Лето уходило. В яме зелень еще стояла сочная, густая. Но полегли уже от ветра сорные травы. Листья белены подернулись желтизной. Георге знал эту прохладу, пробегающую ознобом по коже, знал это усталое, блеклое небо в длинных дымчатых начесах. Крысы повылезали из нор и, озябшие, сновали, ловя скудные крохи солнца. Старик брезгливо сплюнул: они были крупные, жирные, серые, как сталь, с голыми хвостами.

Рядом воры мусолили цигарки. Главарь шайки тряс игральные кости в черном кулачище и хмуро глядел на землю, прибитую ладонями.

— По два! — сказал рябой Оака и вытер нос рваным рукавом.

Остальные, сидя на корточках, покуривали, дожидаясь своего череда.

— Псу под хвост.

— Шесть-пять… — пробормотал Нику Шкура и кинул наземь потухший окурок.

Санду швырнул два лея и пошарил по карманам. На лбу росой выступил пот. Вор дергался, как от зуда, и глядел в глаза Бозонче. Тот бросил желтые, стертые по краям кости. У ног играющих выросла горка медяков — за ней исподтишка следили все. Георге встал, отстранив новичка:

— Погоди, Параскив, дай тряхну!

Под обрывом ветер терял силу. Шуршала лишь примятая примула, да по пруду пробегала мелкая быстрая рябь. Хозяин резко разжал кулак — бросил кости.

— Черт побери!

— Подфартило…

— Шесть-шесть…

— Крышка! — сказал кто-то, и рука победителя сгребла медяки заодно с пылью.

Санду просадился вконец. Бозонча ухмыльнулся, икнул.

— Обчистил я вас, голубки…

Подтянул порты, отряхнул их сзади.

Быстро смеркалось. Солнца и след простыл. Мусор, наслаиваясь, глухо, чуть слышно сползал по откосу.

Воры сошлись в круг. Их было пятеро. Четверо матерых и один новичок. Стрижены наголо. Смуглые лица все в шрамах. Георге запалил кучу хвороста. Язычки пламени, извиваясь, стлались у босых ног.

— Ты Параскив? — спросил молодого Бозонча.

— Я, — ответил тот, всем видом показывая, что он свой в доску.

Хозяин смерил его взглядом. Новичок был по-девичьи стройным, с острым, живым выражением глаз.

— Ну, а на дело ты хоть раз ходил? — встрял, шумно сморкнувшись, Рябой.

— Ходил.

— Небось куроцап, из тех, что тащат клушку и жуют сырую, — с издевкой сказал Санду Счастливчик и плюнул ему под ноги.

Парень и глазом не моргнул.

Георге отвел Параскива в сторону.

— А ты чихай на них, выпендриваются, забыли, как сами начинали. Шагу ступить не умели…

Параскив задумался. Яма была местом глухим. Сумерки сгущались. Он побаивался их, этих «гайдамаков», которые оценивающе щупали его взглядами, все они воры бывалые, с тюрьмой накоротке. И финкой работали, и каторгу нюхали.

Отсвет заката тонул в пруду, и было видно, как на темно-зеленой его глади ломко дрожат рыжеватые блики костра. У топкого берега, поросшего густой, жухлой от летнего зноя травой, покачивались на воде ржавые консервные банки. Воздух гудел от роя зеленых жирных мух величиной со шмеля.

— Перышком балуешься? — хрипло спросил Хозяин; в отблеске костра сверкнула серебряная серьга, качавшаяся на продетой в мочку красной нитке.

Он смотрел на новичка грустно и снисходительно, его глубоко посаженные глаза казались совсем черными. Бозонча был широкоплечий, с невыразительным лицом, хранившим следы многих драк, и здоровенными кулачищами. Как и подобает главарю, носил красные штиблеты с белой каемкой и кожаными шнурками. Замасленная шапка еле держалась у него на затылке. При каждом движении в глубоких карманах его брюк звенели выигранные в кости монеты.

Параскив вытащил из-за кожаного пояса длинный острый стилет с кривым лезвием.

— Двоих на Мандравеле пришил, — сказал он тонким голосом. — Я работал с Мафоаме, с тем, что орудовал на улице Раховы.

Нику Шкура осторожно взял стилет, покрутил его, попробовал острие на язык и ухмыльнулся.

— Ай да клинок! Где это ты такой отхватил? Сатана тебе небось отписал?

Костер тлел у их ног, готовый вот-вот потухнуть. Георге подбросил охапку хвороста, и огонь разгорелся. Небо хмуро нависло над диким берегом. Оно потемнело, и новичок увидел первые редкие звезды. Потянуло прелым навозом, и Параскив подумал, что где-то поблизости должны быть конюшни. Он вырвал пучок побуревшей травы и ощутил на ладони ее клейкий сок. Воры притихли.

Улегся и ветер. Лишь изредка слышался шелест камыша.

Наконец Бозонча спросил Оаку:

— Говоришь, его привел Флоря?

— Да, — ответил тот и присел на корточки у костра.

— Не зашухерил бы он нашу малину. Тогда, лопухи, прирежу всех! Надоело мотаться по тюрягам…

— Не бойсь, Хозяин, — сказал Георге, — он из наших, глянь на его струмент, первый сорт, ничего не скажешь. Я им займусь, обучу всему, он ведь еще сосунок. Идет?

Георге похлопал Параскива по плечу. Тот оглядел всех и засмеялся. Ему нравились глаза старика.

— Будем работать на пару, малыш.

— Идет, — кивнул Параскив.

— Мы тебя испытаем этой ночью, поглядим, чего ты стоишь…

— С лошадьми обращаться умеешь? — вмешался Санду. — С кобылами?

— Я все умею…

— Лады, — заключил Хозяин и крикнул Нику Шкуре: — Сваргань мамалыгу и тащи самогон, чокнуться с жеребчиком!

Нику принес муку и казанок, спрятанные в бурьяне. Положил на землю. Оака пошел по воду. Он бежал пригнувшись, и его приземистая фигура смутно мелькала в наступивших сумерках.

— Родные есть? — допытывался у новичка Бозонча.

— Нет, — ответил парень. — Мать нагуляла меня в девках и померла от чахотки. Кормил из милости Флоря. А промышляю с тех пор, как себя помню…

— Из наших, значит, босяк, горемыка… — умилился Санду.

Нику Шкура приладил закопченную треногу над огнем. Появился и Оака с флягой, полной воды, опорожнил ее в казанок. Георге подбросил еще хворосту в костер.

Снова поднялся ветер, запутался в высоком, стройном камыше, который зазвенел, как цимбалы.

— Осень, — вздохнул кто-то.

— Да, прижмет нас…

Параскив услышал тихий, задушевный голос Георге. Старик насыпал в казанок кукурузной муки и замесил душистую мамалыгу. Оака спустился по изрытому склону ямы, чтоб принести еще что-то. И вот уже в руках Бозончи блеснула светлая продолговатая бутылка. Новичок увидел, как он, запрокинув голову, пьет жадными глотками. Быстро двигался его загорелый кадык, а рубашка из красного шелка распахнулась, открыв волосатую татуированную грудь.

Бутылка пошла по рукам. Нику Шкура пил стоя, расставив ноги над затухающим костром, высокий, как верстовой столб, и очень худой — одни кости. Когда он оторвался от горлышка, все увидели, что бутылка наполовину пуста.

— Ну и глоток, — сказал Санду Счастливчик.

Георге бутылку не взял.

— Пей, Оборвыш, — сказал Хозяин, — пей, чтоб зубы не выпадали.

Георге пожал плечами и молча вывернул горячую мамалыгу на деревянный круг. Санду посыпал ее раскрошенной брынзой. Воры взяли по куску. Оставили и Параскиву водки на донышке и обжигающей мамалыги, от которой валил пар.

— Налегай, сынок! — посоветовал старик. — Такую мамалыгу ты отроду не ел.

Параскив был голоден. Он жадно проглотил свою долю и ждал, когда кончат остальные.

— Знатная?

— Знатная.

— Греет?

— Греет.

Над ямой опустилась ночь, густо-синяя и холодная. Новичок услышал, как зашуршала трава. Мимо прошаркал Санду, неся под мышками два тяжелых арбуза.

— Вот вам и закусь, ребята, — сказал он, опуская их на землю.

Хозяин ловко раскроил арбузы, и все с жадностью набросились на красную, утыканную косточками мякоть.

— Нравится тебе у нас? — осклабясь, спросил Нику Шкура.

— Нравится, — рассеянно кивнул новичок.

Параскив задумался. Он ждал Флорю, а тот все не шел. Костер едва тлел. Георге подбросил пучок сухой травы, и вокруг пополз едкий дым. Воры снова принялись за игру в кости. Коротышка Оака сидел как проигравший в сторонке и щелкал семечки. Возле костра снова утрамбовали небольшую площадку, и Бозонча вынул кости.

Теперь начинал Георге. Он сплюнул и, будучи набожным, перекрестился. Кости полетели на землю. Горящими глазами все следили за стариком.

— Во, счастье привалило! — сказал кто-то.

— Снова дубль! — проворчал Нику Шкура.

Бозонча подобрал кости, улыбнулся во весь рот, так что сверкнули его крепкие белые зубы, тряхнул кулаком, прислушался к волнующему перестуку костей и бросил их на землю.

Сердито буркнул:

— Два-один.

После него бросил Нику Шкура.

— Срезал! — остановил его Санду и ощерился. — Мы не в бабки играем, ты нас не обжуливай.

Оборвыш бросил еще раз.

— Псу под хвост!

— Дубль-три…

Игра становилась все азартней. Подошел новичок. Видя, с какой завистью он смотрит на игроков, Хозяин спросил:

— Хочешь кинуть? Гроши есть?

— Есть.

Освободили для него место. Георге сгреб свои медяки и сунул в карман штанов. Оака равнодушно поджаривал пятки у огня. Сквозь продранные солдатские брюки виднелись грязные колени. От тепла клонило в сон, и, чтобы взбодриться, он запел:

Сплюнул шелуху и продолжал низким, приятным голосом:

Рядом с ним на утрамбованном пятачке росла кучка монет по два лея.

У Параскива была легкая рука. Он трижды выиграл, и Георге посмотрел на него хмуро.

— У тебя лапа заколдованная. А может, мухлюешь?

Бросили еще несколько раз. Бозонча проигрывал и злобно курил, часто пуская дым через нос.

К утру же всех обчистил Георге. Оака давно уснул возле костра и ворочался во сне. А Флори, который должен был навести их на дело, до сих пор не было.

Всю ночь воры выспрашивали у Параскива, не опостылела ли ему лихая жизнь, знает ли он, что такое полиция и каково побывать у нее в лапах, умеет ли срезать карман так, чтоб ни бог, ни ангелы не почуяли, видал ли, как пускают кровь, и умеет ли молчать как могила.

Говорил в основном Санду, остальные больше клевали носом. В конце концов стал хвастаться, что он, Санду Счастливчик, научит новичка ремеслу, Параскив-де вспомнит, кто ему открыл воровские секреты, и без умолку нес еще много всякого.

Но разве они знали Параскива, разве знали, на что он способен и как жил до них? А парень думал: «За простачка меня держите… Погодите, я вам покажу». Улыбка чуть трогала его тонкие губы, прикрытые белесыми усами.

К рассвету пришел Флоря, запыхавшийся и злой, и сказал, что лишь на следующую ночь у них будет работа.

— Повезло тебе сегодня, щенок шелудивый, — заметил Оака, еще не очнувшись от сна, — но никуда ты, Параскив, от нас не денешься…

Затем спокойно растянулся под откосом, там, где легче было укрыться от утреннего холода. Молочный туман повис над пересохшей землей. Наверху, на рампе, горел масляный фонарь. Слышен был далекий лай собак, и на высоком обрыве появились первые мусорщики. Они привезли городские отбросы и узкими лопатами скидывали их под откос.

