Спасу не было Стере от бабьего языка: женись, и все тут. Аглая знала его с тех пор, как он с землемером у ямы объявился. Куцарида тогда была почти пустой — лишь горстка лачуг лепилась со стороны Гривицы. Стере подобрал себе местечко, обмыл дельце с землемером, срубил лавчонку, деревянный навес приладил. Потом выставил три бутылки водки, несколько бутылок и бочонок кислого вина. Дня за два сбыл все мусорщикам. Они рады-радешеньки, что питье под рукой. Стере был молод, проворен, правда хмур малость — лишнего слова из него не вытянешь, себе на уме. Работал он за семерых, сам себя обстирывал, ел что придется, лишь бы из бедности выбиться. Здоровяк, все валил на свой горб, не мешкал. Взглядом мог сразить человека. Зубоскалы сторонились его.

Приглянулся он старику Григоре. Огородил парень за год лавчонку частоколом, денежки умножил. Сказывалась торговая выучка.

Старик подсоблял ему — выведал, что он из бедняков, деревенский. С двенадцати лет служил у торговца на улице Липсканы, там и ремеслу подучился. А как до армии дорос, позвал его хозяин и сказал:

— Пусть тебя теперь казна обувает, одевает. Ступай, с миром свыкнись, погляди, каков он с другого боку, а когда вернешься, человека из тебя сделаю!

Так и вышло. Два года отслужил он государству, за прилежание сержанта получил и вернулся к хозяину.

Поднакопил он деньжат на службе, припрятал кое-что — как раз чтоб клочок земли купить на магале, дом поставить да лавку открыть.

Когда решил он уходить от хозяина, господин Панделе Василиу позвал его в покои и подвинул ему стул. Впервые так с ним обращался.

— Сядь и слушай, — сказал он. — Со мной ты в расчете. Получи деньги да смотри теперь сам не плошай! Моей руки над тобой уже не будет. Многие у меня служили. И ума набрались. При встрече и теперь шапку ломят. Про меня говорят: прижимист и крут. Не спорю. Так и положено хозяину быть. Дашь оплеуху-две — ничего. Где хозяин бьет — там слуга растет. Что еще прибавить? Тише едешь, дальше будешь. Да гляди в оба! Кварталы новые строятся — там твой доход. Коль будешь оборотист, деньга деньгу сделает. Пусть другие пьют, гуляют — придет и твой черед. Думаешь, маловато от меня получил за работу? И ты так делай. Слуге руки не протягивай, держи его в узде, разве что дышать дозволяй, не то уважения тебе не видать. Место купи для лавки, приладь вывеску, плати властям положенное и вкалывай! Ты не дурак, малый старательный, я-то знаю. Лишь бы тебе удача выпала! А приспичит — дорогу ко мне знаешь!

Стере поцеловал хозяину руку и ушел.

В ту пору скончался его отец. Пробыл Стере тогда недели две в деревне у своих, пока не схоронили отца и не поделили скудный скарб, оставшийся от покойного. Уезжая, вздохнул облегченно. За долгие годы он отвык от земли, на которой старились и стервенели от непосильной работы его сестрицы. Место его было в другом мире: в городе, где легче деньгу зашибить, но легче и просадить. Заразился он городской жизнью, деревня ему опостылела.

С вокзала Стере направился сразу в примарию. Дорогу знал давно. Поднялся по лестнице, зашел в бюро купли-продажи. Чиновники развернули перед ним на столе лист, где был вычерчен город. Подобрал он себе место, что близ Тарапан, под названием «яма Оату». Там вырастала новая магала. Отправился потом к нотариусу, оформил акты, заплатил за все, осталось одно — поглядеть на купленное место.

Устроился. Трудно было поначалу, пока прохожие дорогу к нему не проторили. Выпивка — чертова приманка. Через неделю, глядишь, стало тесно в корчме — раз она при дороге, как ее обойдешь?

Столковался он с плотником, тот ему полки да стойку приладил. На оставшиеся деньги купил несколько столов и стульев. Потом крашеные доски цветной бумагой застелил, фестончики на ней ножницами вырезал, на веревках подвесил за окном разные бутылки, чтоб видно было, чем он торгует. Вместе с Григоре натаскали они ивовых прутьев, сплели навес над дверью. Летом в тени навеса возницы любили распить бутылку да укрывались собаки от солнца. Приобрел он и лампу у одного клиента — в обмен на бутылку. Теперь по вечерам светлый язычок пламени приманивал людей. Со временем и шоферы повадились в корчму. Они были при деньгах и не жались. Весть о новой корчме облетела всю округу. Дошла она и до олтян[5], что торгуют овощами на соседних окраинах. У Стере добрая цуйка, пей — не пролей. Корчмарь вроде бы честный малый, хотя, бывало, и воды подбавлял. Вино ему поставлял один крестьянин, тоже хмурый молчун. Приезжал он из самой Олтении, ставил во дворе телегу, распрягал лошадей, задавал им корм и молча скатывал бочки на землю. Потом садился на стул и ждал расчета, не проронив ни слова. Тщательно пересчитывал полученные купюры, засовывал их в широкий кожаный пояс и, наконец произнеся: «Ну, дай вам бог», залезал в свою деревянную колыбель и отправлялся в обратный путь.

Прошло несколько месяцев. Стере пристроил к дому еще одну комнату. Пестрый люд заполнял его корчму: машинисты, мусорщики, шоферы, приезжие олтяне, маклеры — заглядывали в корчму все, кто оказывался в этом квартале. Одни — поджарые, почерневшие от солнца, с обветренными лицами, другие — бледные, перемазанные машинным маслом, однако шумливые, веселые. Опрокидывали по стопочке, распробовав, просили еще. Быстро развязывались языки. Раздавались смачные словечки, и кулачища барабанили по шаткой стойке. Когда у кого-нибудь руки чесались и он драки искал, завсегдатаи легонько выпроваживали его за дверь, чтобы остыл. Старожилы-мусорщики приходили под вечер с женами, замученные, в глотке у них першило от дыма, что целыми днями висел над сжигаемым мусором. Шоферы подъезжали на своих громадных грузовиках, с шумом захлопывали железные дверцы, вваливались промочить горло. От одежды мусорщиков шло зловоние, но это никому не мешало. Пары цуйки отшибали любой запах. Проходя мимо столов, мусорщики щипали баб за бока и вместе с ними прикладывались к цуйке. Выпивали несколькими глотками стопку, и благодатная лень обволакивала их, они смеялись по-дурацки, но от души, вытаскивали затертые монеты, кидали их на мокрые столы, снова заказывая цуйку. Монеты стекались к стойке корчмаря. Стере выстроил новую кладовую, вместо лежака поставил кровать, спал теперь как все люди и был доволен. Он купил новые мерки для вина и полотна на фартук, который раскроила и сшила ему Аглая. День-деньской он проводил на ногах и не жаловался на усталость. Хуже приходилось ночью. Просыпался он через каждый час и обходил свои владения: место было пустынное, потому опасался. Но стоило ему услышать лай соседской собаки, как Стере успокаивался. Прибились две бродячие собаки и к его дому. Обрадовался он, что будить его станут, учуяв чужого, но псы не прижились. Однажды кинулся он собак искать, а их уж и след простыл.

Зимой здесь бывали лишь торговцы да разносчики молока. Они приезжали в Куцариду на санях. Стере работал не покладая рук. Чинил бочонки, конопатил их — словом, минуты без дела не сидел. Когда налетала вьюга, Стере шел к лачуге Григоре. Вместе они коротали время, беседовали. Вмешивалась и жена сторожа.

— А жениться ты не надумал? — как-то обронила ненароком Аглая. — Парень ты видный, деньги, слава богу, есть! Чем не купец? Человек с положением, чего уж там тянуть…

Исподтишка она сверлила его любопытными глазками.

Стере и в голову не приходило ничего подобного.

— А на что мне такая обуза?

— Обуза? Да глянь, как ты один надрываешься. Почернел весь, извелся. Поди нелегко день-деньской таскать спирт этим бездельникам. Жена за тобой доглядит — постирать ли, погладить, состряпать, все как у людей будет. Ты ведь тоже человек.

Ночью он глаз не сомкнул, тяжело ворочался на досках. Лил дождь. В комнате похолодало; давно он не спал с женщиной. Постель ни разу еще не казалась ему такой жесткой. Права Аглая.

Она и не отступалась. Походила несколько недель по разным кумушкам да своим сродственникам. Выведала наконец, что в одном глухом переулке магалы живет Марин Рошиоара. И дочь у него на выданье, подходящая. Кумушки подтвердили, что у Рошиоары есть дом и мастерская. Состоятельный, степенный человек. Бочар.

Аглая заглянула к нему, он что-то мастерил во дворе.

— Здравствуйте, — поклонилась женщина, открыв калитку.

Мастер был пожилой, но еще в силе, работал на холоде в исподней рубахе.

— Здравствуй, — ответил он, помедлив, и встал.

А сам так и буравил женщину взглядом. Обошел кадки, стоящие во дворе, и приблизился к Аглае.

— Откуда будешь?

— Я жена Григоре, из ямы Куцариды, муж мой поставлен туда сторожем от примарии.

Мастер отряхнул фартук и полюбопытствовал:

— Зачем пожаловала?

Аглая мельком оглядела просторный двор, домашнюю птицу, старательно расчищенную в снегу дорожку. В глубине двора виднелся добротный дом на три комнаты, окна с высокими наличниками, белыми занавесками. Чувствовалась хозяйская рука.

— Может, в дом войдем, ведь здесь толком и не поговоришь, — схитрила она.

Бочар неуверенно кивнул, потом пропустил женщину в дверь:

— Прошу.

Они вошли. Аглая с первого взгляда все высмотрела. Комнаты сверкали чистотой. Каждой вещи определено свое место. Стены украшены разноцветными коврами. Повсюду фотографии в рамочках, а в углу, под иконой, теплился огонек в красной лампадке. Душисто пахло айвой. На высокой кровати, покрытой суровым рядном, лежали два кота. Они лениво оглянулись на вошедших. В чугунной печке тлел огонь. Тепло, уютно, дремотно.

— Присаживайся, — сказал бочар, сел сам и в ожидании сложил руки на коленях.

Аглая уселась, поправила платок на голове и начала издалека:

— И хорошо же у вас! Видать, вы люди с достатком, крепкие.

— Да, — подтвердил бочар и, довольный, заерзал на стуле.

— И ты один в дому?

— Один. Супруга пошла в церковь с дочерью…

— Поэтому-то я и пришла, — зацепилась женщина за его слова.

— Почему поэтому?

— Будто и не догадываешься? Дочь у тебя на выданье али нет?

Воцарилось неловкое молчание. Женщина не сводила глаз с хозяйских вещей. Пересчитала она украдкой и покрывала и взбитые подушки, оглядела толстые половики, мебель. Не обманули ее кумушки, видать, люди состоятельные, что и говорить…

— Так ты, значит, сватать пришла? — спросил наконец хозяин тихим голосом.

Лицо его просветлело. Он погладил ладонями лоснящиеся брюки.

— У меня для нее шикарная партия. Не парень — загляденье!

— Вроде бы не к спеху нам. Потолкую я сперва с женой, дочку спрошу…

Краснощекое, пышущее здоровьем лицо мастера освещали слабые отблески тлеющего огня.

Аглая принюхивалась к запаху старинных вещей, пропитавшему дом. Заглянула она через порог и в соседнюю комнату. На полу протянулась тень от широкого низкого шифоньера, виднелись плетеные спинки стульев и голубой раструб граммофона. Аглая прикинула, во что обошлась хозяевам мебель, стоящий посередине комнаты дорогой стол, и пыталась разгадать, что таят сундуки с приданым.

— Обговори со своими, а я еще приду, — проворковала Аглая. — Не бойся, не приведу тебе голь перекатную, и я ведь не лыком шита.

Тут Аглая принялась рассказывать про людей, что с ее легкой руки семьями обзавелись, скольких она пересватала да под венец подвела, а уж задарили ее на заговенье — не счесть.

Женщина так и сыпала скороговоркой. Про Михалаке Тобу, торговца из Тарапан, слыхал? Это она его женила! А господина Илие Митаркэ, чиновника на железной дороге, знает? Тоже она ему свадьбу устроила. И еще много других, которые с тех пор иначе и не величают ее, как «мадам Аглаица», да говорят «целую ручку». Многих она осчастливила.

Выслушал ее бочар, а потом рассудил:

— Ладно, мне-то откуда знать? Суждено поладить — поладим, а нет — так нет.

— Приведу вам парня, поглядите на него. И дочка пусть поглядит…

— Чем занимается? Что делает?

— Кто?

— Да парень, про которого говоришь…

— А, господин Стере! Ого! Он торговец!

— Торговец?

Старик помолчал немного и сообразил:

— Значит, при деньгах.

Обрадовался.

— Я тут с моей подумывал, чтоб дочку отдать за кого-нибудь с железной дороги. Они люди серьезные, основательные. Утром ему на службу: жена будит его в шесть, варит кофе. «Ступай, муженек. У тебя свои дела, у меня свои!» Возвращается муж на обед, жена дает поесть, позволит вздремнуть маленько, ну а уж потом по дому поработать велит. Наступает вечер. «Пошли, муженек, спать!» Этого я дочке желаю, потому что и сам прожил так с женой ровно тридцать лет. Да и о старости пора позаботиться, я уже седой стал, прогадать не хочу.

Баба почтительно слушала.

— Об этом не тревожьтесь, парень у меня не промах. Огонь парень, другого такого поискать, на ходу подметки рвет. Так какое ваше слово будет? Что передать? Чтоб знал, на что идет.

Старик еще колебался.

— Поглядим, потолкуем, а там и…

— А вы сами…

— Коль поладим, что скажу? Отдам ему дом по актам, но только ежели он парень стоящий.

— Дом?

— Да. Со всем скарбом, как есть. Веранда, три комнаты, кладовка — все для нее, для дочки, строил. После нашей смерти все им достанется, и на здоровье…

— А приданое?

— Дам и приданое: шесть простынь из мадаполама, шесть наволочек, кровать, стулья, стол, да что говорить — все, что надобно в доме. Был бы только человек дельный…

Сваха поднялась.

— Ладно, на той неделе приду с ним, сперва пришлю кого-нибудь упредить, чтобы и хозяйка дома была и дочка. Устроим, как водится, смотрины.

Мастер проводил гостью до ворот. По дороге Аглая подумала, что надо было его еще обработать. Дом женщине понравился, и ей не терпелось поскорее женить Стере. Аглая оглянулась. У бочара был просторный двор, обнесенный старым кирпичным забором с железными воротами, как у зажиточных хозяев.

Дорога терялась в грязном снегу. На пустырь тучами слетались вороны, каркали. Они облепляли скользкую, ледяную тропку, выковыривали редкие пучки бурьяна и снова с карканьем поднимались в воздух. Аглая ускорила шаг. На севере небо стянуто стальной полосой. «Снег пойдет», — подумала женщина. За пустырем слышался перестук колес по ухабам Гривицы, протяжный скрип немазаных тележных осей, цокот копыт по мерзлой грязи. Пахло прелой соломой. Женщина почувствовала, как холод пробирается под ее широкие юбки. Вдалеке город зажигал зеленоватые огни.

Аглая увидела забор Стере. Возле ее лачуги залаяли собаки, потом выскочили навстречу, ласкаясь. Григоре отгребал снег, расчищал дорожку к рампе.

— Ну и как? — спросил он.

Только сейчас женщина перевел адух, вошла в лачугу и принялась наскоро рассказывать мужу, что, мол, тесть подходящий и дочку готов выдать замуж, а уж корчмаря-то она уломает.

— Ладно, ладно, — забормотал старик. — А ему-то девка понравится? Чай, не видал он ее.

— Не станет он привередничать, не балованный. За ней целое состояние, чего еще? Была бы с ногами! Так ли, эдак, а человеку потрафим…

Услыхав про это, Стере приободрился. Деньги ему были нужны позарез. Он бы земли прикупил, построил корчму с погребом, чтоб было где бочки держать, да несколько комнат получше, как у людей…

— Хорошо бы, — сказал он.

— Точно!

— Тогда бы я постарался и задумку исполнил, как раз на днях еще здесь наделы купили. Зашевелились. Растет магала.

— А центром магалы станет наша яма, — напыжился Григоре. — Говорил я Аглае: «И что ты понимаешь? Это место с будущим, не хнычь».

— Да, — кивнула женщина. — Авось и нам повезет.

— Повезет, кума Аглаица! Бог даст, положу я кирпич на кирпич, сотку земли куплю и вас не позабуду.

— Не забывай, ведь ты нам как родной!

— Не забуду, целую руку, спасибо и куму Григоре, душевные вы люди!

Улыбка осветила лицо корчмаря. Он приложил руку к печке. На дворе валил снег. Аглая подбросила в огонь сучьев акации.

— Ребенка заведу, чтобы помогал мне, и баста!.. Приучу его к труду и к добру.

— Заведи, заведи, господин Стере, да услышит тебя всевышний!

Одежда Стере пообветшала. За покупками отправились вместе с Аглаей. Обошли Гривицу из конца в конец — баба впереди, он за ней. Здесь другой мир: широкая немощеная улица запружена крестьянскими подводами с высоким холщовым верхом, битком набитыми вениками, эмалированными мисками, стеклянными стаканами, глиняными кружками; подле торговок в длинных юбках клевали носами дети. По дорожным колдобинам тарахтели грузовики.

Широкоплечие возницы честили на чем свет стоит взмыленных коней и яростно хлестали их кнутами. Проносились запыленные машины с перекупщиками, едущими из Гэйешти и Питешти. В кузовах галдели индюки, высовываясь из плетеных корзин, хрюкали связанные веревками свиньи. Шум стоял оглушительный.

Стере с Аглаей осматривали плотные торговые ряды. Каких только лавок здесь не было: скорняжные — с полками, забитыми белыми, серыми и черными каракулевыми шапками; часовой магазинчик; готовая одежда — приказчики зазывали туда с порога, хватали за руку и затаскивали внутрь, громко расхваливая товар; обувщики торговали толстыми ботинками с подковами на подметках; в витринах кондитерских громоздились пирожные с зелеными и оранжевыми фисташками, красовалась леденцовая карамель; табачные киоски; скобяные и мануфактурные лавки…

В дверях толпились крестьяне, приехавшие в город за покупками, и рабочие в замасленной одежде с карбидными лампами в руках, идущие с работы и второпях готовые купить первое, что подвернется под руку. Торговцы окликали прохожих и заманивали их в свои сумрачные лавки. Жуликоватые олтяне, подпоясанные широкими кожаными ремнями, сбывали зимние яблоки, следя за весами из-под насупленных бровей. Крестьяне в тяжелых кожухах прогуливались вдоль магазинов, разглядывали витрины, курили, степенно молчали, как и подобает настоящим хозяевам. От полок глаз не отвести. Стекают, словно радуга, скрепленные кнопками волны разноцветного ситца; скользят блестящие шелка; на деревянных манекенах топорщится одежда; выглядывают туфли, словно рыбы, с загнутыми узкими носами; тут и гвозди, тонкие, как иголки, и толстые, как свечи; конская упряжь и седла с медными звездочками; жареные, душистые кофейные зерна, большие, как тараканы; нарезанный дольками рахат с орехами; апельсины, обернутые в папиросную бумагу; румяные караваи хлеба; стальные ножи с перламутровыми рукоятками; слоеные плацинды[6], бублики, мыло, кульки с мукой; водка, бутылки — все, что надо и не надо.

Выглянуло солнце, и снег на крышах стал подтаивать. Люди толпились на широких тротуарах, громко разговаривали, перекликались.

Стере с Аглаей побывали в нескольких лавках. Они входили, здоровались. Продавец звал их поближе к прилавку. Пахло тканью, слежавшейся в обжитом тепле. Над полками мягко горели лампы. Приказчики ворковали вкрадчиво, приманивали покупателя, хватали рулоны материи и ловко выбрасывали их на прилавки.

Стере искал готовую одежду. С той поры, как помнил себя, он ходил в обносках. Хозяин отдавал ему свои старые, заплатанные на коленях штаны. Стере подпоясывался веревкой, надевал продранную на локтях рубаху, и считалось, что он одет.

В одной лавке нашли подходящий костюм. Сперва Стере примерил их несколько. Но они не очень-то хорошо сидели. Мешковатые, широкие, топорщились на нем. То брюки были коротки, то рукава висели…

Аглая взяла продавца в оборот:

— Да ты костюм-то доделай маленько! Пускай ученики подгонят его, как надо.

Потом накинулась на корчмаря:

— А ты чего скособочился, будто не на себя надеваешь! Плечи-то распрями, небось не крест несешь на отцовских похоронах!

Стере вертелся как на угольях. Приказчик едва управлялся, меняя костюмы. Наконец-то один подошел. Правда, был он узковат, да ладно, сойдет. Но когда Стере услыхал цену, сердце у него оборвалось.

— Куда столько!

Хозяин комкал сукно брюк.

— Да ты погляди, почтенный, материя какая! Думаешь, у меня грошовые вещи?

Женщина принялась торговаться:

— А ты уступи. Мы люди бедные.

— Как уступить? Ты погляди, какой товар! Любо-дорого красу такую носить. Вот костюм, можешь спать одетым — и все равно хоть на свадьбу в нем иди!

Аглая стояла на своем. Они яростно торговались: то кричали друг на друга, то ворковали, потом женщина решительно направилась к выходу и потащила за руку Стере; тогда торговец кинулся за ними, потрясая костюмом, вертел его и так и сяк, выворачивал, расхваливал покрой и материю. Он кряхтел, громко вздыхал и наконец согласился уступить. Аглая вернулась с порога, и они поладили.

— Что ж, берем. Бог весть когда еще доведется справить обнову! — сказал и Стере.

Деньги он пересчитал дважды. Когда вышли из лавки, Стере оживился:

— Надо бы и рубаху купить…

— Купим, купим!

Они вошли в другую лавку, набитую покупателями, — тут были и крестьяне и толстые крикливые перекупщики, от которых разило водкой. Бабы, горожане — все толкались, шумели, норовя скорее расплатиться.

Торговец опрокидывал на прилавок тяжелые куски материи, отмерял деревянным метром, прибавлял от себя на палец, приговаривая: «Носите на здоровье», и запускал разинутые ножницы в волны ткани. Он не умолкал ни на минуту.

— Чем вас обслужим? Маркизет, мадаполам, ситчик, бязь, поплин?

— Покажите готовую рубашку, — попросил Стере, — да получше.

Торговец веером развернул на прилавке дюжину рубашек: голубых, белых, зеленых, табачных, в полоску, в крапинку, пестрых, стоящих колом и мягких, как шелк, с широким воротничком, прозрачных со сменными манжетами — ну, словом, все, чего душа пожелает. Такие рубашки носил хозяин Стере — тонкие как паутина, ласковые, обволакивающие, душистые. Стере взял бы все. Он взвесил на руке рубашки и стал прицениваться. Две купил.

Сторговал он и пальто подешевле, галстук и пару туфель. Поначалу его размера не нашлось. У него были узловатые пальцы, широкие ступни. Хозяин обувной лавки перерыл весь товар, пока не подобрал подходящие. И эти туфли слегка жали, но не беда, разносятся.

Навьюченные пакетами Стере и Аглая отправились домой по разъехавшейся от грязи дороге.

Вечером Стере подсчитал оставшиеся деньги. Он истратил много и прикинул в уме, сколько ему придется отрабатывать, чтоб возместить убыток.

— Ну да ладно, деньги выколочу, — успокоил он себя, — ведь не жалкие гроши меня делают, а я их…

И впервые за долгое время уснул довольный.

На следующий день Стере приоделся и слонялся по лавке, пока не пришла Аглая, важная, в толстой длинной шали с кистями. Сказала, что их уже ждут. Стере повесил замок на дверях, попросил Григоре, вертевшегося у порога, присмотреть за корчмой и ушел с Аглаей.

Рошиоара ждал их за накрытым столом.

— Поклон вам, родители невесты, — весело сказала сваха.

— Добро пожаловать, — приветствовал гостей бочар.

Он принарядился в праздничный толстый пиджак и брюки в полоску. На шее у него был повязан широкий галстук с большим узлом, застегнутый сзади под накрахмаленным воротничком. На животе висела блестящая цепочка от часов.

Жена бочара — сухонькая чернявая женщина с худым лицом, завернутая в длинные мятые юбки, — в смятении не знала, с чего начать разговор. Дочки не было видно, но из соседней комнаты, как из засады, доносилось учащенное дыхание.

Одна Аглая чувствовала себя как дома:

— Вот он! — и указала на корчмаря.

Мужчины пожали руки, приглядываясь друг к другу. Жене бочара Стере поцеловал маленькую холодную руку. Мастер окинул его беглым взглядом. Торговец был статен, ловок и здоров. Бочар пригласил Стере и Аглаю:

— Садитесь!

Корчмарь оглядел комнаты. Он успел оценить и двор, и вещи. Ладное хозяйство! Простору вдоволь. От ворот до самой двери бочар выложил дорожку кирпичом. Ко двору примыкал сад из молодых развесистых деревьев. У порога галдела домашняя птица: куры-рыжухи, ширококлювые гуси, ленивые серые утки, что бродили вперевалку, черно-голубые индюки с перьями, отливающими краснотой; на крыше гулькали голуби, у ворот хрюкал боров. Дом был побелен известью, в комнатах постелены ковры. И все сияло, как медный пятак, — страшно притронуться.

Сперва смущались и гости и хозяева. Одна Аглая говорила за всех: что было, что будет. Чувствовалось — сватать ей не привыкать.

— А дочка-то где? — притворно удивилась сваха.

— Там вон. Робка она у нас. На людях не бывала. Вот и стесняется, — сказал бочар и тут же крикнул: — Лина, а ну, поди-ка сюда, детка!

В соседней комнате что-то легко зашелестело, но никто не вышел. Стере нетерпеливо смотрел через порог.

— Ты что, оглохла? — рассердилась мать и поднялась.

Привела ее за руку.

Легкая как пушинка, стройная, тонкая девушка с ясным лицом и большими глазами вошла, ни на кого не глядя. Она потупилась, зная, о чем идет речь. Каждая жилка в ней трепетала. Под голубой льняной блузкой угадывалась юная острая грудь.

Стере встал.

— Не бойся, подай руку господину Стере, — подбодрил ее отец, — он тебя не съест.

Она расплакалась, как маленькая.

— Ну, дочка, господь с тобой, поздоровайся, — подтолкнула ее мать.

— Не бойся! — проговорил корчмарь.

Он подошел к ней и взял ее за белую теплую руку. Она все плакала. Стере глаз с нее не сводил. Девушка вздрагивала всем телом, и на спине у нее бились черные косы. Она безутешно рыдала.

Аглая засмеялась. Много она перевидала плачущих девушек. Поначалу пугались, а после ох как входили во вкус!

Мужчины заговорили о том о сем, женщины уселись рядышком. Бочар спросил Стере про его лавку, про службу в армии, про заработок, потом про себя рассказал, что он человек не из последних, дочка у него одна, в холе выросла, родня у него — люди степенные, все как на подбор, в мастера вышли, как и он. После окольных разговоров; перешли к делу. Рошиоара не спешил. Он предлагал корчмарю захаживать, поближе познакомиться с дочкой, и если Лине жених понравится, то он отдаст ее за Стере с легким сердцем, потому что пора дочке замуж. Но он должен еще подумать да разузнать, с кем дело имеет. Пусть Стере не обращает внимания на испуг дочери, таковы все девушки перед замужеством, что поделаешь, и его жена бегала от жениха, а потом привязалась…

Мастер говорил хорошо, доброжелательно. Ему приглянулся корчмарь, и он рассчитывал, что в конце концов они поладят. Не очень-то ему нравилось, что лавка Стере находится у ямы Оату, на окраине Куцариды. Хотелось бы, чтоб дочка осталась при нем, дома, под родительским оком.

Жена Рошиоары принесла варенье. Аглая села поближе к Лине, увещевала ее сладкими речами и, уходя, бросила матери:

— Когда свадебку-то сыграем?

Женщина пожала плечами, глянула на мужа, на дочку и ничего не ответила.

Настала весна. Дороги поросли травой. Над магалой распростерлось ленивое голубое небо. Бочар частенько наведывался к корчме Стере, осматривал его дощатую лавку, советовался с женой. Жених приходил по воскресеньям к ним в гости, приносил девушке кульки конфет. Казался неловким. Часами просиживал подле Лины, рассказывал ей про свое, глядел в землю и не стал ей ближе. Старики выдумывали себе работу во дворе и оставляли их одних в доме. Корчмарь, обхватив колени руками, тяжело вздыхал и ждал, когда девушка заговорит. Лине он не нравился. Она глядела исподлобья на высокого плотного мужчину. Ее пугали его крупные натруженные руки, широкие корявые ладони. И казалось, совсем некстати она разражалась плачем. Но отец-то знал, в чем дело… Полюбился ей парнишка, ее одногодок, Николае. Ничего удивительного: выросли они вместе, по вечерам встречались в конце магалы, брали друг друга за руки и краснели. У Лины гулко билось сердечко от любви к парню, но ее держали под замком с тех пор, как появился этот чужак. А Николае бродил у забора и насвистывал допоздна, пока в доме не гасли лампы. Лина вся горела: бежать к нему, перемахнуть через забор. Но бочар не дремал. Чертыхался, выходил во двор и спускал собак. Николае долго кружил подле дома. Видела она его несколько раз. Нет, пожалуй, только раз, когда не было отца дома. Мать притворилась, что ничего не замечает и не слышит, подпустила ее к воротам. Поговорить едва удалось, потому что мать боялась, как бы не вернулся отец из города. Лина рассказала парню про свое горе. Ничего не поделаешь, придется подчиниться. Парень слушал ее, опустив голову. Смуглое лицо его посерело. Он чуть было не заплакал, да устыдился. Только губы кусал и ковырял землю ногой. Она поспешно протянула руку на прощанье и убежала. Влетела в дом, бросилась на кровать измученная, дрожащая.

Когда приходил Стере, она утирала слезы и усаживалась с ним рядом. Оба молчали. Так и заставали их родители. Корчмарь менял только место — пересаживался на другой стул и глядел в глаза девушки не отрываясь. Лина была не похожа на других женщин, с которыми он встречался прежде. С теми было просто: протянешь руку — и порядок! С дочкой Рошиоары он не знал, как себя вести. Перекинется словом-другим, потом снова надвигается гнетущее молчание. «Смотри, как глупеет человек, — говорил он себе, — как лишает его бог языка, коли женщина нравится!» Дома Стере жаловался Аглае, а старуха не давала ему покоя:

— И чего ты трусишь, господин Стере? Ты мужчина в силе. Мало ли ты в жизни перевидал да перепробовал, господи прости!

— Да я не боюсь, кума Аглаица. Но как увижу ее, будто кто берет меня за горло. Больно она красивая, куда уж мне…

Время шло. Пора было решать. С бочаром уже договорились о приданом. Тесть давал Стере кругленькую сумму, чтобы тот построил каменную корчму, да еще обещал дом в придачу по дарственной бумаге. Пусть только Стере хорошо хозяйничает и умножает то, что приобрел. Нелегко решился мастер — человек бывалый, тертый калач, много передумал, прежде чем выдать дочь за первого встречного, тут в самый раз пораскинуть мозгами.

Рошиоара расположил к себе корчмаря тонкими речами, ходил за ним по пятам и выведал, как он дело ведет, каким товаром торгует. Парень был разбитной, пронырливый — в суде секретарей вокруг пальца обвел, в два счета бумаги оформил, привычно платил кому надо — кумекал. Мастер изловчился заглянуть и к бывшему хозяину Стере, пускай и господин Панделе скажет, кого он себе в подспорье на старости лет выбрал. Да и Аглая на похвальные слова не скупилась. Решился наконец-то бочар. Отдал дочку.

Однажды после целого дня беготни он шагнул на порог и кликнул Лину. Начал медовым голосом:

— Ну, деточка, согласна ли ты идти за господина Стере?

Лина помолчала и вдруг ответила:

— Я не выйду замуж, так и знайте, батюшка!

И выбежала в соседнюю комнату.

Старик подождал малость и снова позвал дочку. На этот раз пришлось тащить ее за руку. Отец неторопливо закурил. Стере сидел поодаль на стуле, надутый, обиженный. Думал о том, что вот теперь, когда дело уладилось, вдруг все идет прахом. Мать девушки с притворным усердием тыкала иголкой в полотно, а сама прислушивалась, поглядывая на всех украдкой. Руки у нее тряслись, она едва сдерживала слезы, жалея родную дочь.

— Так почему ты не хочешь идти за него, доченька? — терпеливо спросил мастер.

Девушка не ответила.

— Доченька, я тебе что, зла хочу? Отвечай!

В комнате слышалось только кошачье мурлыканье.

— Подумай ты своей неразумной головой, найдется ли на свете родитель, который хочет сделать свою дочку несчастной? Ты про такое слыхала? Говори же!

Лина молчала. По щекам ее текли слезы.

— Да перестань реветь, будь умницей! Господин Стере, как отец, будет о тебе заботиться, приведет тебя в свой дом, ты станешь купчихой, все тебя будут уважать и скажут: «Поглядите, дочка бочара родителей не ослушалась. Вот она и устроилась». Что скажешь?

Девушка снова встала, прямая как струнка:

— Не выйду я замуж — и все тут!

Нависла тишина. Жених тер колено кулачищем. Мать проворней тыкала иглой. Мастер вспыхнул:

— Ах ты, в бога мать, негодница! Ты в моем доме решаешь или я?

И замахнулся. Стере остановил его:

— Оставь ее!

— Как оставить? Кто она такая? Я ее породил — я и убью! Точка.

Лина застыла у подоконника. Не двигалась. Только беззвучно всхлипывала, кусая кулаки. Мать повернулась к корчмарю.

— Не слушай ее. Дитя она малое, сама не знает, чего хочет. Поболтала тут с одним соседским молокососом и вообразила, будто все, что летает, в рот летит.

— Спроси-ка мою старуху, — поддержал ее хозяин дома. — И она ни в какую идти за меня не хотела, но мой тесть, да будет ему земля пухом, таких штучек не любил. И стоит ли принимать в расчет бабий язык? Э-хе-хе!

И мужчины тут же сами назначили день помолвки.

— После церкви составим фитанцию, на свадьбе я отсчитаю тебе все денежки до последнего гроша, что за дом положено. Бери ее — да поможет вам бог!

Стало жарко, и жена бочара открыла окно. Лина глухо рыдала в соседней комнате, слушая, как они договариваются. Тайком от мужа утирала глаза и ее матушка.

Рошиоара выбрал посаженым отцом пекаря с Гривицы — известного застольника, всегда готового помочь людям. Нанял он и четверых музыкантов. Больше всего доставила ему хлопот собственная дочка. Муштровал он ее нещадно, поколотил разок-другой для острастки. Лина поддавалась с трудом: нет, нет, не пойдет она замуж, лучше руки на себя наложит. Все эти дни мастер жил как с камнем на шее: случалось, у других дочери убегали из дому. По ночам он закрывал ворота на цепь и глаз не спускал с чертовки — как бы чего не выкинула. Люди стали судачить. Знали они и про Николае, этого щенка, который едва до армии дорос — вот призовет его государство, оденет, обует, только потом свататься можно. Приходила к мастеру мать Николае, просила пожалеть его молодые годы. Любит он Лину, и, если Лина пойдет за пришельца, как бы он чего не сотворил. Мастер и ухом не повел. Он договорился с корчмарем — и точка. Укладываясь спать, отец слушал, как дочь мучается, вертится на подушке, вздыхает. Любовь не картошка, думал он, но что до жалости — это не про него, и все тут. Особенно тяжело было накануне помолвки. Потом девичье сердце стало смягчаться. Незаметно Лина увлеклась свадебными приготовлениями, праздничной суматохой в доме, примеркой платьев, сбором приданого. И страхи свои позабыла. Когда накрыли свадебные столы, волей-неволей надела белую фату и отправилась в церковь.

Стере пожаловал в дом бочара во всех своих обновах. Аглая его давно торопила, чтоб кончал с бритьем. Парикмахер все прихорашивал его, а цыгане тут же неотступно играли на скрипках. Чтобы отделаться, корчмарь дал им на чай. Цыгане вскочили на козлы пролетки, и все двинулись к дому невесты.

Лина едва успела умыться и нарядиться. Вокруг нее теснились подружки, иные уже засидевшиеся в девках, кособокие, кривые. Они суетились, старались угодить невесте: вот поднесли ей белый восковой венок, усыпанный горошинами, величиной с черешню, вот длинную шуршащую фату.

Невеста вымыла лицо и руки, а за ней и все девушки ополоснули лицо в этой же тепловатой водичке.

Потом они написали карандашом свои имена на подошвах белых мягких туфелек невесты и попросили Лину не забыть при входе в церковь потереть подметками о порог, чтобы и их замуж взяли.

Во дворе уже расположились музыканты, толпились гости. Мать кликнула Лину встречать жениха, и девушка не успела даже в зеркало как следует посмотреться. Корчмарь показался ей некрасивым и старым: лицом темный, шея туго стянута воротом рубахи. Стере поправлял на лбу прилизанные волосы и шептался с Аглаей:

— Ничего?

— Порядок. Держись молодцом. Пиджак одерни, а то люди засмеют.

Пришли соседи мастера, бабы с детьми, которые цеплялись за их подолы, зеваки да окрестные голодранцы. От нечего делать они перебрасывались шутками со здоровенными, как кобылицы, девками.

Дру́жки с музыкантами умчались в экипажах, разукрашенных белыми в оборочку лентами. В первом сидела невеста с матерью и посаженым отцом. За ними ехал Рошиоара с женой пекаря и женихом, остальные замыкали свадебную процессию. Разукрашенные кони весело скакали по мостовой. Церковь находилась в самой Гривице. Пересекли соседние окраины, объезжая глухие улочки, подкатили к церкви, чинно сошли на каменные ступени, оправили одежду и поднялись на паперть.

Лина в белом платье с кружевными рюшками по подолу и на узких рукавах ступала возле Стере робко, едва дыша и никого не видя. За ней следовали посаженые — пекарь и его жена, они несли белые стеариновые свечи, перевитые цветами сирени. Далее выступали тесть и теща: мастер, нарядный, в праздничных лакированных туфлях, вел жену под руку, следом — сторож со своей половиной, свидетели жениха. Григоре ковылял — ботинки жали — и поминутно оглядывался. Аглая вырядилась во все лучшее, что нашлось в доме, и потихоньку увещевала мужа вести себя пристойно, а то вон сколько народу на них глядит.

Жених и невеста приблизились к аналою. Вдохнули чадный запах свечей, услышали бренчание кадила и замерли в ожидании. Люди в церкви сгрудились, чтобы поглазеть на новобрачных. Собрались чуть ли не все мусорщики Куцариды. Лина прижалась к посаженой матери. Девушку пробирал до костей холод древних каменных сводов. Ей плакать хотелось, но не было слез. Она поискала в толпе Николае. И не нашла его. В глазах рябило от золотистого солнечного света, бьющего сквозь церковные окна и перемешивающегося с маленькими веселыми огоньками свечей. Тяжелое нарядное дорогое платье приятно пахло мускусом. Жена пекаря погладила Лину теплой ладонью, и девушке теперь показалось, что все ей нравится и она ни о чем не жалеет. Она ведь, как водится, мечтала о той минуте, когда станет невестой. И вот она и вправду стоит в церкви рядом с мужчиной, которого должна впредь любить и уважать.

Священник в парчовом облачении, в вытканной золотыми крестиками епитрахили подошел к жениху и невесте. Поблескивали хоругви с ликом богородицы, держащей младенца на руках. У батюшки были добрые глаза и мягкий грудной голос. Он читал из Евангелий, переворачивая листы мизинцем и закрывая поочередно большие книги в тяжелых медных окладах с серебряными застежками. Потом батюшка произносил нараспев молитвы, которые он знал наизусть, ждал ответа дьячков, скрытых в тени клироса, и выбрасывал кадило в сторону толпы. Цепь равномерно позвякивала, словно колокольца; расходился волнами благоуханный дым. Пел мужской голос, слышался сухой кашель Григоре. Стере вдруг увидел перед собой обручальные кольца, свадебные венцы на красной бархатной подушке. Жених и невеста поклонились несколько раз, охваченные благоговением.

Потом оба почувствовали, как железные обручи сжали их горячие лбы. Жених и невеста обменялись золотыми кольцами; не задумываясь, ответили, что хотят принадлежать друг другу как муж и жена. Посаженый отец ухмылялся в пожелтевшие от табака усищи.

Батюшка прочитал молодым проповедь, дабы жить им в согласии, дабы жена повиновалась мужу и в горе и в радости, и еще, и еще, потому что был начитан и любил свое дело.

Под конец пропели «Ликуй, Исайя», и священник благословил молодых. Невеста стояла, потупив глаза, жених был горд и взволнован. Пекарь прикрывал рукой пламя свечи, посаженая мать и тесть сияли, а Аглая и Григоре прослезились.

Потом все, облегченно вздохнув, вышли из церкви к экипажам в сопровождении толпы любопытных. Ослепительно сияло солнце, весенний ветер ласкал щеки. Стере спросил Лину:

— Страшно?

— Да.

— Ничего, все образуется!

Разделились. Родители невесты с Григоре и его женой поехали к дому бочара, где готовился свадебный пир. Посаженые с молодыми отправились к фотографу. Возница в голубой бархатной ливрее гикнул на послушных лошадей, и те рванули к вокзалу — понеслись галопом, лихо потряхивая расчесанными гривами, украшенными латунными звездочками и бумажными цветами. Изредка он хлестал их по сильным рыжеватым крупам, мокрым от пота. Мускулистые широкогрудые кони гордо ржали, помахивая коротко подстриженными хвостами и цокая копытами по мостовой.

Прохожие до самого вокзала с любопытством оглядывались на свадебный поезд. Посаженый отец со шляпой в руке кланялся направо и налево. Все его знали. То и дело он подкручивал усы, похожие на хвост ласточки, нависшие над широкими полными губами, шумно втягивал в грудь свежий весенний воздух и щипал за щечку невесту, подбодряя ее. Посаженая мать придерживала черную шляпку с тульей, чтобы ее не унесло ветром. Стере вздыхал и нетерпеливо потирал рукой подбородок, поглядывая украдкой на невесту. По дороге к фотографу Лина не проронила ни слова.

Ателье было поблизости. Они пересекли мощенную булыжником площадь перед почтой и остановились у двухэтажного серого здания со множеством широких окон. Все вышли из экипажей. Посмотрели на витрину с фотографиями. На маленьких кусочках тонкого картона были запечатлены незнакомые лица: толстые торговцы в праздничных костюмах, женщины в высоких шляпах, голые пухлые младенцы на медвежьих шкурах, офицеры в киверах, с наградами, крестьяне в длинных рубахах, перехваченных широкими кожаными поясами, кичливые перекупщики, железнодорожники, рабочие трамвайного депо. Вошли. Впереди посаженый отец, знакомый с немцем-фотографом, за ним посаженая мать, помогавшая Лине подниматься по ступенькам, и, наконец, жених. Фотограф предложил присесть. Он затараторил шепеляво, с резким выговором, они едва понимали его. Вертясь вокруг пекаря, он принялся вытаскивать одну за другой кипы фотографий — образцы.

— Сепия, три тшетверти, тшерны, бюст, на ножках с тополь, бес тополь, с декорацией, бес декораций…

Смотрели все — и невеста, и посаженая мать, и Стере. Фотографии двух цветов, красноватые и серые, были хороши. Посаженый отец не стал прицениваться и спросил корчмаря:

— Как тебе хочется, сынок? С тополями?

— Все равно! Было бы похоже.

Немец поглядывал на них из-под очков, закрепленных за ушами черным шнуром. И сыпал вопросами:

— Сепия или тшерны? С декорациям или перви класс с цветки и с дворец?

— Дорогие. Первоклассные! Один раз женится человек!

Фотограф исчез за занавеской, чтобы подготовить кассеты. Лина оживилась. Поправила волосы под померанцевым венком, разгладила складки на платье. Извозчик принес свечи из дрожек.

Немец позвал их и рассадил перед желтым ящиком с трубкой, в которой поблескивало стеклышко; в середине — жениха с невестой, державшихся за руки, по бокам, у свечей, — посаженых. Фотограф велел не двигаться, побежал к аппарату, сунул голову в полотняный мешок, потом высунул ее, попросил, чтобы позирующие сдвинулись ближе друг к другу, зажег вверху лампочку, принес букет восковых цветов и вложил их в руки невесты.

— Минут! — крикнул он.

Нащупал рукой шнур. Все уставились в горловину ящика. И замерли. Что-то щелкнуло. Фотограф закивал, благодаря. Все. Карточки будут готовы через восемь дней. Пекарь заплатил, и все снова сели в экипажи.

Вечерело. От распустившихся деревьев пахло свежей молодой листвой. Кони цокали по булыжной мостовой. Извозчик разгонял толпу, теснившуюся на дороге, криком «посторонись!». Это был пестрый люд: бабы в ситцевых платьях — красных, голубых, зеленых; солдаты в одежде цвета хаки, торговцы в костюмах из добротной ткани, в жестких шляпах, с тростью в руках; олтяне, с гиканьем увивающиеся вокруг крепких белозубых девок, одетых по-крестьянски, — все смеялись и веселились, потому что был воскресный день.

Лина почувствовала на себе любопытные взгляды и прижалась к сильному плечу Стере. Экипажи свернули к магале, где жили железнодорожники. Соседи всем скопом ждали молодых у ворот. Музыканты играли свадебный туш «Добро пожаловать». Аглая горячила музыкантов:

— Давай! Веселей! Так! Так!

Кони остановились. Толпа ринулась к экипажам — поглядеть.

И, выходя, молодая увидела Николае. Он прятался за спинами баб. Взгляд у него был печальный, суровые складки залегли у рта, будто старше стал. Он показался ей очень красивым, и она чуть не разревелась.

Посаженый взял ее за руку, повел во двор к музыкантам. Начался танец. Двор сотрясался от гула. Бочар позвал на свадьбу всех родственников из Обора с детьми, женами — людей, сразу видать, цепких. Все как один мастера, бывалые застольники, разряженные в пух и прах, на ногах сапоги, лица красные, налитые: тронь — лопнут. Тут и крестный Таке, гора-человек, слегка косоглазый, со своей плюгавой рыжеволосой женой, любительницей выпить; и свояк Василе, колесник, тоже здоровенный детина, вдовец с двумя детьми, и Гицэ Былку, седой мрачный старик, который зло и без устали осушал кружки, тут и его жена, крестная Смаранда — с виду молчунья, а глазищи так и бегают по сторонам; и наконец, старая родня тещи — Кристя, мужик в силе, сквернослов, крепко и въедливо пьющий.

Ходили вприсядку с бутылками в руках. Вертелись, сталкивались коленями, выкрикивали здоровье посаженым и осушали стопку за стопкой, чтобы нагулять отвагу перед едой.

Женщины вместе с тещей готовились к пиру. Принесли лампы, повесили их на деревьях, сдвинули и связали столы, расстелили скатерти. Стульев было — не сосчитать. Стере прикатил бочонок вина, посаженый загодя позаботился сказать ему, где и какую цуйку в оплетенных бутылях купить — самую что ни на есть отменную.

Темнело, и гости начали усаживаться за столы. Музыканты отошли в сторонку. Невеста села во главе стола вместе с посаженым, жених — с родителями невесты. Она украдкой вздыхала. Глаза у нее погрустнели, она все поглядывала на забор, за которым, наверное, таился Николае. Во дворе пахло цветущей вишней, ветер заворачивал скатерти и терялся за оградой, откуда доносился шепот любопытных кумушек.

Начался пир. Григоре и Аглая наливали вино в начищенные до блеска кружки. Гости не мешкали. Пили. Закусывали маслинами, луком, нарезанным кружочками и политым уксусом, поджаренным хлебом, уписывали белую жирную брынзу. Еды, слава богу, было вдоволь!

Родственники бочара вставали один за другим, произносили тосты в честь посаженого отца, невесты, ее родителей и жениха. Шутники и зубоскалы, они знали много свадебных прибауток, припевок. Поднялся кум Гицэ Былку и прокричал зычным голосом, слышным до самых Тарапан:

Смех, рукоплескания, потом взял слово кум Таке, тоже златоуст — голос сладостный, сволочной:

Гогот гостей покрыл остальные слова. Лина от стыда чуть сквозь землю не провалилась. Уставилась в тарелку не дыша.

Принесли вино. А родичи тестя еще не выдохлись. Сел кум Таке, поднялся кум Василе и как бы от лица невесты продолжил:

Григоре покрикивал на музыкантов. Женщины принесли жаркое на блюде и соусы к нему. Поднялась и теща помочь. Стере слушал молча. Хмельные пары медленно пробирали его. Он слышал игру скрипачей и гармониста, и необычная радость подтолкнула его ближе к невесте, сделала смелее. Стере несколько раз подряд чокнулся с Рошиоарой и с посаженой матерью. Тарелки, доверху заваленные румяными кусками мяса, стремительно опустошались. Григоре украдкой опрокинул несколько стаканов вина — уж больно его жажда мучила. Аглая с мужа глаз не спускала, покрикивала, чтобы он получше заботился о гостях. Сама она из сил выбилась, потому тоже на кухне подкрепилась: несколько стопок водки на пару с женой бочара опрокинула.

Из хозяйского дома выбежала крестная Смаранда, поигрывая широким мельхиоровым подносом, на котором лежал румяный поросенок, нашпигованный пряностями, обложенный широкими листами зеленого салата, с сухой золотистой соломиной в оскаленных зубах. Поднос живо окружили музыканты, наяривая плясовую. Женщина легко пританцовывала вокруг стола, вертела свежее, аппетитно пахнущее блюдо под самым носом алчных гостей, повыше поднимала свой роскошный груз и выкрикивала:

— Эй, кто заплатит? Кто купит?

Крестный Таке, зная обычай, вытащил горсть монет и хотел бросить их на поднос.

— Цыц! — одернула его жена.

Скрипач постучал смычком по деке.

— Кто даст больше? — спросил Гицэ Былку, помахивая сотенной бумажкой.

Смаранда обошла вокруг свадебного стола. Поросенок скалил зубы среди гогошар и зеленого салата. Гости упрашивали Смаранду, позвякивали деньгами.

Она пошла по второму кругу. И глядела прямо на посаженого отца. Пекарь порылся в карманах и выложил на стол горсть мелочи, а уже потом две голубые сотенные бумажки. Женщина кивнула головой. На лбу у нее выступил пот.

— Э-ге-гей, отдаю! Кто больше?

Никто не дал больше. Посаженый отец взял нож и вилку. Ему выпала честь первым отведать ароматную жареную поросячью ножку. Поднос поставили перед ним. Смаранда жадно схватила деньги и помахала ими над столом:

— Двести лей на приданое невесте! — кричала она, пока пекарь старательно резал подрумяненного поросенка.

Посаженый отделил себе отменный кусок и передал поднос жене.

Пир лишь начинался. Гицэ Былку крикнул цыганам:

— А ну, сыграйте «Периницу», чтоб и нам почмокать невесту! Что скажешь, женишок?

А что Стере? Он смеялся:

— Целуйте, чего там, да поскорей, не то уведу ее к себе.

Музыканты оживились. Завертелась хора. Вел ее посаженый отец, прищелкивая пальцами, за ним тесть и гости, соседи и родня. Магала дрожала от выкриков и гиканья. У ворот стояли те, кто не был зван на свадьбу, переговаривались, подталкивали друг друга локтями. Невесту приподняли и внесли с пением в круг:

Девушка как в забытьи переходила из рук в руки, к ее лицу склонялись жесткие щеки, щекотали чьи-то усы. Лину будто захватило водоворотом. Сладкое головокружение тяжелило веки. Она видела двор, фруктовые деревья и пьяных гостей, яростно танцующих вокруг нее, и багрового, разгоряченного вином жениха, и своего отца при галстуке, широком, свисающем до самого живота, туго обтянутого кожаным поясом. Все — белый, вертящийся круг…

Пекарь обошел женщин, держа наготове подушечку, и приплясывал в такт музыке. В конце концов выбрал невесту. Она наклонилась и подставила ему щеку.

— Нет, — отмахнулся посаженый отец, — только губы!

Вокруг шум, смех. Лина стиснула зубы, посаженый жадно припал к ее губам. От него разило водкой. Девушка подняла подушку с земли и, потрясенная, стала озираться, не зная, как выскользнуть из дикой хоры. Аглая показала ей рукой на Стере. Жених не спускал с нее глаз. Невеста приблизилась к нему и встала на колено. Он взял ее под руки, Лина опустила голову ему на плечо. Корчмарь что-то пробормотал и обнял девушку.

Музыканты сменили мелодию. С влажных от росы деревьев повеяло утренней прохладой. Закукарекали петухи. Тесть поманил цыган пальцем:

— Эй, сыграйте и мне, для души…

Аккордеонист раздул мехи и прислушался к такту цимбал. Не переставая играть, скрипач запел совсем тихо, а потом все громче, набирая силу:

Словно бальзам на душу бочара пролили. Старик здорово набрался водки. К нему подсел пекарь и заказал цыганам «Если день…».

Певец хорошо знал слабинку посаженого. На многих свадьбах довелось им вместе побывать. Начал он приглушенным, задушевным голосом:

Тесть вздыхал, припоминая молодость. Смотрел сквозь стакан на свою старую жену и мечтал напиться вусмерть. Играть-то музыканты играли, а взгляд их был пригвожден к жаркому. В горле у них пересохло, потому что пекарь не давал им спуску.

— А ну-ка, спойте «Лист зеленый, лист примятый».

Куда музыкантам деваться! Не сердить же пекаря на свадьбе, где он верховодил. Играл аккордеонист, играл цимбалист, а певец знай себе пел:

Как только закончилась песня, Аглая усадила музыкантов за стол, с трудом оттеснив посаженого. Цыгане повеселели. Они принялись проворно жевать гуся, основательно запивая его вином. Родичи бочара заорали на них:

— Ишь ты, жрут, жуки навозные! А ну, играйте, не то отдубасим палками!

К счастью, пекарю захотелось взять слово. Он встал с салфеткой, заткнутой за воротник, подкрутил пальцами усы, оглядел сотрапезников, оторвал их от разговоров, как это он один умел делать.

— Высокочтимое общество! — произнес пекарь.

Гости так и застыли с вилками в руках. Родственники тестя тоже перестали жевать. Посаженый отец улыбнулся:

— Перед нами молодые люди. Когда я говорю «молодые», я думаю, так сказать, и о нас, ибо и мы были такими, как они. Их, значит, соединяют сегодня обручальные кольца, соединяют в тесной любви и на всю жизнь…

Стере подвинулся к невесте, обнял ее рукой за плечи и, довольный, слушал посаженого. У Аглаи на глаза навернулись слезы. Она шепнула Григоре, у которого бог забыл бутылку в руках:

— Помогла им пресвятая дева…

Музыканты пощипали струны и быстро сыграли «Многая лета».

— …Любовь, дети мои, — обратился пекарь к жениху и невесте, — это… это, словом, тесто, из которого выходит много хлебов, так сказать, — дети, которых вы родите и будете растить, а потом увидите, как мы видим вас сегодня, в день святого таинства, о котором говорил батюшка в церкви, в час, когда соединяется кровь…

Гости захлопали в ладоши, подняли стаканы. Бочар сказал посаженой матери:

— Ловко у него выходит!

— Уж он такой! — пропыхтела она, покраснев от удовольствия.

Оратор поднял стакан, не торопясь выпил, поблагодарил за аплодисменты и снова начал:

— Высокочтимые гости! Перед нами сидит, — и он указал на Лину, неожиданно разрыдавшуюся от стыда, — дочь почтенных родителей! Кто не знает Марина Рошиоару? Осмелится ли кто-нибудь сказать про него дурное слово? Нет! Верно?

— Верно! — выкрикнули гости хором.

Тесть, счастливый, склонил седую голову.

— …Наш Марин — гордость квартала! Мы знаем, сколько он трудился, — продолжал посаженый отец, — и чего достиг, чтобы сидеть здесь, вместе с нами, рядом со своей дочкой, которая сегодня покинет его и уйдет в мужнин дом. Да поможет ей бог!

Теща прослезилась и запричитала, уткнувшись в плечо Аглаи:

— Покидает меня доченька, уводит ее чужой человек!

— Да перестань ты, люди смотрят!

Посаженый не унимался:

— Ибо, сограждане! Кто эта девушка? Цветок семьи Марина! А кто жених, что пирует с вами? Кто, словом, эти молодые, которые познакомились в этом доме, поладили, полюбили друг друга?

Невеста плакала навзрыд не таясь.

— …Спросите. И я вам отвечу…

Посаженый вдохновенно подался вперед, оперся ладонями о стол и, пристально вглядываясь в каждого из сидящих, заговорил быстрей, упиваясь собой.

Воспев Лину, он взмахнул в воздухе рукой, сомкнул на миг уста и продолжал:

— Девушку вы знаете, а вот жених кто?

Он отхлебнул вина из стакана и, сам себе дивясь, произнес:

— Кто он? Рядовой человек, некто или, может, избранник нашего любимого друга, самый что ни на есть подходящий?

Взгляд посаженого задержался на Гицэ Былку, который украдкой жевал гусиную ножку. У того застрял кусок в горле.

— …Верно говорю, не знаете. Впрочем, откуда вам знать? — приговаривал посаженый и витиеватыми словами, с отступлениями рассказал про жениха, расхвалил его, что он, мол, купец, более того, коммерсант и для дочки мастера суженый жених — именно он, Стере.

Потешил он гостей и шутками, и выдумкой, и острым словцом. Гости принялись вновь за еду да питье. Смеялись словам посаженого, обменивались впечатлениями:

— Как по писаному чешет, чертов сын! Ловко у него выходит!

Взял слово и тесть. Помянул про дочернее приданое, про то, что растил ее в божьем страхе — и хозяюшка она, и разумница.

Аглая отозвала Стере в сторону. Пришло время стелить невестину постель.

— Готов, женишок?

— Да.

— Теперь покажи себя! — подмигнула она ему.

Аглая захмелела малость, и язык у нее заплетался.

Корчмарь под шутки и выкрики гостей сидел озабоченный и разомлевший от вина. Жена мусорщика шепотком наказывала ему, как себя вести, как приголубить девушку, потому что она молода и пугать ее негоже.

— Ты с ней полегоньку, издалека. Помоги словечком да поцелуем, плакать станет — ничего, стерпи и повторяй ей, что твоя она навеки, деваться некуда…

И она понимающе засмеялась.

— Разберусь! — оборвал ее Стере.

В доме свояченицы бочара верещали, расстилая простыни. Три кумушки, поднаторевшие в такого рода делах, швыряли подушки на кровать и говорили непристойности.

Во дворе музыканты играли и пели уже двусмысленные песни:

Посаженый обнял Лину за талию и нашептывал ей на ухо сальные шуточки. Рошиоара пил, посмеиваясь над дочкиным замешательством. За день до свадьбы, думала девушка, отец избил бы ее в кровь, если бы лишь услыхал, что она помянула черта, а сейчас позволял этому подвыпившему мужику рассказывать ей всякие гадости. И делал вид, что ничего не слышит. Девушка слегка захмелела, ей нравился перезвон цимбал, тягучий и грустный. И хотелось увидеть Николае. Скакнул бы он через забор с дубинкой в руках, опрокинул бы свадебные столы и украл бы ее у жениха. Но ничего не случилось. Соседи стали понемногу расходиться. Музыканты клевали носом. Родня тестя кричала аккордеонисту:

— Эй, ты, давай жарь!

Стере подбрасывал стакан на ладони, смотрел на Лину и не решался позвать ее. Был не в своей тарелке. Если б не Григоре, который помогал бабам, суетился, веселый и хмельной, Стере почувствовал бы себя совсем чужим среди этих людей. Поскорее забрать бы жену да деньги и отправиться домой. Жених опрокинул еще несколько стаканов вина для храбрости. И мало-помалу загордился. Поглядели бы на него сестры, подивились бы, куда попал, с кем за одним столом пировал, какую девушку взял себе в жены! Жизнь его менялась, он начинал это сознавать.

Свояченицы громко объявили, что постель готова.

На глазах у гостей Лина встала, побледнев от страха, а за ней — муж. Они пересекли мощенный булыжником двор, миновали музыкантов, сыгравших «Туш невесты». На пороге дома девушка остановилась. Перед нею проплыли освещенные лампами лица кутил, объедки на грязных тарелках, усталые, играющие по привычке музыканты, и девушка почувствовала, как ночной холодный воздух пробирает ее насквозь.

Стере протянул ей руку с порога и ждал. У него были теплые ладони и смущенная улыбка. Теща, всхлипывая, последней выскользнула из спальни.

Муж закрыл за Линой дверь, как у себя дома. Лина оглядела комнату. Посередине стоял их круглый стол об одной ноге. Просторная высокая кровать, застеленная всем белым, ждала, раскинувшись во всю ширь. Лампа с голубым фарфоровым абажуром отбрасывала холодный свет. Шифоньер и черные шкафы, закрывавшие побеленные стены, показались Лине чужими. Со двора слышались песни.

Они впервые посмотрели друг другу в глаза. Сейчас Стере не выглядел таким уж старым.

— Боишься? — спросил он и взял ее за руку.

Девушка не ответила. Ждала. Корчмарь что-то говорил. Она чувствовала, как он приближается. Дыхание его было горячим, и глаза казались добрыми. Страшно стало, вся замерла. Заплакать бы, но слез не было…

Во дворе отплясывал пекарь со свадебными свечами в руках. Пламя трепетало, захлебывалось, потом вновь оживало.

— Ай да посаженый! — кричала Аглая. — Давай! Жми!

Он пошел вприсядку, живот у него колыхался, широкая цепочка болталась у пояса и подпрыгивала вместе с ним, усы взъерошились. Потянулся и бочар, следом в круг вступили родичи из Обора, отплясывали, то вскидывая руки, то хлопая ладонями по земле, и гикали так, что шарахалось пламя в лампах. Присоединились и бабы. Они путались в юбках, но мужчинам не уступали. Взмокли, а хоть бы что!

— Давай! Еще! — кричала жена Григоре как оглашенная.

Цыгане чуть не угробили инструменты. Аккордеонист выворачивал мехи, заводил за бедро, нагибался и с размаху резко сминал аккордеон, захлопывая его меж рук. Скрипач змеей извивался над скрипкой, то подносил ее к уху, то поднимал к небу. Цимбалист едва поспевал за ними.

Когда кончилась плясовая, Стере, улыбаясь, вышел из дому. Несколько зардевшийся, довольный. У него выпытывали: «Ну, как?» Стере спросил стакан вина, и свояченицы крикнули хором, чтоб гулять простыню.

Аглая вошла в дом и увидела Лину, дрожащую, в постели. Мать гладила ее по голове. Женщины помогли Лине одеться, спрашивая медовыми голосами, все ли ладно было.

Девушка не отвечала. Голова ее прояснилась, ничего не было, кроме острой боли в бедрах. Ей было стыдно, и голос свахи ее раздражал. Хотелось побыть с матерью, выплакаться вволю. А со двора нетерпеливые родичи выкрикивали ее имя.

Жена мусорщика вышла во двор со смятой простыней. Гости встретили ее возгласами звериной радости. Скрипач поддел полотнище смычком и помахал им над головой, Бабы взвыли, как подстегнутые, увидев кровь на белом — точно красную розочку посреди простыни.

— Играй! Играй! — бросилась Аглая к музыкантам.

Те опять схватили инструменты.

Под утро крестная Смаранда принесла живую курицу, привязанную за ноги к маленькой елочке. Курица испуганно хлопала крыльями. Кристя подбежал со стопкой в руке, отвязал птицу и влил ей водку в клюв. Некоторое время он продержал курицу подле себя, потом отпустил и сделал знак музыкантам, чтобы сыграли. Пьяная курица шаталась, валилась с боку на бок, будто пустилась в пляс. Гости помирали со смеху. Гицэ Былку хлопал в ладоши, усевшись перед курицей на корточки.

— Эй, поднажми! — велел он цыганам.

Курица билась, вздрагивала, потом подпрыгнула и растянулась плашмя. Перья ее у хвоста были помазаны яркой кровью. Крестная Смаранда подобрала курицу и понесла резать.

Стали возглашать подарки. Григоре приготовил стол в сторонке. Аглая начала обход гостей с посаженого. Пекарь принес оцинкованное корыто, плиту для кухни да пятьсот лей в придачу. Выложил деньги Аглае на ладонь. Женщина потерла сотенными о подбородок — почин сделан. Бумажки шуршали, лаская слух жениха.

— Богатый стол! — кричала Аглая что есть мочи. — Поел, попил, теперь плати! Посаженый, дай ему бог здоровья, хорошо он хлеб печет, корыто, плиту с духовкой подарил да еще полтыщи лей.

— Многая лета! — выкрикнули родичи хором.

Мастера захлопали в ладоши. Григоре перенес дары поближе к свету, чтобы все видели и последовали примеру посаженого.

— Стол изобильный, — старалась Аглая. — От крестного Таке, вот он рядышком стоит, четыре полотенца, расшитых руками его жены, и двести лей!

Таке привстал и поблагодарил гостей за аплодисменты.

Женщина подошла к свояку Василе, ущипнула его за ухо и спросила шепотом, что он дает. Потом громко объявила:

— Наш свояк Василе дает лампу и сто лей! Дал бы больше, да сына скоро провожать в армию!

— Живи сто лет! — крикнул тесть.

Музыканты провели смычками по струнам.

— Полный стол! — Аглая подошла к следующему гостю. — Дядюшка Гицэ Былку дарит часы-будильник, играющие «Утренний вальс», и сто лей, как есть он ремесленник и человек уважаемый…

— Было бы откуда, — добавил кто-то.

— Крестная Смаранда, вдова, дает сто лей и скатерть; дядюшка Кристя, торговец, тут он, среди нас, дарит сто лей и фарфоровый сервиз!

Григоре стучал по каждой чашке ногтем, удовлетворенно слушая чистый звон. Потом заботливо поставил чашки на стол, одну подле другой. Аглая продолжала:

— От господина Ионела, тестина друга, пятьдесят лей! На свадьбе не пил, не гулял, а деньги прислал. За его здоровье!

— Многая лета! — кричали гости.

— Дядюшка Кристаке Куцу, из трамвайного депо, дарит полсотни и ночной горшок, эмалированный!

Женщина постучала по металлическому горшку и передала его Григоре.

— От Стэника Чепеляги — семьдесят лей, ночная рубаха и столовых приборов на шесть персон. Он дал бы больше, но ему пришлось уплатить за билет на поезд, чтоб пожаловать к нам!

Принес деньги и тесть. Он и Стере вошли в дом, сели на кровать. Один в одном конце, другой — в другом. Бочар прикрикнул на жену:

— А ну, выйди, не бабье это дело — деньги считать!

Женщина ушла. Гора приданого лежала между обоими мужчинами. На дорожках под ногами тоже валялись вещи. Старик пересчитывал все не торопясь, обстоятельно. Хмель с него как рукой сняло. Стере глядел на толстую пачку денег. Со двора доносилось петушиное пение. Гости расходились. У ворот нетерпеливо цокали копытами лошади — за гостями съезжались дрожки. Жены волокли мужей к экипажам — мастера упились. Они храпели на ходу, вымотанные, желтые от бессонной ночи, бухались на бархатные подушки и тут же замирали, скрестив руки на груди. Женщины торопили извозчиков, и дрожки мчались к Гривице.

Солнце блеснуло в запотевших окнах. Заалели цветы на вишнях. На порог вышел тесть и позвал жену:

— Принеси-ка нам бутылку водки, я хочу чокнуться с сыном! Позови Лину, пускай собирает, что там у нее есть. Пришла пора расставаться.

Теща принесла бутылку, поставила на стол и вышла зареванная.

Молодая сидела подле посаженого и молча глядела поверх мокрого от росы забора.

Пьяный пекарь тихо напевал на ухо скрипачу, а тот вторил ему, нежно водя смычком по струнам:

Пекарь вздыхал и втолковывал Гицэ Былку, который рухнул головой на стол:

— Ох, и любил же я одну, боже ты мой! — Ему плакать хотелось.

Он схватил стакан, кусанул его край сильными зубами. Стекло хрустнуло и окровавило ему губы. Посаженая рявкнула:

— Да ты окосел, Митру!

Гора подарков все росла. Стере вышел, сел во главе стола, мысленно стал подсчитывать.

Аглая по очереди выкликала имена оставшихся гостей. Подходила то к одному, то к другому:

— Пир горой! Дружка кум Драговей дарит сто лей и поднос для торта!

И снова озиралась.

— Кто раскошелится, чем отдарится? — подбивала она тех, кто поприжимистей.

— Здоровья молодым! Здоровье — дороже всего на свете! — отвечали сквалыги.

С востока сквозь ветки вишневых деревьев пробивался тусклый свет зари. Лина глядела на мокрые следы от стаканов на белой скатерти, и ее мало-помалу охватила грусть. Все казалось ей грязным. Блеклое небо и сероватые стены дома будто политы щелочью, чадно горят на фруктовых деревьях закопченные жирные лампы. Костюм топорщится на женихе колом.

Рошиоара поманил Стере, тот поднялся, и они вошли в дом. Теща, охая, складывала на кровати приданое.

— Гляди, сынок, шесть простынь, шесть наволочек, Волосяной матрас, занавески на окна, дорожки, платки, блузки, юбки моей девочки, вещи носильные, туфли, чулки, две скатерти — все тут…

Лицо у бочара было веселое, будто с плеч гора свалилась. Когда жена кончила говорить, он добавил:

— Человек я честный, слово с делом у меня не расходится!

Кто отдает, избавляется от забот. Теща враждебно смотрела на чужака. Женским умом своим она жалела о вещах, ох, и трудно они приобретались, а пришлому легко достаются вместе с дочкой — знай бери да уноси…

Корчмарь бережно пересчитывал вещи, откладывая их в сторону.

— Добро, — бормотал он.

Он посмотрел во двор — на бутылки с вином, на жену. Красивая Лина! Бледная, с тонкими побелевшими губами, она глядела в светлеющее небо. Мать позвала дочку. Та поднялась, не говоря ни слова, открыла дверь и безучастно посмотрела на приданое, громоздившееся посреди комнаты. Слепо пошарила на полках шифоньера — они были пустыми и пряно пахли лавандой. По отполированным доскам забегали вспугнутые тараканы. Лина захлопнула тяжелые дверцы шкафа и поглядела на сидящих отца и мужа, которые мирно попивали водку.

— Это мой труд, достаток, скоплен нелегко, но мне ничего не жалко. Бог вам в помощь, дети мои, и пусть вам везет в жизни! Приумножьте то, что я дал!

Слова тестя были по сердцу Стере. Он сгреб деньги, подержал их в руке, будто взвешивая, и сунул в карман пиджака.

— Не тревожьтесь, — сказал. — Я не какой-нибудь там лопух. Где деньги сею — урожай собираю.

Теща подлила водки в стаканы. Вмешалась в разговор.

— А и наша дочка, Стере, она в грамоте сильна. Ты живи с ней по-людски, не бей, не матери! Она привыкла к доброте и ласке… Что ж, поплачет денек-другой, поначалу-то трудно, а там, глядишь, и пообвыкнет…

Лина не слушала. Она облокотилась о подоконник и глядела на опустелый двор. Ветер стряхивал лепестки с цветущих деревьев на грязные деревянные столы. На стульях посреди двора прикорнули музыканты и свояченицы. Совсем захмелела и Аглая. Стере растолкал ее и с трудом отправил домой, чтобы она постель постелила — ведь он молодую в дом ведет.

Певец, черный с недосыпу, напевал на ухо посаженому:

Цимбалист отбивал такт с закрытыми глазами, во сне. Инструмент играл как бы сам по себе: «Динь, динь, динь, динь…»

Голова цимбалиста свешивалась на грудь, порой он испуганно вздрагивал и проворней ударял по струнам. Потом снова засыпал. Только пальцы его неустанно работали.

Лине стало смешно. Она задернула занавеску. Отец складывал белье и подарки в сундук, чтоб вместе со Стере и Григоре отнести его к дрожкам. Плиту уложили ножками кверху рядом с корытом.

Пора было отправляться. Во дворе пекарь кинулся на музыкантов:

— Эй, вы, сони, что дрыхнете? Играйте прощальный марш, молодая-то уезжает!

Цыгане встрепенулись, Лина робко подошла к Стере, который ждал ее, разговаривая с посаженым. Тот звал жениха за стол — похлебать на дорожку кислой, острой, как огонь, чорбы из потрошков, наспех приготовленной тещей. Чорба снимет усталость, а то и он, пекарь, был всмятку, едва глаза продирал.

Перед дорогой все снова уселись за стол. Музыканты заиграли, на радость пекарю — он оживился, приободренный чорбой и скрипкой.

Наконец Стере встал, чмокнул руку тестю и посаженым. Жена мастера пошла с ними, охая. У ворот они увидели кума Гицэ Былку, которого подсаживали два дюжих извозчика. А он все норовил выскользнуть из дрожек. Извозчики вспотели. С трудом повалили наконец Былку на сиденье, прогнувшееся под тяжестью его тела. Кум был лиловый и пел во все горло:

Жена развязала ему шнурки на вороте рубахи, чтобы он часом не удушился. