинными, как у аистов, ногами. Сразу у каменных ступенек дома начинался газон, а в олеандровых зарослях скрывались беседки или зеленые скамейки. На окнах висели дорогие прозрачные занавеси со шнурами и бахромой.

Тарапаны оставались посредине, на открытом месте, разграничивая эти две территории, нарезанные землемерами примарии. В конце длинной мощеной улицы расположились рынок и деревянные лавчонки. Здесь другие торговцы пытали свое счастье на новом доходном месте. Оживленный гомон торга слышался издалека. Конка жалобно скрипела на железных рельсах; когда лошади чего-нибудь пугались, она останавливалась; сразу собиралась толпа зевак — пойдет она дальше или не пойдет? Грузовики с кирпичом, громыхая, тряслись по ухабистой мостовой. Над улицей плыли клубы пыли. Цыгане сгружали песок и известь. Каменщики трудились с ранней весны до самого ноября. Между Гривицей и широким шоссе, ведущим в северную часть города, по обширному пустырю прокладывались новые улицы. Куцарида росла вширь. Новые дома — одни хорошие, другие возведенные наспех, впритык друг к другу — заполняли все пространство. Пустошь разделили на квадраты и на перекрестках установили колонки. Население быстро прибывало. Стере задавал себе вопрос: откуда у людей берутся деньги? Это было время рискованных сделок, и никто никого не щадил. Заимодавцы драли шкуру с должников, богатели.

Многие наживались за счет бедняков.

Женщины запасали впрок кукурузную муку и картофель; молва твердила, что грянет революция.

Прошел слух, что на Куцариде участки дешевле, все туда и ринулись. У самого спуска в яму пристроились железнодорожники, рабочие, каменщики и мусорщики.

Прибился сюда и Тилика, невесть откуда взявшийся нищий брадобрей. Худой, в чем только душа держится, принес он с собой мешочек с инструментами и бумажку от примарии, где значилось, что за землю уплачено полностью. А земля — вытянутый участочек с каменистой почвой, замусоренный жестянками.

Вновь прибывший сначала зашел к Стере, побеседовал со Спиридоном и Ильей, рассказал им, кто он, и люди пришли ему на выручку. Все нуждались в парикмахере, потому что заросли, как медведи. Надавали ему советов да и материалами подсобили — кто доску дал, кто камень, десяток гвоздей, лист железа… Трактирщик ссудил под проценты небольшую сумму. Словом, помогли ему встать на ноги.

Тилика выстроил нечто вроде сарая с маленькими окнами и смело принялся за дело. Работы было хоть отбавляй! Приходили мусорщики, каменщики, железнодорожники. А Тилика к тому же был остер на язык, наговаривал сорок бочек арестантов. Он брил загрубевшие щеки клиентов и наводил им красоту к праздникам; жители магалы посылали к нему и детишек, чтоб он укоротил их непокорные вихры. Так ему удалось расплатиться с долгами. Завел он себе щегла в клетке, разукрашенной лентами и бумажными цветами, приобрел старое, потрескавшееся зеркало и набор ножниц. Водочку он тоже любил — мелочь, которую ему давали на чай, не залеживалась в его карманах.

Как-то весной приблудился сюда и Гогу — портной. Вскоре и у него появились клиенты. Брал он недорого. Его жена умела шить платья. Она была такая толстуха, что с трудом пролезала в дверь, а уж высокая — на голову выше всех здешних баб. Звали ее Флорикой; муж души в ней не чаял. По воскресеньям они ходили гулять на Гривицу и возвращались лишь поздно вечером. А на следующий день снова садились за работу — он за иголку, она за швейную машинку, — строчить ситцевые юбки женам железнодорожников.

Вдоль большой дороги, которая вела на Филантропийскую окраину, закладывали фундаменты каменщики. Они держались всегда вместе. Трудились на одной и той же стройке, зарабатывали неплохо.

Самым дошлым из них был Гюла, который и вел переговоры с подрядчиком. Тот давал им заказы повыгоднее. С ним они работали и на строительстве господских домов, и в Вакарешти, в Мандравеле, в Трей Скауне.

Они женаты были на любвеобильных цыганках, наплодивших им уйму детей. Весной и летом каменщиков дома не бывало. С первым весенним солнцем они уходили и возвращались, только когда выпадал снег. Зимой же шатались по кабакам, ведь делать-то было нечего! Лупили жен и дрались из-за какой-нибудь потаскушки, а вообще были людьми покладистыми.

С ними водили компанию и несколько воров, из тех, что жили в яме, но в своем районе не крали, промышляя в богатых кварталах. Там таскали они дорогое белье, сбывали его по дешевке, прятались от полиции. Никто не знал, где они ночуют. Скрывались у любовниц, проедая и пропивая краденое.

Конечно, тут все знали друг друга. Всего-то на Куцариде было сотни две жителей. Отстраивались и мусорщики. Большей частью они селились поближе к Григоре. Друг с другом ладили, хибарки у них были низенькие, слепленные из навоза с глиной, но они ко всему привыкли. Только Танасе жил немного лучше: дом у него был чистый, стены всегда побелены — за порядком следила бойкая, работящая жена. Он тоже часто бывал у Стере. И говорил о трактирщике:

— Этот может нас купить со всеми потрохами!

Тем, кто не знал, с чего начинал трактирщик, мусорщики рассказывали, как однажды вечером он появился на свалочной площадке, как выстроил свою будочку, как ему помог их старшой. А теперь его не узнать, нажил себе жирный загривок.

Новички слушали, держа в руках рюмки с водкой. Удивлялся Тилика, изумлялся Гогу, а рассказчик все говорил и говорил. Откуда им было знать, какую он закатил свадьбу? Какой была его невеста Лина, как ходила Аглая, жена старшого, чтоб помирить его с тестем, когда они поссорились из-за денег, как он обирал мусорщиков, назначал высокие проценты, как покупал бочку за бочкой, как расширял свое заведение.

Хваткий мужик! Взял подручным одного паренька, сына родственника из деревни, нищего сироту. Обул его, одел. Вообще держал себя настоящим хозяином! Ходил в кожаном переднике, торговал бойко, набивал мошну. Иногда уезжал из дому по делам. То в Драгошаны, то в Бузэу, покупал там водку, вино, продавал, часть вырученных денег откладывал.

Бывали и неприятности, приходилось угощать инспекторов. Люди заметили, что он сильно изменился: чем больше имел, тем больше жадничал.

И Лина зря денег не тратила, во всем себе отказывала. Вот разве что Аглае подсобляла тайком, да и как иначе! И то старалась давать не деньги, а водку. Трактирщик смотрел на это сквозь пальцы, что поделаешь… У женщин всегда свои секреты.

Сотенные скапливались в его железной кассе, и он собирался поставить дело на широкую ногу. Пристроил комнатушку для подручного и спуску ему не давал, чтобы приучить к делу. Иногда, когда винные пары туманили ему голову, он вспоминал время своего ученичества у господина Василиу. Он не забыл ни пощечин, ни тумаков, но ведь они и «сделали его человеком»!

Ему нравилось рассказывать о том, как отец привез его из деревни, как отдал в услужение к хозяину. Господин Василиу держал большой трактир при въезде в Липсканы на площади Святого Георгия. Посетители валом валили! Люди все щедрые, широкой души. На деньги не скупились. В первый же день хозяин постриг его и заставил вымыться. В то время ему было двенадцать лет и он едва умел читать и считать. Попав в город прямо от коровьего хвоста, он испугался того, что увидел в Бухаресте. Когда они вышли из грязного вагона, в котором приехали из Олтении, отец сказал:

— Будь благоразумным, об остальном позаботится бог! Слушай хозяина и исполняй все, что прикажет. Людей здесь много, народ все разный. Поэтому слушай только хозяина, только ему подчиняйся! Его слово свято! Понял?

Мальчик посмотрел на шумную толпу, на высокий перрон, на паровозы, окутанные дымом и паром. Вышли они на привокзальную площадь, увидели высокие здания, залитые солнцем, и остолбенели.

Давно это было!.. А что он знал до хозяина? Пас овец и волов, иногда на пасху его брали в Рымник на ярмарку, и все!

Легко попасть в услужение к хозяину, трудно выдюжить. Несколько раз он порывался убежать. Тяжело работать с пяти утра до поздней ночи. Столько лет спустя он еще помнил запах синего, стираного, пропахшего щелоком халата с заплатами на локтях.

Так началась его жизнь в городе. За время работы у хозяина перевидал он много учеников. Некоторые не выдерживали, уходили через месяц-другой. А ему как быть? Куда идти? Он был запродан хозяину. Стере подметал заведение, таскал бочонки с пивом, чистил картошку на кухне, чего только не делал. Хорошо, что сумел притерпеться.

Ему и раньше жилось нелегко. У господина Панделе Василиу он научился не жалеть ни себя, ни других. Питался объедками с тарелок гостей и не роптал. Ночью спал в длинной низкой комнате, сырой и темной, рядом с кухарками и судомойками; привык ко всему, был неприхотлив.

Раз в году приезжал отец, целовал сына в макушку и спрашивал хозяина, послушен ли Стере. Господину Василиу не на что было жаловаться. Изредка он давал мальчишке тумаков — без этого нельзя. Если Стере не справлялся, получал по заслугам.

Время летело быстро. Началась война. Но доходы заведения не снижались. Хозяин расширил свое предприятие, торговля разрасталась. Когда немцы расположились в Бухаресте, хозяин завел темные делишки с их офицерами. Покупал и продавал краденую картошку. Но не пойман — не вор.

После ухода войск у господина Василиу были неприятности, но он выкрутился. Ученики знали, что денег у него уйма. Многие из них, проработав долгие годы в услужении, открыли собственное дело и кое-чего достигли. Заходили к нему, благодарили. Без помощи хозяина им еще долго пришлось бы ходить в учениках.

Стал подыматься и Стере. Залезал в постель к кухарке и попивал тайком хозяйскую цуйку. В день рождения хозяина наверху, в темных комнатах, собирались все, кто у него раньше работал. Ведь это он вывел их в люди. Приходили в гости вместе с женами, приносили подарки. Стере присматривался. Начал копить деньги. У него уже пробились усики. По воскресеньям гулял в парке Чишмиджиу, приударял за служанками.

Когда он уходил от хозяина, тот сказал ему:

— Приспичит — дорогу ко мне знаешь!

Нужда возникла раньше, чем он думал. После свадьбы он выстроил новое заведение и израсходовался. Нужно было еще тысяч десять лей, чтоб прочно стать на ноги. С тестем они не ладили, и у него Стере просить не хотел. Куда идти, как не к бывшему хозяину?

Трактирщик сел на конку и поехал в Липсканы. Два года не бывал он в этих краях. Осмотрел места, где прошла его молодость. Вывески были все те же. Ветер раскачивал их. Показалось, что только вчера ушел он от хозяина. Купцы, как и прежде, тянули покупателей за рукав, громко расхваливали свой товар. И люди покупали что нужно и не нужно: шерсть, чугунные печки, кадки, мотки ниток, соломку для плетения, ленты, веревки, паркет, дорожки и цветастые ковры. Издали увидел он стеклянную вывеску, на которой большими белыми буквами было выведено:

ПАНДЕЛЕ ВАСИЛИУ,

Трансильванская кухня. Гратар

В заведении было, как всегда, полным-полно народу. Здесь за стаканом водки делались большие дела, заключались сделки. Приходили все липсканские воротилы и спекулянты. Стере знал каждого по имени, но были среди них и новые. Несколько лет назад он таскал завсегдатаям напитки на дом, для жен или любовниц. Какие чаевые они отваливали! Жили с размахом, любили поесть и погулять. От них и пошли заработки господина Василиу.

Стере остановился в дверях, оглядел полки с бутылками и услышал знакомый запах пива и жареного мяса. У прилавка прислуживали двое половых, коротко остриженных, в голубых передниках, какие и он носил когда-то. Постаревшая и располневшая хозяйка сидела в стеклянной будочке на высоком деревянном стуле, откуда ей было видно все заведение. Он пробрался к ней сквозь толпу клиентов, и она узнала его. Поцеловал ей руку, спросил про хозяина.

— Он что-то приболел, пройди к нему наверх, — ответила она, отсчитывая кому-то сдачу.

Ей некогда было болтать. Официанты приносили счета, выкладывали деньги на прилавок, и она штемпелевала чеки, торопливо пересчитывала бумажки, поплевывая на кончики пальцев, быстро проверяла сдачу и небрежно сбрасывала мелочь в длинную жестяную коробку. Она не удосужилась даже спросить, как он поживает.

Стере поднялся по старым цементным ступенькам, миновал темный коридор, постучал в дверь, слабый голос откликнулся: «Войдите», и Стере вошел. Ничего не изменилось. Тот же голубой трафарет на высоких стенах, правда выцветший и облезлый, те же ставни и посредине комнаты низкий стол, заваленный бумагами. Горела электрическая лампа на высокой фарфоровой ножке, распространяя тусклый свет. Затхлый воздух, полумрак. Хозяин курил. Тоненькая струйка дыма тянулась к потолку.

На рассыпанных по столу бумагах покоилась маленькая, белая, как у женщины, рука, вся в сверкающих перстнях. Господин Василиу что-то подсчитывал. Стере различил в полутьме его осунувшееся продолговатое лицо, серебристую седину на висках и мятый, старый, до блеска заношенный пиджак.

— Это ты? — спросил он, оторвав глаза от бумаги.

У Стере учащенно забилось сердце. В груди шевельнулся прежний, годами въедавшийся в душу страх. Давно забытые пощечины и тычки, оживший в памяти властный голос хозяина вызвали и прежнюю робость. Панделе протянул ему через стол тонкую руку. Из поблекших глаз ушла былая живость. Казалось, он плохо различает даже близкие предметы.

— Это я, хозяин, низкий вам поклон!

— Садись вон там, в кресло.

Стере сел.

— Ну, говори, каким ветром тебя занесло?

И снова вставил сигарету в мундштук, закурил — пахнуло ароматным табаком. Стере не знал, как начать. Он рассказал, чего достиг за это время. Хозяин слушал спокойно, пускал клубы дыма. Когда Стере кончил, долгое время глядел отсутствующим взором и молчал. Стере ждал в смущении. После длинной паузы Панделе вяло сказал:

— Насколько я понял, ты построил и дом…

— Да, каменный дом — в передней части трактир, потом спальня, кладовки, все необходимое, и денег ушло пропасть.

— Состояние нажить нелегко…

И усмехнулся, поглаживая тонкие брови.

— Я продал все вино, — продолжал Стере, — всадил в стройку приданое жены. И не рассчитал… — Он на минуту умолк, чтобы посмотреть, понял ли его бывший хозяин. Тот, видно, думал о другом. И Стере продолжал: — Теперь, когда заведение расширилось, нужен и большой капитал. Имел бы я тысяч десять, продержался бы.

Панделе крутил в руках мундштук. Не откликался.

— Зашел вот к вам посмотреть, что поделываете. Хозяйка сказала, что вы приболели… Я думал спросить у вас совета…

Панделе тихо присвистнул. Стере сидел как на угольях. Даст хозяин денег или не даст, если сказать прямо, за чем пришел? Раздался медленный бой настенных часов. Хозяин закурил еще одну сигарету и сказал:

— Что же ты хочешь? Дом построил, заведение расширил… Эге, ты, видно, решил размахнуться…

— Как получится… Я-то…

— Ну что ж, недурно…

Стере с завистью думал, что у него никогда не будет столько средств, чтоб поднять такое заведение, как у хозяина, держать столько прислуги, созывать гостей, пить с ними дорогие вина…

— Возьмешься умеючи, далеко пойдешь! — добавил Панделе.

Одолжит или нет, кто его знает? Хозяину все досталось легко, он был потомственный купец. Приумножил наследство благодаря своей хватке, сколотил хорошее состояние. А он, Стере? Укладывать кирпич на готовый фундамент — это одно, а начинать с нуля — совсем другое. Может быть, его дети, если поможет всевышний…

Господин Василиу пустил дым носом, сухо и коротко кашлянул и поправил повязанный вокруг шеи белый шелковый платок. Губы его растянулись в неопределенной усмешке. Сразу понял, чего добивается Стере, но ждал, чтоб тот его попросил.

— Ну?

Трактирщик вздохнул и сказал напрямик:

— Мне нужны десять тысяч лей…

Наступило молчание. Тикали часы. За окном шелестели деревья, царапая ветками стекло.

— Солидная сумма. Не знаю даже, есть ли у меня столько денег в кассе.

Стере похолодел.

— …во всяком случае, посмотрим…

Стере ожил.

— Я тебя знаю, доверяю тебе, но деньги — это такая штука: отдал — и нет их!

— Хозяин, помогите мне, сами знаете, я был вам верным слугой, не выходил из вашей воли и никогда вас не забуду… Жаль трактира и выгодного дела…

— Понимаю.

У хозяина подрагивали руки, казавшиеся прозрачными при свете лампы. Он помолчал, пожевал в раздумье губами. А когда поднял глаза, в них сверкнула лукавая искорка.

— Так-то оно так, но есть и закавыка… — Он оборвал фразу, словно устал. — Я даю деньги в рост. С тебя много не возьму, все-таки ты был моим человеком, но и без процентов нельзя. Если в такие времена, как сейчас, купец дает кому-нибудь десять тысяч, эти деньги как бы пропавшие. Составим вексель, ты подпишешь, и я сейчас их тебе отсчитаю. С другим я бы не решился, без поручителя не дал бы и одного лея.

— Господин Василиу, я дам вам закладную на дом…

— Не надо.

Он встал, сунул ноги в войлочные шлепанцы и открыл вделанный в стену сейф. Дважды пересчитал деньги, повернувшись спиной к гостю, и, когда подошел к столу, сказал:

— Учись у меня. Не шути с деньгами. Есть у тебя тысяча — добейся, чтоб стало две! Сей для урожая! Проценты — святое дело. Твои деньги — это твои дети. Они должны расти…

Он стряхнул пепел и, прежде чем вручить Стере банкноты, еще раз пересчитал их и сказал:

— Вообще я беру двадцать процентов. С тебя я столько не возьму. Десять процентов, идет? Деньги вернешь ровно через год. Как тебе будет удобно: по сотне, по тысяче, все ли сразу, но окончательный расчет точно в срок. Не уплатишь, взыщу! Ты меня знаешь. Большая рыба проглатывает маленькую. За мной адвокаты, судьи, пеняй тогда на себя!

Новенькие купюры приятно пахли типографской краской. Стере испугался. Он никогда еще не подписывал векселей и знал, что долги — дело серьезное, в особенности когда имеешь дело с такими людьми, как Панделе. Занимать деньги легко, а откладывать лей за леем, чтоб вернуть, трудно.

Все же он протянул руку, взял пачку и пересчитал. Было девять тысяч. Почему девять?

— Проценты я удерживаю сразу, — сказал хозяин. — Таков порядок. Подписывай!

И положил перед ним вексель, который собственноручно заполнил крупными буквами: имя, адрес, сумму цифрами и прописью и срок погашения.

— Ну, слава богу!

— На бога надейся, парень, да сам не плошай. Работай локтями, не будь ротозеем.

Затем стал расспрашивать, сколько Стере зарабатывает, какие у него покупатели. Внимательно выслушал и в конце сказал:

— Знаешь, Стере, там можно дела делать! Значит, на Куцариде растет магала?

— Да.

— Это же хлеб для купца! Ну, а из продуктов ты что-нибудь продаешь? Колониальные товары, сладости? Ты знаешь, как это поставлено у нас! Бакалея…

— Эх, об этом я тоже думал, но…

— Что но?

— Как знать?.. Получится ли? Вообще-то я себе сказал: надо сбить полки, сделать вывеску, и покупатель пойдет. Разве я не понимаю, у вас же учился…

— Так-так…

— Реклама — душа торговли!

— Очень ты только угрюм! Стань бойчей, болтай с посетителями, выпей с ними стаканчик-другой, жалко тебе, что ли? Они же заплатят! Клиент хвалит — ты поддакивай! Он ругает — ругай и ты! Не перечь! Твой клиент — твой бог! Ты попробуй намекни: «Соседушка, а что, если я завезу сахарку для детишек, печенья, муки, крупы, пастрамы — ну, все, что требуется человеку в доме? Соли, кислоты для борща, чтобы женке твоей далеко не бегать?» Любая мелочь приносит копейку! Послушай, что скажет народ, а затем и вложи капитал в эту чепуховину и плюнешь мне в лицо, если к тебе не потекут денежки!

— Знаю, хозяин, знаю…

— Раз знаешь, чего ж не зовешь маляра, чтоб написал на дверях: «Хорошо, Чисто. Дешево!»? Заведи весы, взвешивай честно, ведь все следят за этим! А на цене проведи — ее-то они не знают! Ты получаешь сахар по десять лей — продавай по четырнадцать. Вот тебе и четыре лея на кило! Очень просто. Скажешь, маловато? Ничего, четыре да четыре — восемь и еще восемь — шестнадцать. Незаметно, а к концу недели, смотришь, набежали две-три сотни… Возвращаешь свои леи да еще и прибыль имеешь. С напитками, конечно, другое дело…

Он оживился, заговорил быстро, увлеченно. Это был его конек. Секрет в том, чтоб не сидеть сложа руки. Стере мотал на ус. Хозяин продолжал:

— Деньги — чертовы дети! Если не умеешь с ними обращаться, они все равно как мертвые! А заставь их бегать, и, глядишь, сами растут, тянут за собой сотенки! Заруби это себе на носу. Ты мне по нраву. И пусть тысячи не спят у тебя в кассе. Это их губит! Деньги если не работают — ржавеют! Зашибил сегодня сотню — не клади ее под подушку, завтра же беги на базар, купи что-нибудь, тащи в лавку. Снова продавай, снова покупай! Товар никогда не портится, если умеешь с ним ладить. Трактир — как мельница, мелет день и ночь, и тебе всегда что-нибудь да перепадает. На одном прогадаешь — на другом заработаешь. Только чтоб деньги не обленились.

Стере слушал, не перебивая. Наконец Панделе устал. Еще закурил сигарету и умолк. Трактирщик отважился вставить:

— Хозяин, народ вокруг меня бедный, не очень-то разойдешься. Хатенок понастроили бог знает из чего.

По тонким губам Панделе скользнула улыбка.

— Ну и что из того, что бедняки? Разве они не умываются, не едят? Где покупают муку, мыло? Если не у тебя, так у другого. Поистратились? Не беда! Давай в долг. Ты же у меня учился! Долг — что нарыв, чем дольше запустил, тем сильней вырос. Жалованье получают? Заведи книжку. Отпустишь в долг сегодня, завтра, пусть берут. А ты записывай! В день получки предъяви счет: столько-то, мол, и столько-то! Будьте добры платить. Иначе кредит закрыт; а когда человек начал брать в долг, ничто его не отвадит! Подсчет же знаешь, как делается! Лишняя палочка — из шести стало шестнадцать! Ты что думаешь, на твоем месте они поступали бы по-другому? Втянутся, а будет порядочек, не придется тебе ходить за ними и требовать уплаты. Сами придут. Вот так!

Поболтали около часу, и Стере ушел. Ярко светило солнце. Он посмотрел на дома в центре города, выкрашенные в разные тона, увенчанные каменными цветами. То тут, то там возвышались новые многоэтажные здания, Бухарест — весь в строительных лесах, и Стере знал, как много дорогих вещей в каждом доме, мысленно поднимался по тайным лестницам, бесшумно открывал двери. За старинными фасадами, потемневшими, иссеченными ветрами и дождями, скрывались комнаты, устланные дорогими коврами, с бархатными занавесями и шторами самых причудливых рисунков. Там обитали красивые женщины, там держали породистых собак, там мужчины прожигали жизнь и сорили деньгами. Все это волновало его и вызывало дикую жажду жизни.

На следующий день он пошел в примарию. Высокое серое, с угрюмыми окнами здание у моста, на другом берегу Дымбовицы, было видно издалека. По широким лестницам сновали люди. Их было множество. Он вошел в длинный холодный коридор и затерялся в сутолоке. Путал лестницы и двери, хотя бывал здесь не раз. Толпа швыряла его то в одну, то в другую сторону. Он схватил за руку какого-то курьера и, сунув в жадную ладонь бумажку, спросил, где бы он мог получить разрешение на торговлю бакалейными товарами. Он понимал, что не такое уж это важное дело. Но ему был знаком только отдел, ведающий торговлей спиртными напитками. Других он не знал. Его гоняли из комнаты в комнату, и он совсем отупел от шума и толкотни. Помещения, куда он входил, были забиты стеллажами с документами и папками, а мутный и затхлый воздух пропитан запахом скверного табака и лежалой бумаги. Над обшарпанными некрашеными столами горели желтые электрические лампочки. Дневной свет казался от этого еще бледнее. В некоторых комнатах Стере задерживался дольше. У чиновников были озабоченные лица, большие очки, привязанные к ушам тесемками, и сатиновые нарукавники. Казалось, все эти люди заняты запутанными и неразрешимыми делами. Они сухо покашливали, изредка взглядывали на него, но ничего не спрашивали, продолжая шелестеть пожелтевшими бумажками. Трактирщик решил, что отвлечь их можно только с помощью «барашка в бумажке», и терпеливо продолжал смотреть в распахнутые окна, на зеленые стены противоположного здания, заросшего плющом. Глухо, словно из-под воды, доносился городской шум. Двери хлопали, входили какие-то люди, здоровались за руку с чиновниками и, о чем-то договорившись, уходили.

Приближалось обеденное время, а он все стоял и стоял у порога. Чиновники вытащили пакетики с едой и принялись жадно жевать, устало глядя в окно. Затем закурили сигареты; беседуя о чем-то своем, смеялись. Ему тоже захотелось есть. От долгого стояния заныли ноги. В конце концов он подошел к одному из заваленных бумагами столов. «Под лежачий камень вода не течет!» — сказал он себе.

— Извините за беспокойство, — обратился он к человеку в очках, — мне хотелось бы получить разрешение…

Сидевший за столом записал еще что-то в бухгалтерскую книгу, поднял глаза и пробормотал:

— Какое разрешение?

— Я торговец и продаю только напитки, но хотел бы открыть и бакалейную торговлю, если мне разрешат, конечно.

Чиновник быстро оценил его взглядом и привстал:

— Почему бы и нет? Можно, можно!..

— Неужели так просто?

— Да, только если я за это возьмусь! Позвольте представиться: Ионеску, архивариус… И когда вам нужно?

— Как можно скорее…

Архивариус потер руки, запачканные чернилами, и усмехнулся:

— Ну что ж, помочь можно, только нужно «пошевелить мозгами»…

И сделал красноречивый жест костлявыми пальцами.

— Конечно. Как же иначе, лишь бы поскорей!

И из-за такой чепухи он потерял целое утро! Разве он не знал, что каждый хочет жить? Он это знал прекрасно…

— Хорошо, тогда пишите заявление, я вам продиктую, и оставьте его у меня. Все будет сделано, все!..

Стере поспешно написал заявление, зашел еще раз через недельку, и разрешение было у него в руках.

Он принялся за дело. Позвал Матея, про которого Лина сказала, что он столярничает. Спросил, не хочет ли тот заработать. Как не хотеть?.. Сторговались. Дни стали длиннее, и после работы Матей принимался мастерить у Стере. У Матея был дома и подходящий инструмент — рубанок, пила. Стере привез доски, и за неделю Матей изготовил ему стеллажи. А заработанные Матеем деньги вернулись в кассу трактирщика. Мастер пропил их в компании Кирики и Спиридона. Потом трактирщик поехал за товаром, накупил муки, колбасы, сахара, мыла, пивных дрожжей, сальных свечей и прочей мелочи и заказал новую вывеску: «Колониальные и бакалейные товары». Повесил ее на стене так, чтоб была видна издалека.

Когда об этом узнали соседи — рабочие, мусорщики и каменщики, — пошли разговоры. Жиреет купец! Но женщины вскоре зачастили в лавку, покупали сначала только муку и сахар. А перед пасхой полки опустели.

Стере нанял телегу и съездил за товаром. Лине понравилось держать в лавке разную разность, продавать, развешивать, записывать и отсчитывать. Скоро же она приноровилась! Интересное дело — торговля. Лина словно пьянела от сладкого звона монет, которые собирались в столбики на новом жестяном прилавке. Иногда она забывалась, запускала руку в кучу медяков и наслаждалась их звоном. Пока покупатели разговаривали, она ловко складывала монеты в столбики и затем опрокидывала, чтобы послушать, как они бренчат. Ей легче стало нацеживать цуйку в стопки, разливать вино по бутылкам. Посетители открывали двери, над которыми Стере приладил колокольчик. Невнятный гул голосов, то громких, то тихих, словно убаюкивал Лину. Пестрая толпа завсегдатаев делалась тем оживленнее, чем больше было выпито. Водка отдавала сладким ароматом спелой сливы; запах, похожий на старые духи, смешивался с крепким и резким табачным дымом, который заволакивал лампы и стеллажи. Звон стаканов, запах пролитого на буковые столы вина — все это почему-то вызывало у Лины приятное головокружение. Когда в трактир заходил муж, она оставляла его за стойкой, а сама принимала заказы от подвыпивших клиентов.

— Еще литр! — кричал какой-нибудь рабочий, весь черный от угольной пыли.

Она вставляла воронку в горлышко графина, наклоняла над ним тяжелую оплетенную бутыль, наполняла сосуд доверху и ставила бутыль на место, на полку. Мужчины посматривали на Лину. Но никто не осмеливался сказать ей лишнего слова. Ловили на себе внимательный взгляд трактирщика и теряли дар речи.

Дни проходили быстро. Вечером Лина зажигала лампы. Стере приобрел несколько штук. Их широкие и высокие фитили давали мягкий свет.

— Добрый вечер! — обменивались приветствиями посетители и продолжали пить.

Ее муж знал свое дело: в заведении не переводился народ. Часто приходили новые посетители, которых, расхваливая водку, приманивали завсегдатаи. В трактир вели все пути. Даже железнодорожники из Гривицы делали крюк, чтоб зайти к Стере. Где же еще прополоскать глотку рабочему человеку? А мусорщики, разгрузив с десяток машин, прихватывали шоферов, спешили в трактир и оставляли там свои денежки. Старьевщицы, и то научились пить по глоточку. Стоило им захмелеть, и завсегдатаи вытаскивали их за длинные юбки на улицу.

Горемычный народ! Заработки маленькие, детишек куча, как их прокормишь? Стере не мелочился, ничем не брезговал. Поил в кредит, ставил им в счет. Иногда вмешивалась Лина:

— Зачем ты даешь им в долг, Стере?

— Не будь дурой! Они все равно придут ко мне. Выпивка — что лекарство: лечишься — пьешь, вылечишься — еще хочется! К тому же я путаю: пьет пять стопок — пишу шесть. Разве все упомнишь? А когда приносит деньги, я говорю: «С тебя столько-то!» И он платит, ему и невдомек. Как говорил мой хозяин, дай бог ему здоровья: «Пусть другие шляются по гулянкам — ты копи деньги и жди своего часа, а босяков и без тебя хватает».

Он теперь уж не казался жене хмурым и некрасивым. Многое они пережили вместе. Когда построили дом, между ними были нелады. Стере не хотел вписывать ее в свидетельство о владении. Они даже поссорились. Это случилось в тот день, когда пришли подрядчики с планами — два хорошо одетых толстяка с золотыми зубами. Под мышками портфели, набитые бумагами. На пухлых пальцах дорогие перстни с красными камнями. Они пошарили в ворохе бумаг и вытащили чертежи, испещренные линиями и цифрами. Один из них показывал Стере и тестю, который был при этом:

— Вот здесь лавка, здесь жилой дом, сараи, сортир забор…

Лине понравились шуршащие бумаги. Муж спросил:

— Ну как, нравится? Вот какой у нас будет дом!

Она взглянула еще раз на замысловатые линии чертежа, и слова Стере вызвали у нее румянец удовольствия. Подрядчики громко подсчитывали:

— Добавь сюда гвозди, жесть, доски…

Рошиоара подошел к Лине:

— А тебя он вписал в документы?

— Не знаю, он сам хлопотал, — ответила она в замешательстве.

К вечеру в доме остались только свои. Пришла и мать. Тесть приступил к делу прямо:

— Послушай, зятек, я забыл тебя спросить: ты вписал Лину в документы на домик?

Наступило неловкое молчание.

— В документы? — удивился трактирщик.

Ему это и в голову не приходило. Он нахмурился. Как, ему не верят?

— Земля-то под домом общая?

— Общая.

— Тогда чего же? Разве я буду жить в доме один?

— Упаси бог!

— Так в чем же дело?

Тесть не знал, что сказать.

— Знаешь, зятек, человек ты хороший, но не мешало бы, чтоб и Лина была в документах…

— Ну, документы… Разве кто-нибудь собирается сбегать? Кто выгонит мою жену из нашего дома?

— Нет, конечно, нет, но, знаешь, как-то лучше…

— Я человек серьезный! — отрезал Стере, закипая.

Оба уперлись. У тестя потемнело в глазах. Он понял, куда клонит Стере. И начал издалека, чтоб не злить его:

— Послушай, зятек…

— Ну?

— Налей-ка по стаканчику вина.

Тот налил. Лина с матерью словно воды в рот набрали. Затем трактирщик заявил, что с сотворения мира имущество семьи записывается на имя мужа. Не женское это дело — документы. И его отец, и все деревенские родственники так поступали: приданое жены входит в имущество мужа. Один он хозяин. И у него святая обязанность: содержать жену и детей. Если тесть сомневается, пусть скажет.

— Ведь для кого я бьюсь? — продолжал он. — Для семьи. Мне по душе ваша дочка, и я вкалываю, чтоб нам жилось лучше. Вы дали нам деньги в приданое, сами видите, что я с ними делаю. Сбежал я?

— Нет.

— Лина моя по закону?

— По закону.

— Чего же вы еще хотите? Вот каменный трактир, дом, железная крыша, сараи, забор. Я расширяю двор, и, даст бог, исполнится все, чего желаю нам обоим. Если строю дом я, то кто будет им владеть? Я и она!

— Дай вам бог здоровья!

— И вам тоже! Чего еще надо?

Тесть смутился, но от своего не отступал.

— Эх, Стерикэ, — сказал он. — Эх, парень, она же моя дочь, и я не хочу, чтоб случилась беда и она осталась на улице, ведь денежки-то, Стерикэ, не крадены, трудом заработаны. Этими вот руками…

— И зла на свете много, — вмешалась теща.

В конце концов Стере ответил полусогласием:

— Хорошо, папаша, я еще подумаю и, коли надо, впишу и ее в документы, но давай говорить по-мужски: ты дал приданое — я строю дом! Жена моя и дом мой! Спросим и Лину. Захочет она, чтоб я ее вписывал, — впишу! Ее приданое. Я ей зла не желаю. Потому и взял в жены, чтоб хорошо устроиться, чтоб люди не смеялись над нами! Я купец, цену деньгам знаю! Не бросаюсь ими. Ты дал мне сколько мог, но, думаешь, мне хватило? Сами видели, сколько с меня запросили за материалы, сколько за работу.

— Видели.

— А землемерам, а за разрешение, а бумаги… Никаких денег не хватит! Я залез в долги, но не отступлюсь, я построю дом, чтоб всем было видно, кто первый пришел сюда, на Куцариду. Мой старый хозяин говорил: «Хватай побольше, но для себя не скупись! Трать с открытой душой!»

— Ну, мы пошли, — заключил Марин Рошиоара. — Посоветуйся еще с Линой и, если она скажет, внеси ее в бумаги, хотя бы для моего спокойствия.

Стере стоял на своем:

— Ладно, но подумайте сами, опять волокита, опять деньги на гербовые марки, на взятки, кому это нужно? А?

— Ничего, этим займется отец! — сказала теща. Она задержалась, чтоб попытаться повлиять на Лину. Целый час ей вдалбливала: пусть не будет дурой, пусть не уступает мужу, она ведь не знает людей, вдруг трактирщик ее бросит, и она останется с носом; и пусть стоит на своем, чтоб он внес ее в бумаги, ведь что написано пером, не вырубить топором!

Но Лина с головой ушла в жизнь и заботы мужа. Она слышала, как он встает среди ночи и обходит дом. Спал чутко, как пес. Сторожил свое добро. Со двора доносились голоса каменщиков, которые никак не могли угомониться. Ее охватывала необыкновенная гордость. Когда закладывали фундамент, муж протянул ей две серебряные монетки, чтоб она их положила по обычаю под первый камень. Стены росли на глазах, и она поняла, что с этой поры ей не так дороги родители, как этот сильный и суровый человек.

Но все же по подсказке матери она спросила мужа:

— Что ты сделал с документами? Записал меня?

Сначала он зло промолчал, потом коротко бросил:

— И ты туда же?

С тех пор она больше не решалась спрашивать. Какое-то время он казался ей чужим и враждебным. Через недельку под вечер, когда оба сидели за столом, он кротко упрекнул ее:

— Слышь-ка, жена, почему ты лезешь в мои дела? Ведь я научился одному: не слушать советы женщин. Что тебе вбила в голову мать? Внести тебя в бумаги? Я не отказываюсь, давай внесем. Но какая тебе от этого польза? Разве ты не моя жена? Разве мы не вместе владеем домом? Разве я не твой муж? Скажи!

— Конечно.

— Так в чем же дело? Почему ты не даешь мне делать так, как лучше?

Он ее уговорил, и Лина успокоилась. Что ей волноваться? Сама же мать ее учила: вышла замуж — смирись, мужу перечить нельзя…

Тесть приходил еще несколько раз, ничего не спрашивал, помогал чем мог и, только когда на крыше укрепили ветку ивы, осмелился снова завести разговор о документах. Цыганки украсили стропила зеленью и приладили бумажный флажок, который бился на ветру. Плотники сняли шапки и перекрестились. Стере позвал попа отслужить молебен. Батюшка полез на деревянные леса, окропил стены святой водой, освятил постройку и почитал что-то из своих книг. Закусили все за одним столом с рабочими. Трактирщик угостил вином каменщиков, сам пьянея от радости. Но как только рабочие ушли, у него вспыхнула ссора с тестем. Тесть был настойчив.

— Выправил документы? — спросил он, сверля зятя взглядом.

— Чего нам спорить, спросите свою дочь…

Лина молчала. Старик набросился на нее:

— Ты что, не хочешь, чтобы он тебя вписал?

Испугавшись, она заплакала.

— Говори! Ну, говори же! — дергала ее мать за рукав. Не будь при этом соседей, Григоре с Аглаей, мужчины бы до ножей дошли.

— Вор! — крикнул Марин Рошиоара. — Ты украл приданое моей дочери! Ничего, я тебе покажу! Найду на тебя управу!

Он побагровел и ринулся на зятя с кулаками. И тому кровь ударила в голову. Аглая кинулась между ними и заголосила:

— Как вам не стыдно! Драться теперь, да нас засмеют!

Тесть хотел забрать дочь домой. Чуть не волоком тянул ее за собой. Она вырвалась и убежала. Нечего ей было делать у родителей. Отец избил бы ее до полусмерти.

Тесть и теща ушли поздно, ссорясь между собой. Вслед им лаяли собаки.

— Закон тебя проучит! — с улицы кричал старик. — Я подам на тебя в суд, ворюга! Или подожгу дом!

— Ничего, помиритесь! — успокаивала его Аглая. — Он тебе зла не желает.

— Я не помирюсь, пока он не внесет Лину в бумаги!

Лине казалось, что прав муж, в особенности когда она думала, как много они уже нажили. И он нравился ей все больше.

Тесть не сдавался, затеял тяжбу. Стере посылал к нему Аглаю, чтобы урезонить, но тот и слушать не хотел. Каждый из них нанял адвоката, вражда разгоралась. Несколько месяцев они не встречались. В конце концов их помирила все та же сладкоречивая Аглая. На рождество Стере устроил большой пир, созвал соседей, и тесть с тещей уселись во главе стола.

Сначала, когда Лина только перебралась к Стере, ей приходилось туго, она себя чувствовала чужой и не знала, как подластиться к мужу, угрюмому, неразговорчивому. В мечтах еще возвращалась к своей первой девичьей любви. Она слышала от матери, что вскоре после ее свадьбы Николае забрали в армию. И иногда, вспоминая о нем, тайком, чтоб никто не видел, плакала.

Но со временем ее робость прошла. Муж уже не казался ей некрасивым. Был бы он только помягче, подобрей! Сама она подходила к нему редко, да и то с опаской. Не знала еще, какая у него душа. Когда он бывал доволен, то сдерживал свою радость, словно считал зазорным улыбнуться. Она слышала его голос в полдень:

— Обед готов?

— Готов.

Он сильно уставал — всегда был в работе. Днем возился во дворе. Купил кур, сам сколотил из досок курятник, покрасил его и таскал с железнодорожной платформы кукурузу на корм. Пересчитывал птиц и утром и вечером, щупал, есть ли яйца; мыл, конопатил бочки, — словом, без дела не сидел.

Стряпней жены был доволен. Лина стелила скатерть, подавала хорошо упревшую мамалыгу и ждала, пока он перекрестится. На Лину он не смотрел. На его мрачном, заросшем серой бородой лице не мелькало ни тени улыбки. Он расстегивал ворот рубахи, вставал со стула, крестился и говорил:

— Дай боже и завтра, как сегодня!

Снова садился, и лицо его чуть-чуть светлело.

Она приносила горячую чорбу, он крошил в нее пахучий злой зеленый перец. Хлебал большой ложкой, причмокивал от удовольствия.

— Вкусно? — спрашивала она.

— Вкусно! — бормотал он, глотая.

Опустошив тарелку, требовал вторую:

— Еще!

Она наливала. Он брал куски мамалыги, нарезанные тонкой ниткой, дул на них и медленно жевал. Лина подавала в глубоких тарелках подливку. Ждала, пока он подберет остатки, отгоняла псов, примостившихся у ног хозяина, и убирала со стола. Стере, вставая, крестился еще раз, затем открывал двери лавки. Колокольчик над притолокой звенел долго и праздно. Лина принималась подметать грязь, занесенную ботинками покупателей. Застыв на пороге, Стере вдыхал запахи дня, глядел на просторный двор, и усталость его как рукой снимало.

Дни летели быстро. Лина их и не замечала. И жизнь промелькнула бы незаметно, если бы иногда что-нибудь не случалось.

С некоторых пор Кристу Сурчел стал чаще наведываться в Куцариду. Он приезжал в высоком фургоне, где стояли бидоны с молоком, в белой рубахе, распахнутой на груди, шумный, веселый, румяный, пышущий здоровьем. В отсутствие Стере подходил поближе к стойке и молча стоял, не спуская глаз с Лины. Жадно пил водку и поглядывал на дверь. Был всегда один. Приезжал обычно раньше всех. Здесь его и заставали остальные: Буланча, Апопий, Ненишор. Когда они с Линой оставались вдвоем, он многозначительно улыбался. Молодому и пылкому молочнику пришлась по сердцу жена Стере, но он не знал, как к ней подступиться. Да и трактирщика остерегался, прослыша о его характере. Входя в заведение, он терялся. Лине было некогда смотреть по сторонам. Являлся он в неурочное время, слишком рано. Если попадал на Стере, залпом выпивал цуйку, кидал медяки, и только его и видели. Когда же заставал ее одну, то вел себя иначе.

Сперва Лине и в голову не приходило ничего такого, но слишком уж порывистым был Кристу. Он кидал на Лину страстные взгляды, и какая-то тень пробегала по его румяному лицу. Он был так непохож на Стере; Лина испытывала непонятное волнение, начинала путаться в бутылках, вздыхала и все больше боялась мужа. То кружила по двору, то хваталась за любую работу, не находя себе места. Кристу снова подзывал ее, заказывал еще шкалик, не отрывая глаз от ее лица. Он поглаживал тонкими белыми пальцами реденькие усики, рыжие, как петушиное перо. Лина все больше смущалась.

Заходили другие посетители, подозрительно поглядывали на болинтинца: очень странно, вдвоем в пустом заведении, оба молодые — это бросалось в глаза. Пошли сплетни, пересуды. Илья за рюмкой водки шутил, вворачивая острое словцо.

Стере неоткуда было обо всем этом знать, и Спиридон напрасно старался как-то ему намекнуть, покачивая огромной головой и громко прихлебывая цуйку. В конце концов, у каждого свое! Трактирщик крутился в житейском водовороте. Вечно в погоне за товаром, он думал только о прибыли. Вернул ли он свой долг Панделе, занял ли еще — никто не знал.

Миновало лето. Приближалась дождливая пора. Стере отправился в Драгошаны пополнить свои запасы вина. Взял денег, сел в повозку и крикнул возчикам, чтоб трогали. В полдень выехали из Бухареста и на следующий день были на месте. Виноградники уже пожелтели. Над драгошанскими тополями осень махала крыльями и сбивала листву. Откуда было знать Стере, что делается дома?

Кристу Сурчел прослышал об отъезде трактирщика и стал наведываться еще чаще. От дел у Лины кружилась голова. Она не обращала на него внимания. Молочник терпел, терпел, но однажды утром не выдержал. Они были одни в корчме. Он приехал с рассветом, гнал так, что лошади были в пене. Перед дорогой для храбрости выпил. Увидя его, Лина насторожилась. Хотела было сказать, что еще рано и в лавке не метено, да не успела. Он быстро подошел к ней и прямо спросил:

— Голубушка, хочешь уехать со мной?

От смущения у Лины вспыхнули щеки. Она пыталась уйти, но Кристу схватил ее за руку и страстно заговорил:

— Ты меня присушила! Не могу без тебя! Видишь? Увезу тебя в Болинтин, заживешь как принцесса! Припеваючи! Работать не станешь. Все для тебя будет! Погляди, сколько у меня денег, я могу купить весь Бухарест! В шелка тебя одену!..

И он швырнул на прилавок пачку сотенных.

Лине стало не по себе. Молочник крепко держал ее за руку, и она не знала, как быть. Вот так, склонившись над ней, он чем-то стал похож на Николае. Она хотела вырваться, уйти, но он не отпускал.

— Пойдем!

— Пусти, не то позову деда Григоре и все мужу расскажу, когда вернется!

— Пойдем! — скрипнул зубами Кристу.

Лине удалось выскользнуть из корчмы и скрыться в доме. Страх охватывал ее при мысли, не видел ли их кто! Она позвала Аглаю, чтобы та побыла с ней до возвращения Стере.

Болинтинец приезжал ежедневно и с горя напивался в стельку. Дружки с трудом выволакивали его из корчмы, клали в фургон и с грехом пополам довозили до дому.

Все это кончилось, когда Стере вернулся домой и почуял неладное. Объяснил ли ему кто, или он сам понял — неизвестно. Лина на Кристу не сердилась. Мужу она ничего не сказала, но с опаской думала о дерзости болинтинца.

Трактирщик застал его, когда тот пялил глаза на Лину. Кристу начал было шутить, затеял какой-то пустой разговор со Стере, но тот оперся руками о стол и сказал:

— Плати и проваливай, если не хочешь беды!

Побелев как снег, Кристу молча встал. Лина вся дрожала за прилавком. Стере грубо ее выругал и, не поспеши она выйти, избил бы до полусмерти.

С той поры никто не видел Кристу в трактире, будто он сквозь землю провалился.

В конце зимы Лина почувствовала, что беременна. Узнав, какое счастье ему привалило, трактирщик чуть не помешался от радости. Созвал соседей, гуляли всю ночь. На следующий день послал Лину к родителям, чтоб их известить.

Земля была еще мерзлая. Надвигалась метель. Лина шла быстро, закутавшись в тяжелый шерстяной платок. Войдя в дом, поцеловала руку отцу и тут же кинулась к матери: ей первой сообщить новость. На радостях они обнялись, потолковали о своих делах, и к вечеру Лина отправилась домой. В конце улицы, у самой площади, она лицом к лицу столкнулась с Николае. Он возмужал и стал выше ростом. На голове у него была солдатская шапка. Ветер развевал полы шинели. Туго затянутый ремень, штык у бедра, сапоги с высокими голенищами — вид у него был бравый. Николае узнал ее не сразу. Лишь когда она приблизилась, окликнул вполголоса:

— Лина!

— Николае!

Они смотрели друг на друга и молчали. У Лины на душе было совершенно спокойно. Солдат вздохнул и ушел, шагая по схваченной морозом грязи.

И она пошла своей дорогой. У нее замерзли ноги, она заспешила. Никакого волнения от встречи она не испытывала. Хотела вспомнить лицо Николае и не могла. Их дом — ее и Стере — в эту ночь показался ей еще уютнее.

Под утро повалил снег. Лина заснула поздно, она долго ворочалась рядом с крепко спавшим мужем. Прислушивалась к негромкому вою метели, к протяжным крикам петухов, к тому, как скользит по откосу мусор, как потрескивают стены. Ей чудилось, что и дом, и захламленные обрывистые склоны ямы плавно погружаются куда-то в бездонную глубину. Собаки грызли доски будок, выли, кидаясь на заборы; потом наступила тишина.

Лина родила к рождеству. Аглая позвала жену Матея, старую повитуху. Они постелили чистые простыни, согрели воды и захлопотали вокруг Лины. Она промучилась до утра и родила мальчика — красный, пищащий комочек со слипшимися глазенками. Стере, хоть и устал с дороги, поднялся, зажег лампы и все время держался около повитух. Аглая показала ему ребенка и велела сплюнуть от сглаза. Стере растрогался и взглянул на жену. Теперь, когда муки остались позади, Лина тихо плакала, разметавшись на постели. Она осунулась и была очень слаба. Муж умиленно склонился над ней и дважды поцеловал.

Аглая перевязала ребенку пуповину красной ниткой, перекрестила мальчика под иконой святого Георгия и смазала постным маслом.

Женщины выкупали малыша, завернули в чистые пеленки, согретые возле печи. Аглая нежно поглаживала его ножки и приговаривала:

— Пусть бегает, как зайчик, и будет умен, как воевода!

И проводила по его лбу большим пальцем.

Потом послали подарки будущему крестному: двух белоснежных жирных гусынь, связанных голубыми лентами, старинную бутыль с красным вином, оплетенную разноцветной соломкой, апельсины, халву, конфеты — все это на большом подносе, который несли Аглая и Григоре. За ними шли музыканты с соседней магалы — те же, что играли на свадьбе.

Аглая громко славила ребенка и его родителей, приплясывала с подносом, чтобы все видели, как трактирщик крестит сына. Дом, в котором жил крестный, был за Гривицей, на окраине Гранта. Народ останавливался и глядел на веселую процессию. Аглая вертела бедрами, гикала и прищелкивала пальцами в такт музыке. Купцы вышли из лавок. Олтяне-огородники хукали в замерзшие ладони и притоптывали. Процессия перешла мост.

Жилище пекаря было видно издалека — дом в несколько комнатушек под черепичной крышей, залитые солнцем окна с зелеными наличниками. Залаяли собаки. Аглая крикнула музыкантам, и скрипач подал знак смычком — грянули «Многая лета» хозяину дома. Соседи крестного повыходили к воротам, разглядывая гостей. Они тоже стали вызывать хозяина. Тот вышел, прищурив глаза, как после сна. Открыл ворота и пригласил всех в дом. Смирные гусыни не гоготали, только удивленно пялили круглые голубые глаза.

Пекарь попробовал вина из бутылки, пожевал халвы и, взвесив на руке принесенные дары, сказал:

— Хорошо, будем крестить!

— В добрый час! — сказал Григоре.

Снова заиграли музыканты. Крестный вынес из погреба вино, разлил по стаканам, и все выпили за здоровье первенца. Чтобы согреться, стали танцевать. Под ногами скрипел снег. Аглая и Григоре вернулись только к вечеру, оба пьяные.

Праздник на том не кончился, накрыли столы, пригласили родню — и снова давай гулять! Тесть созвал своих родственников, чтобы они посмотрели, в каком достатке живет его дочь. Пришли и стар и млад: крестный Таке, первым танцевавший с невестой на свадьбе, свояк Василе, дядюшка Гицэ Былку, как всегда мрачный и жаждущий выпить, крестная Смаранда, Кристя и посаженый отец с посаженой матерью — все веселые, подзадоривающие музыкантов, с руками, полными подарков для новорожденного. Они принесли шелковое одеяло, ситцевые пеленки, маленькие, наспех связанные башмачки.

Мастеровые оставили женщин в доме, а сами вышли во двор осмотреть хозяйство. Прибыли и заказанные извозчики. Они ждали у ворот, закутавшись в мохнатые попоны. Падал густой, крупный снег. Впереди всех шли Стере с тестем и крестным, они показывали гостям забор и фруктовые деревья, погреб, где порядочно задержались, чтобы попробовать вина и цуйки из каждого бочонка, и все покачивали головами в знак одобрения. Затем обошли курятник и свинарник — хозяйский двор. Трактирщика распирало от радости и гордости, когда он, чтоб порадовать тестя, твердил гостям, что все это принадлежит ему, его семье. Соседи глядели из своих нищенских дворов на скопление колясок у ворот Стере, переговаривались и удивлялись, какая прорва родни у трактирщика.

Хозяйка призвала на помощь Аглаю. Та развлекала гостей, расставляла на столе приборы, пропускала тайком по рюмочке и шумно радовалась богатству хозяев. Вполне оправившаяся Лина освободила помещение трактира, закрыла окна ставнями и готовила все для приема гостей. Бика расцеловал ее у входа — красивая Лина, ничего не скажешь!

Затем Стере показал им все комнаты, свежепобеленные, с занавесками и портьерами из приданого жены. Гости хвалили:

— Любо-дорого! Дай вам бог счастья!

Священник приехал вместе с дьячком. Они привезли с собой святую медную купель. Дьячок нес Евангелие. Вошли, румяные с мороза. Трактирщик угостил их рюмкой водки. Аглая нагрела воды, приготовила пеленки и установила купель посреди комнаты. Батюшка облачился, поцеловав сначала расшитый край ризы, перекрестился и начал службу. Лина внесла ребенка, который плакал у нее на руках; зажгли купленные крестным белые свечи, обвязанные широкими лентами, и комната наполнилась ароматным дымом. Склонив головы, все слушали священника. Голос у него был проникновенный, мягкий. Блики света играли в его реденькой бородке. Худой и бледный дьячок, стоя рядом, вторил ему, Стере с трудом сдерживался, чтобы не прослезиться от радости, время от времени поглядывая на жену, за спиной у которой всхлипывали теща с тестем, дядюшка Гицэ Былку и свояк Василе. Остальные благоговейно вздыхали. Сквозь большие окна проникал голубоватый от снега свет и доносился звон колокольчиков, подвешенных к конской сбруе. Пахло остывающей сдобой и жарким. Батюшка освятил воду серебряным, крестом, макнул в нее пучок базилика и благословил дом. Затем взял ребенка, который опять запищал, и трижды погрузил его в купель. Ему помогали крестный и крестная. Мальчика нарекли Александром.

Аглая завернула ребенка в приготовленные полотняные пеленки, чтоб обсушить, и крестная прилепила ему на лоб серебряную монетку, чтобы счастье сопутствовало ему и чтобы он всегда был при деньгах. Батюшка намазал ему темечко миром и склонился перед иконами.

А потом все сели к столу и веселились до утра…

Случались и неприятности, разве без них обойдешься? Стере, будучи скрягой, часто сердился из-за лишних трат. Журил Лину:

— Ты меня не слушаешься! Не понимаешь, куда я клоню… Не хочешь, чтобы люди ломали перед тобой шапку! Погляди на этих горемык и скажи, неужели нам жить, как они… Не желаешь, чтоб я сделал из тебя барыню?..

Слова мужа задевали слабую струнку в ее душе.

Стать барыней! Да какая женщина не мечтает об этом? И все-таки ее тянуло в воскресенье на прогулку, хотелось развлечься вместе с мужем, ведь они еще молоды, а жизнь проходит.

Когда же она смотрела на несчастного Кирику, на Матея и других таких, как они, горемык, у нее пропадало желание развлекаться. Стрелочник никак не мог выпутаться из невзгод. Снова у него болели дети. И снова он приходил к Стере за подмогой.

— Помогите мне, господин Стере, не оставляйте в беде…

Трактирщик мялся, кривился, но помогал. Ведь не железный же он, в самом деле, а у Кирики столько напастей. Не было весны, чтобы над воротами горемычного железнодорожника не висел траурный флаг. Его приносил какой-то старик с дальнего конца Гривицы и прикреплял проволокой к столбу. Затем уходил и возвращался через три дня, отвязывал и уносил. Это значило, что у стрелочника стало на одного ребенка меньше.

В комнату набивались многочисленные родственники, стоял запах тлена и горящих свечей. Звали попа, который читал что полагается, и маленький ящик везли на кладбище в простой, неубранной повозке. Заплаканные дети бежали рядом, а Кирика шел, держась рукой за некрашеный гроб, не произносил ни слова и не проливал ни единой слезинки до самой могилы. Только вечером, когда все было кончено, он приходил в корчму и требовал литр цуйки. Пил торопливо, стопку за стопкой, чтоб поскорее забыться. Мертвецки пьяный, ронял голову на стол.

Рабочие переговаривались:

— Бедный Кирика, опять у него горе…

И больше не обращали на него внимания. К полуночи, когда Лина начинала греметь железными запорами, он трезвел. Уходил, качаясь и проклиная весь белый свет. На улице останавливался, поднимал громадный кулак и грозил небу:

— …твою мать, господь бог, все ты сотворил шиворот-навыворот, наплевал ты мне в душу!

Но не мог трактирщик думать только о чужих бедах и напастях. У каждого своя доля! Если много рассуждать, то, пожалуй, и спиртное не следует продавать горемыкам, хотя для того именно и построил он свое заведение на людном перекрестке, чтобы они могли забыть о житейских тяготах. Дела у него шли успешно. В корчме полным-полно с утра до ночи. И он, и жена, и помощник работали не покладая рук.

Когда таяли снега и над Куцаридой гулял южный ветер, трактирщик выносил столы на улицу, выкатывал бочку старого вина и мыл штофы. Тут же являлись мусорщики, румяные, отъевшиеся на деревенских хлебах. Каменщики же уходили на стройки, пили там, где работали, и в корчму заглядывали редко. Каждого из своих клиентов Стере знал по имени: за рюмкой водки язык развязывался у них быстро. Парикмахер втюрился в жену портного. Просто погибал от любви.

— Вот такие рослые мне и по вкусу! — говорил он Спиридону, когда хмель ударял ему в голову. — Что за глаза у этой Флорики!

Человек с горячим сердцем, Тилика многих любил в своей жизни. И каких женщин! Было что послушать, когда он рассказывал! Работа у него чистенькая: мыло, одеколон; он очень заботился о своей внешности, следил за модой, по праздничным дням появлялся только в выходном костюме.

Трактирщик слыхал не то от Спиридона, не то от Ильи, что был он парень не промах… У портного же были свои слабости. В корчму заходил редко, не пьянствовал. Всю неделю трудился: кроил, шил, гладил. Но вот наступало воскресенье, и на свои жалкие гроши он вел Флорику в известный всем летний сад Гривицы, где пели и плясали полуголые актрисы. Портной готов был сидеть там и таращить глаза до скончания века. Жена его воротила нос, ей это было неинтересно. Ему же только дай поглазеть на голых баб. Супруги ссорились, снова мирились, но Гогу не отступал от своих привычек. И все было бы ничего, если б не его страсть к картам. Много денег просадил он в своей жизни по кофейням. Его жена рассказывала Лине, какой дом был у них на площади Матаке-Мачеларул: с гипсовыми львами у ворот — наследство ее родителей. И за несколько лет портной промотал его в карты. Были они тогда молоды и не очень горевали. «Дружки его загубили, — говорила она. — Целыми днями сидели у нас. Гогу совсем забросил работу, хотя заказчики были солидные! Один лучше другого… Гогу не успевал ткнуть иголкой, как получал деньги!» Залезли они в долги, продали все и на оставшиеся гроши купили этот участок на Куцариде, чуть было совсем не разорились.

Иногда и теперь завладевала им прежняя страсть, работа валилась из рук, он хватал ту мелочь, что получал от железнодорожников, и бежал в кофейню на Гривицу пытать счастье. Порою ему везло, ж он возвращался с набитыми карманами. И тогда на радостях просто не знал, что и сделать для Флорики. Но вскоре снова все спускал. Он постоянно твердил, что выиграет круглую сумму и вернет проданный дом.

Лине было жаль эту женщину. Они быстро подружились и, когда им перепадало немного денег, шли на вокзал к торговцам и покупали себе новые платья. Лина признавалась мужу в трате, а он сердился, считая, что это для нее «шик» и что лучше бы она занималась трактиром и ребенком. Но какой же это «шик», разве богатые женщины так живут?

Стере прибрал к рукам все деньги в доме. Он понимал, что магала растет, и все прикупал и прикупал товар. Уже были проложены новые улицы с глубокими, поросшими бурьяном канавами по обочинам; они делили Куцариду на кварталы. Город медленно надвигался, заглатывая дикие пустыри; его огни были все ближе. В сторону Филантропийской окраины протянулась новая улица с каменными лавками, и ночью керосиновые фонари бросали на пустырь тусклый мигающий голубой свет. По мощенному камнем шоссе тянулись длинные вереницы порожних повозок. Вдоль обочин выросли уксусные деревья с длинными редкими листьями, похожими на растопыренную пятерню. Только у самой ямы никто не селился. Над ее глубокой зияющей пастью висел тяжелый белый туман. Грузовики изменили свой привычный маршрут: пересекали площадь, делали крюк, чтобы попасть в заведение Стере, и снова поворачивали на Тарапаны. Осенью все было залито грязью. Земля превращалась в желтое клейкое месиво. Люди надевали сапоги и, чертыхаясь, брели по скользким и топким обочинам.

На Куцариду прибывали все новые и новые поселенцы. Вот, например, сифонщик с телегой и парой тощих кобыл, человек тоже горемычный. Работал он как негр, а зарабатывал едва-едва на хлеб и рюмочку водки. Лачугу свою построил сам неподалеку от олтян-огородников. Потом натаскал на спине досок, оградил ими свой заросший бурьяном участок и соорудил кормушку для лошадей. Нрав у него был легкий. Он никогда не жаловался. По утрам впрягал в телегу своих кобыл и развозил сифоны по трактирам Гривицы. Полдень заставал его у железнодорожного полотна, ведущего на Констанцу; там он завтракал — съедал помидор, — заезжал в тень и, натянув на глаза шапку, ложился спать на телегу. Никому отчета не давал, просыпался когда хотел, зевал, потягивался и ехал дальше, накормив кобыл охапкой сена или соломы. Он поглаживал их по потным животам, разговаривал с ними, как с людьми, и вечером, вернувшись домой, стреноживал их и пускал пастись в овраг. А сам отдыхал наверху, на склоне. Когда они наедались досыта, он уводил их домой, а сам шел к Стере пропустить рюмочку и немного поболтать. Спиридон расспрашивал у него, откуда он родом, подходил и Кирика со своей рюмочкой, и каждый рассказывал о своем, как бывает у бедных людей. Сифонщик чаще всего спал во дворе. Стелил на землю половик и ложился на него, прислушиваясь к своим лошадям, которые жевали влажную и сочную траву из ямы.

Он подружился с дедом Леу. Дед был сутулый, седой, но еще шустрый; он непрерывно курил самодельную трубку и по-стариковски болтал без умолку. Знал все на свете. Его любили послушать, в собеседниках недостатка не было. Он стерег жеребцов-производителей, на которых вывозили мусор, принадлежавших санитарной службе города. Ловко устроился дед: сначала поселился у самых плавней, возле камышовых зарослей, построил шалаш из кукурузных стеблей, вбил в землю пару колышков, достал из мешка котелок для варки мамалыги, треногу — там ел, там и спал. А теперь принимал от старьевщиц собранные ими жестянки, складывал их в кучу, затем запрягал жеребцов в повозку и отвозил жестянки на консервный завод. За это получал деньги. Ему было лет шестьдесят, но выглядел он моложе. Несмотря на свои годы, волочился за старьевщицами и валял их в высоком бурьяне. Время от времени подымался наверх в трактир, выпивал рюмочку водки и возвращался спать в свой шалаш.

Возчики узнали, что он пасет жеребцов. Тайком, чтоб не прознала примария, приводили кобыл, платили старику, и жеребцы брюхатили их лошадей. На Куцариде появилось много жеребят. Зимой дед Леу отсыпался в сторожке, так как делать ему было нечего. Григоре сначала думал, что глубокие снега похоронят под собой и старика и его жеребцов, но тот на зиму сдавал лошадей в управление. Они возвращались холеными и гладкими. Дед же на них не тратился, пуская их на подножный корм.

Стере знал каждого жителя, как собственную душу, со всеми его бедами и напастями — ведь в беде все обращались к нему за помощью. Он помогал не сразу: любил, чтобы его уговаривали. Одни занимались мелочной торговлей в районе Филантропии, другие обрабатывали свои участки. Олтяне расширили дело, прикупив еще земли под огороды. Опытные торгаши, они учуяли рост Куцариды, гребли немалые деньги, наели румяные щеки. Но большинство населения Куцариды бедствовало. Откуда взять денег, если никто не дает? Люди приобретали участки на жалкие скопленные гроши. Здесь они спасались от налогов и долгов, ютились с горем пополам по четверо в комнате, но были довольны, что им не приходится платить за жилье и что у них есть собственные халупы, пусть даже глинобитные. У многих были дочери на выданье. Откуда взять приданое, чтоб выдать замуж? Выдавали порой и без приданого. На свадьбах гуляли по три дня кряду: люди есть люди, у каждого своя гордость. Невесты месяца через два-три после свадьбы становились неузнаваемыми. Даже Григоре их уже не отличал, хоть и знал всех по именам. Население росло, постоянно прибывали новые люди, и куцаридские тропки становились дорогами. Вновь прибывшие располагались по склонам ямы, устраивались кто как мог. А через день-другой шли к Стере и просили муки в долг.

Записная книжка трактирщика наполнялась черточками и палочками. В день получки все отдавали долги, удивлялись, что приходится столько платить, но опасались спорить со Стере или возражать, чтоб не рассердить его. Мир так построен: того, кто тебе дает, нельзя обидеть даже взглядом! Да и разве упомнишь, сколько ты выпил накануне, две стопки или три? Ведь тебя подзывает то один, то другой, с каждым чокаешься и уходить не хочется! А Стере не зевал.

Знали бабы, где находить своих мужиков. Заглядывали в окна трактира, но не решались войти. Тот или иной забулдыга выходил от Стере и кричал:

— Ионел, глянь, твоя пришла!

Мужчины стервенели. Начиналась перебранка. Мужья гнали жен домой, к детям, и со злости напивались пуще. Некоторые жены поступали иначе. Чтоб спастись от мужниных тумаков, они посылали вместо себя дочерей-школьниц или малышей. Босые детишки дрожали под дверью трактира. Кто-нибудь из завсегдатаев вталкивал их в помещение:

— Ты чей, сосунок?

— Мой папка — Василе.

Отец выходил из глубины зала, брал ребенка за руку, вел к своему столу и снова принимался за цуйку. Внутри было тепло. От табачного дыма прокоптились стены. Пахло топленым жиром и водкой. Ребенок глазел на посетителей и молчал. Ему давали попробовать цуйки:

— Пей, заморыш!

Мальчонка опрокидывал стопку.

— Ишь ты! Точно как папаша! — смеялись выпивохи.

Кто-нибудь, поумнее, сердился:

— Зачем измываетесь над мальцом? Зачем отравляете?

— Кто его отравляет? Мы учим!

— Пусть привыкает сызмальства!

И детишки привыкали ко всему. Прятали окурки в карманы и по двое, по трое курили в укромных уголках. Равнялись на старших братьев. Заниматься ими было некому. Отцы день-деньской на работе, матери заняты по хозяйству, дети, предоставленные сами себе, убегали из школы, шатались по пустырям Куцариды, собирались в шайки. И если кто их одергивал, смеялись:

— Ты что, сициалист?

— Или баптистец, что не пьет, не жрет, бабью задницу не жмет?

Стере не вмешивался. У него свой закон: посетитель должен быть доволен! Когда наступали холода, он готовил цуйку с сахаром и перцем, чтоб пронимала. Его клиенты много не пили. Они были уставшие и истощенные. Скисали после одного-двух литров вина. Уходили поздно, выписывая ногами кренделя.

Но что до этого Стере? Ему везло. Он занимался хозяйством, трактиром, ездил в Драгошаны за вином. Теперь поездки туда имели и другую цель. Торговля — хорошая штука, особенно если ей сопутствует и еще кое-что. С тех пор как его дело окрепло, он стал легче тратить деньги — кровь-то ведь молодая! И однажды осенью в винодельне ему приглянулась пухленькая, ладная хохотушка, чистенько одетая, здоровая, что называется, в соку.

Весь тот край с обрызганными купоросом виноградниками был серо-голубой. Легкая ржавчина тронула листву, Леса пахли прелью, и осеннее солнце лениво ласкало пожелтевшие, увядающие деревья.

Закупив молодого, цвета лепестков розы вина, трактирщик сел за стол вместе с возчиками, им подали жареных цыплят под чесночным соусом, горячую мамалыгу и красное вино. Ели так, что за ушами трещало.

Смотрела на него голубка, смотрел на нее Стере. Просто душа разрывалась. Костер потух, и, когда на жухлой траве осталась только его раскаленная сердцевина, трактирщик встал из-за стола. Над драгошанскими холмами разливался мягкий зеленоватый свет. Пахло свежим сеном. Холодный осенний ветер шуршал сухими ветками.

К утру страстная Войка уморила его на копне. Груди у нее были как воробушки, живые и крепкие, с твердыми сосками, а рот — что ананас. Искусал ее всю мужик, не мог насытиться. Она горела огнем, и ему так не хотелось уходить. Дела звали его в Бухарест, а он все тянул и тянул. Возчики понимающе усмехались, принимали его угощения. Он же смотался в город, купил в подарок сережки и опять к ней. Она была не похожа на других женщин, казалось, кровь течет быстрее в ее жилах.

Любили они друг друга целую неделю, а когда пошли дожди, спустились на питештскую дорогу. Войка ехала в его повозке до Драгошанской заставы. По ее щекам стекали капли дождя. В глазах застыла тоска. Стере остановил лошадей. Кони били копытами по грязи. От их костлявых спин шел пар. Трактирщик помог Войке слезть, прижимая к себе ее молодую грудь под мокрой от дождя рубахой. Торопливо садясь в повозку, коротко бросил:

— Я еще приеду!

И стегнул кнутом лошадей, чтоб догнать пройдох-возчиков, которые везли купленное им вино.

Посылал господь и неприятности, разве без них обойдешься? Умер тесть. Однажды утром их разбудил плач Лининой матери.

— Идите скорей, старик помер! — причитала она у ворот.

Слезы высохли. Она лишь бормотала что-то беззубым ртом и охала. Заголосила Лина. Пришла Аглая, сшила им траурные повязки. Стере закрыл заведение, они пошли в дом к тестю. Увидели его на столе между двумя подсвечниками, освещенного дрожащим пламенем свечей, и поцеловали холодные руки.

— Ушел ты от нас, тестюшка, — грустно вымолвил трактирщик.

Снова собрались родственники: крестный Таке, свояк Василе, Гицэ Былку, крестная Смаранда, Кристя — вся родня. Принесли венки, крестились, плакали. В комнате бондаря стоял душный запах ладана и базилика. Священник отслужил панихиду. Женщины рыдали.

— Папочка, папочка! На кого ты нас покинул! — билась над его гробом Лина.

Прослезился и трактирщик. В доме было так же чисто, как тогда, когда он приходил свататься. На дворе стояло несколько недоделанных бочек с торчащей паклей. Мастер работал до последнего дня. На стуле висел его измятый передник.

Отвезли его к месту вечного покоя; украшенный венками катафалк тянула четверка лошадей. К воротам повыходили соседи. Процессия медленно двигалась за гробом, мужчины снимали шапки и говорили:

— Царствие ему небесное!

Торжественно и глухо звонили колокола церкви Святой Пятницы. Вошли на кладбище, под ногами заскрипел щебень. Трактирщик вместе с крестным Таке и Гицэ Былку подняли гроб на плечи. У разверстой могилы уже ждали друзья покойного, старые мастера, и посаженый отец Лины. Священник снова читал по книге, все крестились. Женщины плакали, кусая носовые платки. Глаза у них покраснели от слез. Могильщики опустили на веревках гроб в черную яму. Плач вдовы и дочери не заглушал стука тяжелых комков земли, глухо ударявших по крышке гроба. Кладбище было залито солнцем, и лопаты сверкали. Серый дым горящих свечей плыл над могилами. Небо было ясное, кругом прыгали и чирикали воробьи. Тишина, которая здесь царила, навевала грусть. Ушли все вместе, в глубоком молчании, и впервые Стере почувствовал себя кровно связанным с семьей и этими людьми, с которыми он познакомился на своей свадьбе, и они уже не казались ему чужими.

Со временем память о Рошиоаре стерлась. Теща все реже приходила к трактирщику. Лина тайком давала ей денег, они вместе ходили на кладбище, зажигали лампаду в изголовье могилы бондаря, плакали, как все женщины, а затем шли заниматься хозяйством. У Стере были свои дела, и он редко вспоминал о тесте. Все чаще ездил за вином. Стал транжирить деньги. Ведь у него теперь была любовница, здоровая и лукавая. Трактирщик накупил ей на базаре в Гранте ситца и хлопчатобумажных чулок. Прилепился к ней всей душой. Глядел ей в глаза и не мог наглядеться. Войка охотно принимала подарки, хохотала и миловалась с ним. Он гостил у нее по нескольку дней. Уезжая, покупал то монисто из дукатов, то бусы. Сердце сжималось, когда приходилось выкладывать деньги — стоило все это немало, — но он закрывал глаза на расходы, ведь даже скряга раскошеливается, когда вступает в свои права любовь.

Умолял ее ждать и возвращался к своей, законной, еще более суровый и замкнутый. Старая опытная Аглая почуяла неладное и сказала Лине:

— Послушай меня, кума, твой молчальник связался с бабой там, куда ездит. Больно уж зачастил!

Но и Стере был не дурак. Чтоб жена ничего не заподозрила, решил ее развлечь. В один из воскресных дней запер трактир, они с Линой приоделись и отправились гулять. Гривица празднично гудела. По булыжной мостовой, где прошлись поливальные машины, скакали гладкие кони, запряженные в новенькие коляски. Кучера звонили в колокольчики, чтоб им уступали дорогу. На голубых бархатных сиденьях, развалившись, ехали богатые купцы с женами или любовницами, в сюртуках, застегнутых на все пуговицы, выставляя напоказ толстые золотые перстни. В руках у них были трости с серебряными набалдашниками и твердые котелки с узкими полями. Женщины были одеты в легкие полупрозрачные платья. Талии перехвачены широкими лентами, а на голове большие соломенные шляпы.

Простой люд уступал им дорогу, кучера щелкали длинными тонкими кнутами, лошади гордо ступали по каменным плитам мостовой. Прохожие вежливо раскланивались. Трактирщик глядел во все глаза. Торговая улица изменилась. По обочинам высадили молодые тоненькие липы и каштаны, тщательно взрыхлив около них землю. Появились новые дома, большей частью двухэтажные, красиво побеленные, с балконами, увитыми плющом. На затененной улице стояла приятная прохлада. Было по-праздничному оживленно и шумно.

— Глянь, Стере! — удивлялась жена, показывая на витрины, и тут же умолкала: она вспоминала слова мужа о том, что нужно дорожить каждой копейкой, если хочешь достичь чего-нибудь в жизни.

Трактирщик ускорял шаг. Они с трудом пробирались сквозь пеструю толпу. На перекрестках пооткрывались бары с разноцветными тентами и обитыми жестью прилавками. Посетители толпились у стоек, чтоб выпить холодного лимонаду или рюмочку цуйки со льда. Девицы в ситцевых или поплиновых платьях лузгали семечки, игриво пересмеиваясь с солдатами.

У вокзала вместо прежних деревянных ларьков выросли новые кирпичные лавки. Изменились и вывески, замелькали новые имена владельцев. Становилось тесно. Тут осело несколько купцов с большими капиталами. Некто Николае Куркуман — хозяин скобяного магазина в высоком и холодном придворе — торговал черепицей, кровельным и листовым железом, чугунными трубами, гвоздями, ремнями, задвижками, дверными замками — всем, чем угодно. У Маноле Дуламицы был обувной магазин, где толклись крестьяне из Ильфова, приехавшие в Бухарест по делам, перекупщики и жители пригорода. Исидор Кац торговал ситцем в темном сыром помещении. Илья Аргир продавал конскую упряжь, шпоры, удила, сапожные гвозди, воловью кожу, подметки, резиновые набойки, нашивки и всякую другую мелочь. Над внушительной дверью его лавки висела четырехметровая вывеска. Искусный маляр вывел над ней надпись:

«СЕДЛО ТРАЯНА».

Кожаные изделия и мелкая галантерея.

Через дорогу расположились шорники, шляпники и портные. Георге Хергеледжиу держал магазин «ДАМСКИЕ ПРИНАДЛЕЖНОСТИ», наборы для невест — вуали, пояса, резиновые подвязки, нитки и тесьма», рядом с ним примостился кабачок некоего Кузы — «КВАРТА ПИВА», где играл оркестр балалаечников и был буфет с большим ассортиментом закусок.

Сразу за кабачком был расположен вокзал, на мощеной площади стояли обшарпанные гостиницы с окнами, исполосованными дождем: отели «НОРД», «ТРАНЗИТ», «МОДЕРН» и несколько галантерейных лавочек.

На противоположном конце площади призывно маячили вывески трактиров: «УТОЛЕНИЕ ЖАЖДЫ», «ЗАЙДИ И ВЫПЕЙ», «КОЛОНИАЛЬНЫЕ И КОНДИТЕРСКИЕ ИЗДЕЛИЯ. Обслуживаем внимательно и быстро — настойки, вина, пиво в любой час».

Между трактирами, словно отделяя их друг от друга, втиснулись лавчонки: «НА ВОЗДУШНОМ ШАРЕ» Марина Балуна, шляпника, «Гладим галстуки, манжеты и мужские воротнички»; «ВЕСЕЛАЯ БРИТВА» или «МИНУТКА», гласила другая вывеска; «ПАРИКМАХЕРСКАЯ-ЛЮКС» — «Стрижка, бритье, завивка»; «ШИК-ЭЛЕГАНТ» — портняжная — «Плащи, пальто, фраки, свадебный убор»; «ВЫМПЕЛ» — «Позументная, шляпы, железнодорожная форма. Высылаем почтой, доставляем на дом». «У ИТАЛЬЯНЦА» — точильная — «Точим бритвы, ножницы, лезвия»; «НА ПАРУ́» — «Кофе, сахар, бублики».

Рядом с перроном возвышалось трехэтажное здание, балконы которого нависали над железнодорожными путями. На первом этаже, под фронтоном из выщербленного камня, виднелась вывеска из причудливо расположенных стеклянных букв: «ВОКРУГ СВЕТА» — «Ночной ресторан, Думитру Домнишор и сыновья».

«Да, вот в каком месте построить бы магазин, — подумал Стере. — Несколько лет удачи и — куча денег!»

Он обернулся к Лине и сказал:

— Как думаешь, женушка, не заделаться ли тебе столичной дамой?

— Все в руках божьих…

И они пошли дальше, к Бузешти, где раскинулся летний сад. Трактирщик знал, что там торгуют пивом и мититеями.

Наступил вечер, почти все места были заняты. Гуляли солидные люди. Стере и Лина нашли столик, заказали что подешевле и осмотрелись. Стере разглядывал женщин за соседними столами и словно прозревал. Они выглядели совсем иначе, чем Лина: молодые, красивые, изящные, веселые, накрашенные. На руках у них сверкают браслеты и золотые кольца. Тонкими пальцами они поправляют свои жемчужные ожерелья и пьют вино из запотевших стаканов. Он посмотрел на свою жену. Лицо у нее было усталое, хотя она старалась бодриться, под мышками вспотело, а платье, сшитое недавно, сидело на ней мешком. Она растерянно молчала, только потягивала горьковатое холодное пиво, едва притрагиваясь к свежему жаркому.

Оркестр играл старинный романс, мелодия легко плыла над садом. По темным углам мелькали огоньки сигарет. Время от времени возбужденный женский смех заглушал музыку; со всех сторон раздавалось хлопанье пробок. Лина чуть захмелела, ей многое хотелось сказать мужу, но она не знала, с чего начать. Наступила приятная прохлада, слышался тихий шелест дикого винограда, который вился вокруг фонарных столбов.

К полуночи муж рассчитался с официантом и даже дал ему «на чай». Он опьянел, и Лина поддерживала его. Вышли на улицу. Трактирщик подозвал извозчика, они сели. До самого дома Стере спал, склонившись к ней на плечо. Лина прислушивалась к топоту коней по мостовой Гривицы. В этот час Торговая улица была безлюдна. Керосиновые лампы освещали пустые тротуары.

— Куда ехать, сударыня? — спросил кучер.

— На Куцариду! — ответила Лина и взглянула на летнее небо.

У моста Бассараба зеленый и красный свет семафоров мигал над железнодорожным полотном. Повернули к дому. Издали Лина ощутила холодный и резкий ветер, насыщенный запахами куцаридской ямы.

— Но-о! — погонял кляч сонный извозчик.

Отсюда была видна вся магала, тесно застроенная до самых Тарапан. Куцарида находилась между двумя районами, полупустая, растущая беспорядочно и неровно.

У Спиридона еще горел свет. Лина вспомнила, что с неделю назад недалеко от них начал строиться некий Гошнете, недавно появившийся в этих краях. Стены его халупы были готовы только наполовину, и сейчас их освещал желтый диск луны. Когда Стере привез на Куцариду свою молодую жену, эти места не были еще заселены. Но народ прибывал! Беднота тянулась сюда, строила землянки и глинобитные хатенки, деревянные сараи и навесы, крытые соломой. Стере прав: что им за дело до всего этого люда? Ясно ведь, у каждого своя судьба…

Она подумала, сколько им стоил этот вечер.

По крайней мере есть что рассказать Аглае. Если люди стали возвращаться домой на извозчике, значит, дела у них идут хорошо…