— У тебя нет теплого тряпья? Какого-нибудь кожушка, ведь зима на носу, — сказал Флоря Параскиву.

— Зачем? Я не мерзляк.

— Ну, а здесь тебе как?

— Братва что надо, есть с кем заработать. А то надоело без дела болтаться…

Солнце лениво вставало из-за горизонта, пригревая воров. Они спали вповалку, поджав ноги. Утренний ветерок шевелил черные волосы на могучей груди Бозончи.

Утром Флоря рассказал, что следующей ночью к деду Леу приедут возчики с кобылами. Дед этот живет в глиняной сторожке у рампы и охраняет имущество городской управы. Случка совершается втайне от властей, чтоб не платить налог. Жеребцы хорошие — здоровые, породистые. Ни одна молодая или старая кобыла не ушла оттуда, не затяжелев. Флоря узнал и цену: двадцать лей с головы. Деду — денежки, возчикам — приплод. Там, за прудом, под самым обрывом в деревянном загоне, полном навоза и бурьяна, держит старик своих «женихов».

При солнечном свете воры увидели гривастых коней и услышали громкое гордое ржание. Полчаса хода — можно пробраться камышом, а затем кустарником, даже птица не заметит. Новичок, как самый молодой и ловкий, должен связать вместе всех кобыл, по знаку Хозяина сесть верхом на одну из них и гнать по полям Куцариды, по Дудештскому тракту, по пустошам. В помощники ему дается Георге. Остальные вступят в дело, если возникнут трудности. Возчики — Флоря их знал — любили гульнуть: они устроят выпивку в сторожке, поставят магарыч за «невест». Лишь бы новичок оказался смекалистый и везучий, чтоб они его не учуяли.

— Положись на меня, Флоря, — сказал тот, когда услышал, что ему предстоит. — Я их обштопаю. Только вы не зевайте, если выйдет заварушка. Про стилеты не забудьте.

— Оборвыш! — окликнул Бозонча старика. — Слышишь, что он говорит?

Воры понимающе загоготали.

Вечерняя роса позолотила рыжее дно ямы. Ветер резал, как бритва. Ночь наступила быстро, сырая и ясная. Воры выходили поодиночке. Последними были Георге и новичок. Распределили, где кому стоять. Параскив держал под наблюдением холм у площадки и дорогу, по которой должны были проехать подводы. Внизу светилось окно сторожки, и в темном загоне двигались большие тени. Жеребцы возбужденно храпели. До воров доносился стук копыт и нетерпеливое ржание. Затем наступила тишина. Около часа провели они в ожидании, лежа на животах и жуя сухие травинки. Небо над обрывом начало проясняться. Снежно-белая полоса высветлилась по горизонту. Можно уже было различить тонкие ветки акаций. Тускло блеснул сизый, с отливом, гнилой пруд. Слышно было, как по откосу сползал мусор. Пролетела стая воробьев. Багряный месяц вышел, чтобы сторожить небесные рубежи. Похоже, занималась вечерняя заря. Лучики света переплелись с ветвями деревьев. Трава поседела. Поплыли клочья белесого тумана. Вдали залаяли псы. С пыльной дороги донесся глухой стук колес.

Едут.

Параскив почувствовал, что старик толкает его локтем в бок.

— Приготовьсь!

Железные ободья гремели совсем близко.

— Тпру, дочка, тпру! — остановил лошадей возница первой повозки.

— Тут, что ли?

— Здесь.

— Стой, Лолика! Да стой ты, холера!

Заговорили все разом. Тот, который знал эти места, крикнул, повернувшись к сторожке:

— Эй, Леу! Вылезай! Живо! Сваты приехали!

Спутники рассмеялись. Они отпускали подпруги, снимали удила, которые тускло поблескивали в красноватом свете луны. Маленькая кобылка спокойно оправилась.

Георге шепнул:

— Когда приведут кобыл обратно, проберись вон туда и осторожно их отвяжи! Ты лошадей боишься?

— Нет.

— Будешь брать сено с задка подводы и давать им.

Возчики спускались вниз, ведя лошадей под уздцы. Снизу доносилось возбужденное ржание жеребцов. Дед Леу освещал фонарем узенькую тропку.

— Это ты, Сулео?

— Я, дедушка.

— Привел принцесс?

— Привел. Пусть свое получат.

Кобылы нервно били копытами, упираясь на скользкой дорожке.

— Заводите их в загон, вот сюда, — командовал дед.

Лунный серп пожелтел. Величественные тени легли на обрыв. Параскив приподнялся на локтях. Жеребцы бесновались и били копытами в деревянный забор.

Возчики понукали кобыл, подталкивая их к открытым воротам.

— Пошла, пошла, доченька, ну же, давай!

Раздавался храп. Когда все кобылы вошли в загон, дед запер ворота и облегченно вздохнул. Жеребцы вставали на дыбы, ржали так, что земля дрожала. С развевающимися гривами бегали они вокруг кобыл и лягали их. В наступившей сутолоке Параскив увидел, как напряглись черные и гнедые тела животных. Кони кусали друг друга и сталкивались могучими шеями. Возчики бегали по другую сторону загона и кричали:

— Давай, Лолика, давай!

— Гароафа, давай, давай, не бойся…

— Подпусти его, чертова дура, тебе же лучше будет…

Дед Леу подбадривал своих жеребцов, яростно пыхтя трубкой, в которой мигал огненный глаз.

— Подминай ее, Серый! Не отпускай! Вот так, верхом на нее, давай, давай! Поднатужься, работай, милок, работай! Не отпускай ее, малый! Скис, что ли? Ах, чертов конь, давай, вот так!

Потом кобыл вывели на пажить. Жеребцы продолжали ржать и перебирать ногами. Время от времени они кусали себя за репицу хвоста. Возчики смотрели на них, опираясь на кнутовища, и смеялись.

— Не жеребцы у тебя, дед, а звери лютые, — сказал кто-то.

— Эге-ге…

— Будто кормлены разрыв-травой!

— По возу сена на каждого и то мало…

Кобылы пощипывали жухлую траву.

Возчики согнали их с поля и повели к повозкам, кобылы артачились. В воздухе мелькали, щелкая, кнуты.

— Пошла, Лола, слышь, черт бы тебя побрал! Ну!

— Шевелись, бестолочь, ты же свое получила!

Георге снова толкнул локтем новичка. Бозонча подал им условный сигнал.

— Теперь посмотрим, на что ты годен, сосунок!

Звякнули удила кобыл. Жеребцы, оставшиеся внизу, спокойно похрупывали сеном. Изредка они лениво поворачивали головы и снова принимались жевать. Параскив посчитал повозки. Их было шесть, все в один ряд. Возчики пошарили в соломе на дне повозок и вытащили несколько бутылок водки.

— Айда, угостим крестного! — сказал кто-то басом.

И они ушли.

Параскив явно нервничал. Георге шепнул ему:

— Потерпи. Пусть они поднакачаются.

Долгое время ничего не было слышно. Успокоились и жеребцы. Подполз Бозонча.

— Начинай, Параскив, — приказал он.

Прошло около часа, как они залегли; выстыла земля и ломило кости. Парень легко вскочил. Животные почуяли его. Подняли головы, звякнув уздечками. Он приблизился к первой повозке, взял клок сена, сунул ближайшей лошади и стал гладить ее влажную гриву.

— Лолика! Лолика! — прошептал он наугад.

И принялся отпрягать лошадей от повозки. Дело пошло быстро, упряжь бесшумно упала в пыль дороги. Он обвязал кобыл за шею одной веревкой, чтобы они не разбежались.

Когда Параскив перешел ко второй повозке, кобыла испуганно заржала. Он замер у колеса. Георге повел в поле первую распряженную пару. Параскив снова протянул руку. На этот раз животные были спокойны, и вор погладил их теплые морды и влажные глаза.

Внизу все было тихо. Старик уже четырежды отводил кобыл в поле попарно.

Возле пятой повозки Параскиву попался упитанный жеребенок, который никак не давался ему в руки. Почуяв чужого, он пытался его укусить, забил копытами. Параскив схватил жеребчика за удила и сильно дернул. Железо врезалось ему в губы, и он, вздыбившись, забил по воздуху передними ногами. Напрасно старался Параскив его утихомирить.

— Оставь! — встревожился старик. — Бери другого…

Но вор заупрямился. С силой ударил жеребенка в бок и стал отвязывать. Тот метнулся, вырвался из рук и поскакал прямо к загону, туда, где были жеребцы. Оака кинулся ему наперерез, но было поздно.

Возчики выбежали из сторожки, щелкая длинными кнутами. Пока они разобрались что к чему, Параскив увел другого, годовалого, кроткого, как заяц, жеребенка, который был привязан к задку телеги.

— Смывайся! Где встретимся, знаешь! — шепнул ему Георге. — Возчиками сами займемся, они тебя не догонят!

Парень прыгнул на лошадь и присвистнул:

— Ну, старухи, живей!

Испуганные кобылы рванулись и, вразнобой стуча копытами, помчались по пустынному полю. Параскив ласково понукал их:

— Шибче, красавицы! Гоп, гоп, гоп!..

И колотил пятками по надутому животу лошади.

Он успел еще услышать глухой шум голосов, удары, крики…

Ущербная луна склонилась к пустырям Куцариды. Была ясная холодная сентябрьская ночь. Огни Бухареста издали напоминали паникадило, подвешенное к низкому небу. Чуть поближе, на Филантропийской окраине, мигали газовые фонари, подслеповатые, теряющиеся в густой листве сумаха. Позади скачущей кавалькады густое облако пыли грузно ложилось на низкую траву. Ехали долго, и у вора все онемело. Болела спина, и от беспрерывной качки клонило в сон. Жеребенок весело бежал рядом.

Параскив проехал Тарапаны кривыми улочками, меж высоких заборов, вдыхая запах увядших листьев акации, развеянных ветром. До него доносились звуки скрипок, игравших запозднившимся гулякам. Здесь радовались прекрасной ночи! Он немного пришел в себя и стал насвистывать. Лошади бежали легкой рысцой. Миновав Чоплю, он махнул прямиком по огородам, оставляя позади спящую окраину.

Еще не рассвело, когда к нему присоединился Георге, усталый, запыленный, но явно довольный тем, что они легко отделались.

— Вот ведь чертовы дети, слышь? Один узнал-таки Хозяина. «Караул, — кричит, — караул! Это Бозонча со своей бандой уводит лошадей… так его растак…» Но Хозяин быстро его унял, так что теперь ему ничего уже не нужно. Страсть как мне этого не хотелось — проливать кровь, но что поделаешь? Пришлось наколоть им дырок в животе. Один так съездил мне лапой по морде, что я света невзвидел! И я его маленько попортил. А ты давно здесь?

— Час, а может, и два…

— Тебя кто-нибудь видел?

— Ни одна собака не набежала.

Старик обошел лошадей, ощупал каждую и покачал головой:

— Неважнецкий товар. Нужно их подкормить, чтоб получить свою цену. Эти голодранцы умеют только выматывать из лошадей душу, и все. А там жри, каурый, зеленую травку!.. Чтоб их… Ведь скотину, парень, нужно держать с умом, ей тоже сытой быть хочется. Машину, и ту полагается смазывать! Погляди на эту кобылку! Тьфу, кожа да кости, ребра пересчитать можно… Ну, поехали, дело не ждет.

И Георге тоже сел верхом.

Остановились, белые от пыли, только возле Дудешт, у знакомого мужика, который укрывал краденое. Постучали в ворота. На стук вышел верзила с опухшими заспанными глазами, в длинной рубахе и спросил:

— Эй, кто там?

— Это я, Кокырца, кляч пригнал, — ответил Георге.

Верзила потянулся, зевнул и лениво растворил тяжелые деревянные ворота.

— Раненько вы явились! — сказал он, и Параскив увидел, что у него редкие желтые зубы.

Испуганные лошади жались друг к другу и ржали. Жеребенок порывался ускакать.

Кокырца пригласил конокрадов в дом и быстро оделся.

— Хорошее дельце провернули! — сказал он старику.

— Как думаешь, сколько нам за них отвалят?

Тот почесал голову.

— Посмотрим. А где Бозонча?

— Сейчас будет. И выпивку принесет.

Кокырца внимательно посмотрел на Параскива.

— А это кто такой?

— Наш, Флоря подобрал. Дошлый парень. Коней увел прямо из-под носа у возчиков. Дай цигарку.

Парень смущенно улыбался. Они оставили его посреди двора. В углу под навесом полуразрушенного сарая женщина средних лет в красном переднике разводила костер.

Кокырца был мастер своего дела. Он принес ведро и стал гасить известь. Георге помогал. По команде он накидывал на спины кобыл старую, всю в дырах попону. Женщина держала лошадь за поводок. Кокырца наливал слабо гашенную, шипящую известь в дырки попоны. Густая, блестящая шерсть слезала, словно срезанная бритвой. Оставались бурые плешины с запекшейся кровью. Кобылы храпели, рвались из рук, но баба держала их крепко. Отпущенные, они припадали на передние ноги, подставляли свои раны первым лучам солнца. Взгляд их выражал немое страдание, и из глаз струилась прозрачная жидкость, похожая на слезы. Этой операции избежал только жеребенок; насытившись, он резвился на грязном дворе.

— Ну, теперь все в порядке! — облегченно вздохнул Георге.

Кокырца вымыл руки и присоединился к ним. Сели на бревна. Через поле подходили остальные конокрады. Впереди — быстрым шагом Хозяин, за ним — вся банда. Настроение у них было приподнятое.

— Здорово! — издалека крикнул Бозонча. — Новичок добрался?

— Со мной да не добраться? — хвастливо откликнулся старик.

— Обтяпали все как надо?

— Порядок!

Хозяин осмотрел лошадей, поглядел на их свежие раны и удовлетворенно покрутил головой.

— Придется и нам отдохнуть, пока у кобыл отрастет шерсть. Получим за них хорошую цену — набьем карманы.

— Зашибем деньгу на оборской ярмарке, — добавил Оака и ощерился.

— А чем кончилось дело? — спросил Кокырца.

— Чем? Они кричали, а мы их кончали! — резко и коротко по своей привычке отрубил Нику Шкура.

— Придержи язык, балабол поганый!

— Перестань молоть, не то схлопочешь!

Разговор оживился, конокрады повеселели. И только ноги у них гудели от усталости. Солнечные лучи проникали сквозь гнилую дранку навеса и грели им спины. Громадный лохматый пес ластился у ног Георге. Оборвыш гладил его по спине.

— А дрыхнуть где? — спросил Оака.

— Пошли со мной, — позвал Кокырца и поднялся с ними на сеновал, где поверх сухой соломы были постланы чистые рядна.

Спали как убитые. Проснулись на следующий день к полудню. Отряхнулись, позевали, больше делать было нечего. Во дворе — полно скота. Лошади похрапывали на солнце. Веяло прелью и осенью. По небу плыли серые длинные облака.

— Будет дождь, — сказал Флоря.

Все слонялись, не находя себе места. Георге сел играть в карты с Оакой, Нику Шкурой и Бозончей.

Облака закрыли солнце, стало холодно. Кокырца увел лошадей в сарай. Вскоре заморосило. Слушая монотонный шум дождя, Параскив затосковал. Рядом воры смеялись, хлопали по соломе засаленными картами.

— Семерка с подкладкой!

— Валет!

— Король!

— А вот вам и крышка, хе-хе-хе, простофили…

Медяки глухо позвякивали и переходили из рук в руки. Снизу было слышно, как лошади мерно жевали сено. Параскив задремал.

Осень клонилась к зиме. Тихо шуршали поредевшие листья мирабели. Затвердела земля. Пожухла Дудештская степь. К Бухаресту из окрестных сел потянулись возы с арбузами. По садам носился пух от айвы. Солнце не грело.

Кокырца сходил в соседнюю сельскую управу, подмазал нужных людей и получил документы, выправленные на краденых лошадей. Клячи заметно отъелись, их было не узнать. На обожженных известью местах выросла белесая клочковатая шерсть; некогда вороные, теперь они походили больше на пегих. Перед тем как ехать на ярмарку в Обор, жена Кокырцы накормила их овсом, а потом дала по два ведерка воды. Повязала на уздечки красные ленты — от сглазу. И кобылы стали просто загляденье — чистые, холеные, резвые.

Изменился и жеребенок. Он подрос, бил передними копытами и норовисто ржал.

Бозонча обошел табун и удовлетворенно хмыкнул:

— Ровно жеребцы из Видина, так их растак!..

Перед отъездом Георге широко перекрестился и плюнул за пазуху.

— Удачи нам и хорошей цены! Пошли, новичок! — позвал он Параскива.

Воры по двое направились в сторону Обора. Следом за ними, ведя лошадей, двинулись Кокырца и его домашние. Отяжелевшие от еды и питья, кобылы шли с ленцой, но бодро.

Ярмарку можно было угадать издалека по шуму голосов и по острому запаху, идущему от скотины. Вокруг торговых рядов стояли распряженные повозки. В проходах лежали кучи мусора. Пестрая толпа жалась к центру, где в загоне, огороженном столбами с белыми перекладинами, ходили по кругу лошади и всякий другой скот. Покупатели могли осматривать их с разных сторон. Шум торга разносился по всей округе.

Конокрады локтями проложили себе дорогу. К ярмарке они относились серьезно. Продажа кобыл не была их единственной целью: толпа фраеров, пьяных от магарычей, с карманами, полными денег, привлекала их не меньше.

В одном из рядов крестьяне торговали глиняными горшками и деревянными ложками. Тут же, перекидываясь словом с торговцами, сидели погонщики волов. Они выделялись в ярмарочной толпе — из крестьянской одежды на них были только армяки и белые штаны, засунутые в высокие блестящие сапоги. Они не носили ни длинных рубах, ни опинок. Широкие кожаные ремни с металлическими петлями и тяжелыми позеленевшими медными пряжками перетягивали их толстые, выпиравшие животы. Барышники, с плотными красными затылками и золотыми зубами, крутились возле двухгодовалых стройных и тонконогих кобыл. Потные лошади беспокойно крутили гладкими напруженными шеями.

Параскив смотрел во все глаза. Он видел, как продавцы с важностью водили коней по загаженному, засоренному загону, высматривая покупателей. Георге спокойно беседовал с мясниками и рабочими бойни, которые сидели вокруг загона на деревянных треногих табуретах. И продавцы и покупатели были народ самый разный. Одни матерились, не слушая друг друга, громко торговались, готовые завязать драку из-за каждой скотины, другие равнодушно отходили, таща за собой большеглазых смирных волов, не поенных с самого утра. Торчали тут и зеваки, и босоногие ребятишки, и табунщики, и конокрады с длинными кинжалами за голенищем; от конокрадов несло перегаром. Подвыпившие краснолицые полицейские в высоких шайках прогуливались взад-вперед в надежде получить взятку. Всем своим видом они старались показать, что от полиции ничего не скроешь.

Торговля волами подходила к концу. Георге затесался среди барышников и продавцов, выспрашивая цены. Кто-то узнал его:

— Ты опять за свое? — И предупредил окружающих: — Эй, берегите карманы!

Голоса тонули в шумной ярмарочной сутолоке, и старик обходил крикунов стороной. Санду, Оака и Нику Шкура вышли на разведку. Хозяин и Флоря ждали на постоялом дворе Обора, чтоб не бросаться в глаза кому не надо. Параскив, можно сказать, обалдел. Деньги текли рекой! Кругом мелькали бумажки по пятьсот и тысяче лей, тянулись жадные руки; лица были напряженные и настороженные, взоры сверлящие; веселье вспыхивало бурно и неожиданно.

Когда они со стариком вошли в загон, тот сказал:

— Держи ухо востро. Отойдем в сторонку, чтоб нас не застукали возчики!

Они направились к корчме, где толпилось больше всего торговцев. Перед темным сырым заведением под сенью тополей с высохшей листвой стояли на зеленых столбах высокие столы из гладко выструганной ели, за которыми собирались торгаши, чтоб обмыть удачную сделку.

Свободных мест не было. В нос бил тяжелый запах сивухи. Они едва нашли Бозончу: он сидел в дальнем углу, не ел и не пил.

— Кокырцу видели? — спросил Хозяин.

— Нет. Погоди, придет Санду — все доложит.

Из полутемной корчмы с высокими задымленными окнами доносились звуки скрипки и нестройное пение. Сюда шли торговцы скотом. Всех тянуло кутнуть, а деньги делались тут же, на месте. Одни продавали, другие покупали, и ничего, как говорится, не пропадало даром. Кругом мордастые купцы, важные и толстобрюхие, натужно дышали и сквернословили. Они понаехали из Огырлы, Кацавеи, Бузешт, из Дялул Спирий, Мандравелы, Зече Месе, из Раховы и Фойшорул де Фок. Половые подавали напитки в глиняных кувшинах на старых медных подносах. Несколько собак, лохматых и нахальных, шныряли под столами, визжа и торопливо хватая летящие на пол кости. Там же, привалившись к облезлым зеленым столбам, вытянув ноги на солнце, сидели в ожидании подачек калеки и нищие.

Конокрады проголодались. Вокруг жадно набивали брюхо барышники. Пылало несколько жаровен. Решетки смазывали жиром и укладывали на них кровяные куски мяса. На угли капал жир, и раздавалось сердитое шипение. Дразнящий запах разжигал аппетит. Молодая бабенка разносила хлеб в глубоких корзинках — белые пышные ломти с румяной корочкой. У Параскива потекли слюнки. Вскоре подошли Санду, Нику и Рябой, веселые, успевшие стибрить несколько бумажников. Появился и Кокырца и стал в сторонке возле загона, ожидая своей очереди вступить в торг. Время его «работы» еще не наступило. Флоря лениво покуривал. Он глядел вверх; сквозь сухую листву проникали лучи осеннего солнца, казалось, совершенно неподвижного. Рядом чавкали торговцы. Челюсти их трудились без устали, крепкие зубы с хрустом перегрызали и дочиста обгладывали молодые косточки. Потом за каждую кость злобно дрались собаки. Нажравшись до отвала, торговцы рыгали и длинными, пожелтевшими от табака ногтями ковыряли в зубах, смачно сплевывали и промывали глотки кисленьким винцом.

— Вот где кошельки, Параскив! — шепнул старик.

— Не вяжитесь к ним, — прикрикнул Хозяин. — Сегодня мы только торгуем!

Рябой подмигнул сообщникам. Они уже успели согрешить. Да и как не приложить руку к тому, что плохо лежит!

Еще несколько торговцев подошли к корчме, ведя привязанных за рога высоких, чуть не с корчму ростом, волов, костлявых и грязных; тоненько мычащих рыжих телят, беспокойных и пугливых; ленивых коров, меченных на брюхе каленым железом. Эти торговцы угрюмо остались стоять на солнцепеке. Лишь двое-трое из них продали свой товар по сходной цене, да и то случайно, неопытным покупателям. Но не каждый же покупает волов. А купцы сговорились между собой. Не спешили: ожидали в тенечке, пока цена на живой товар не упадет. Цену они установили свою и держались ее, давая больше только в редких случаях, когда им попадался породистый бык. Продавцы и покупатели поглядывали друг на друга. Продавцы молчали. Потребовав вина, они угрюмо распили его. Подвыпившие же покупатели вздохнули, посмотрели на часы. Георге не спускал с них глаз. Санду просто сверлил их взглядом. Как бы он облегчил их карманы!

Торг начался в двух шагах от воров. Толстосумы поднялись из-за стола хмельные, вышли из-под навеса, ощупывая свои кошели. Держались уверенно: на ярмарке командовали они. Высокие, с бычьими спинами и могучими ручищами, они похлопывали себя твердыми хлыстами с медными наконечниками по лаковым голенищам и придирчиво осматривали животных. Воры сгорали от нетерпения.

— Хозяин, разреши стянуть перстенек вон у того хмыря! — взмолился Санду Счастливчик, показывая на купца, который кулаком тыкал вола в бок и презрительно кривился:

— Чья это кляча?

— Какая кляча? — вспыхнул владелец. — Это бык из Арада, королевский бык!

— Еще чего!.. Он же на ногах не стоит! Годен только на колбасу.

Продавец тяжело вздохнул, обругал болтунов, устало сплюнул, видя, что цена на его товар падает, и попытался схитрить:

— Не нравится — не бери!

Купец вытащил из бумажника, туго набитого банкнотами, пачку сотенных и помахал ею перед носом упрямца.

— Подойти? — спросил Санду Хозяина.

Нахмуренный Бозонча молчал как рыба.

— Ну, сколько просишь? — напирал купец.

— Пять тысяч…

— Сколько?!

— Я тебе не продам!

— А я у тебя и не куплю!

Покупатель сделал вид, что уходит, поглядывая на волов соседнего торговца.

— Четыре, — уступил владелец быка, надвинув шапку по самые уши.

— Послушай, как он мычит, разве здоровый вол так мычит?

— А задаром не хочешь?

— Две, — небрежно бросил купец.

— Три…

— Ни лея больше!

Продавец уперся:

— На даровщинку захотел?

— Баста!

— Три.

— Ну, я пошел! Некогда мне тут с тобой лясы точить…

Хозяин встал из-за стола и, плюнув на барышников, направился к загону, где Кокырца продавал кобыл. Оставались еще жеребенок и пара кляч. Он как раз торговался с покупателем, и жена подсобляла ему.

— Таких лошадок вам больше не найти, — тараторила она.

Покупатель осмотрел кляч, ощупал их вздутые животы и покачал головой:

— Вы их накачали водой, знаю я вас…

Конокрады подошли поближе, делая вид, что не знают Кокырцу. Флоря прикинулся простачком:

— Ай да лошадки, любо посмотреть! Я сторговал сегодня утром по две тысячи за штуку, а выглядели они куда хуже! Лопни мои глаза!..

Покупатель надвинул на лоб грязную шапку и ничего не сказал.

— Берешь? — спросил Кокырца, подтягивая штаны.

— Дорого просишь.

— Дорого? Какое там дорого! Пять тысяч вместе с жеребенком?

Купец заколебался и буркнул:

— А документы на них есть?

— Еще бы! А ты как думал?

Кокырца вытащил пачку бумаг с печатями и гербовыми марками.

Бозонча привалился к грязному забору, равнодушно глядя на торг, готовый, однако, если вспыхнет скандал, ухлопать дотошного покупателя. Тот еще раз внимательно осмотрел животных и сказал:

— Я старый лошадник, и, если хочешь знать, эти лошади краденые… Глянь-ка на их шерсть!.. — заметил он.

Георге подошел к нему вплотную и усмехнулся:

— Уж не из полиции ли ты, племяш?..

Хозяин вытащил кинжал с перламутровой ручкой и принялся небрежно ковырять им забор. Санду зашел купцу за спину, и тот, оценив ситуацию, поспешил сказать:

— Даю четыре. По рукам?

Конокрады облегченно вздохнули.

— Он из наших! — засмеялся Георге, хлопая его по плечу. — И что это тебе взбрело на ум бросаться такими словами?..

Ярмарка близилась к концу. Над полем висело густое облако пыли. Обор пустел. На земле валялась солома, истоптанная скотом, лепешки навоза и огрызки яблок. Торговцы пересчитывали деньги, сидя под возами, в тени. Кое-кто развел костры, пекли кукурузные початки. Запах дыма разносился далеко вокруг. По бухарестскому шоссе мчались во весь опор порожние повозки. С запада надвигалась тяжелая черная туча. Сильный порыв ветра закрутил столб пыли и погнал мусор по торговым рядам. Зашуршали сухие тополиные листья, и желтый дождь посыпался на опустевшие столы, за которыми торопливо допивали вино последние посетители. Половые собирали пустые кувшины и тарелки с объедками.

— Ну, братва, теперь гульнем, — с довольным видом сказал Бозонча.

Кокырца протянул ему пачку денег, завязанную в косынку.

— Возьми, Хозяин! Тут вся выручка! Дели на всех сам…

Бозонча сунул пакет в широкий карман штанов и усмехнулся:

— До весны хватит? Как думаешь, Георге? Ты ведь у нас самый бывалый…

— Да что тут думать? Абы не очертенело…

Стремительно хлынул крупный дождь. Конокрады кинулись в корчму. Они были голодны как волки.

— Кто здесь подает? — властно кликнул Оака.

Полутемная комната с закопченными стенами была почти пуста. Лишь в одном углу гуляли три купца с музыкантами. Они здорово набрались и сонно пялили глаза на певца, уныло тянувшего свою песню.

Санду сдвинул два стола. Расселись. Половые бросились накрывать. Нику Шкура вытянул длинные ноги и удовлетворенно вздохнул.

А потом они накинулись на еду. Да как… Сам корчмарь с женой и слугами таскали им кушанья. На дворе хлестал ливень, в такую погоду нечего было ждать других посетителей.

После удачного дела хорошо поесть бараньи отбивные, мамалыгу и суп из потрохов, приправленный уксусом и чесноком. Георге упрел, ежеминутно шастая на кухню. Корчмарь только что получил с бойни несколько корзин с печенкой и потрохами ягнят, и Георге нацелился на лучшие куски. Он оттолкнул кухарку, открыл корзины и стал выбирать.

— Нам вот это, и это, и это! Без разговоров! Со мной шутки плохи!

Слуги промыли потроха, с которых стекали жир и кровь, разожгли гратар, и дело пошло. Не приведи господь, какие гости!.. Корчмарь бодро, но с некоторым беспокойством покрикивал на слуг.

Бозонча подозвал музыкантов и стал расспрашивать:

— Вы кто такие, откуда? А ну, выкладывайте!

— Мы оркестр Митики Чолана, большим людям играли! — сказал один из музыкантов.

Их было четверо: белозубые, с влажными черными глазами и сладкими улыбками. Цимбалист прошелся по струнам и подмигнул остальным:

— Думитру меня звать, плакали твои денежки!

Осунувшийся, много ночей не спавший, с гноящимися глазами, он тем не менее очень бойко играл на цимбалах. Его инструмент зазвенел, и скрипач на лету подхватил мелодию.

— Сыграйте мне «Колечко золотое», — приказал Хозяин. — Или не знаете?

Ангел — так звали контрабасиста — сунул смычок под мышку и усмехнулся:

— Как не знать? Знаем.

Его тонкие, проворные руки с длинными пальцами коснулись струн. Някшу с белым, как у жениха, галстуком, играл на аккордеоне, четвертый же, Митика Чолан, играл на скрипке и пел. Все тертые калачи — и Думитру, и Митика, и Някшу, — известные еще со времен Мачиста. Они играли и бандиту Гике по кличке Соня, и Мьелу Колодке, и другим, разве всех упомнишь? Митика запел:

Нежные звуки скрипки заглушили шум дождя.

Георге потребовал, чтоб скорее несли суп из потрохов. Корчмарь расстелил чистую скатерть и разлил по стаканам ароматную, выдержанную цуйку, желтую, как подсолнечное масло. Приложились и музыканты, чтоб передохнуть и набраться сил.

Начали трапезу со злого салата по-сербски, в который жена корчмаря насыпала перцу, положила кружки красных помидоров, брынзу, синие баклажаны и рубленое баранье сердце.

От такой острой еды глаза на лоб лезли.

— Наливай, Оборвыш, хозяйский прихвостень! — набросился на старика Оака. — Горло дерет!

Санду втихомолку пил больше всех. Нику Шкура это заметил.

— Эй, ты, не зарывайся, у тебя глотка не луженая!

Санду — ноль внимания. Осушил еще бутылку. Попросил у Параскива:

— Оторви мне горбушку от булки! — И с ненасытной жадностью набросился на хлеб.

Митика Чолан звякнул колокольчиком в знак того, что начинает новую песню, приложил руки к груди и затянул:

Губастый певец смотрел при этом на конокрадов, словно видел их насквозь. Старинная песня переплеталась с глухими вздохами аккордеона и заунывными звуками цимбал. Бозонча засмеялся, рассмеялись и остальные. Митика разошелся, пел с подъемом. Ангел постукивал пальцем по тыльной стороне контрабаса, словно щекотал его. Дорогое дерево нежно звучало в унисон песне.

Кокырца наполнил стаканы, и конокрады осушили их залпом. Половой внес глиняную миску с супом из потрохов.

И все принялись хлебать…

Нику Шкура уплетал за обе щеки, он здорово проголодался. Сожрал пяток цыплят и два куска мяса. Оака толкнул его локтем:

— Слышь, не лопни!

— Не бойсь! — преспокойно ответил тот. — Я свою меру знаю.

И снова макнул краюху в кровяную подливку. Корчмарь принес несколько кувшинов с крепким красным вином, кисловатым на вкус.

Музыканты продолжали играть. Митика подмигнул товарищам и снова затянул:

— Давай, придурок, давай… — приговаривал Санду, потягивая из стакана.

Запевала прямо ластился к ним. Флоря стукнул кулаком по столу:

— Браво, босяк! Исполать твоей матушке!

— Садитесь с нами, съешьте чего-нибудь, — пригласил их Бозонча.

Цыгане мялись.

— Да ладно, мы тут в сторонке перекусим, — сказал вспотевший Някшу.

— Нет, рядом со мной сядьте, — рассердился Хозяин и приказал поднести музыкантам вина.

Часам к пяти вечера они совсем осоловели. Небо немного прояснилось. Дождь кончился. Корчмарь распахнул двери и впустил струю свежего воздуха. Думитру все еще перебирал струны цимбал, Митика пел уже сильно охрипшим голосом:

Ангел лез со смычком чуть ли не в стакан Бозончи, подстерегая богатый куш. Хозяин сунул руку в карман и вытащил пачку сотенных. Сразу ожили черноглазые. Някшу сменил песню.

Скрипач пиликал, давая возможность передохнуть Чолану. Хозяин сыпал в цимбалы монеты пригоршнями.

Музыканты заиграли, как подстегнутые. Когда совсем стемнело, конокрады рассчитались с корчмарем, сунули чаевые половым и ушли, уводя за собой цыган; они держали путь в Трей Койнач, где жила Дидина, полюбовница Хозяина.

Обор совсем опустел. Подслеповатые фонари освещали дорогу на Мандравелу, и только собаки лаяли по дворам. Георге тащил раскисшего Нику Шкуру, то и дело расталкивая его.

— Проснись, черт полосатый!.. — приговаривал он.

Верзила заплетался, его вели под мышки. На помощь старику пришел Параскив. Впереди вытанцовывал Бозонча — одна рука за спиной, другая над головой. Он притоптывал по грязной дороге и выкрикивал:

Разухарился, варнак, завелись у него гроши, теперь море ему было по колено. Он послал Санду и Флорю купить материи на платье своей крале, такая была у него привычка. Оака убежал вперед предупредить Дидину, что Хозяин идет гулять.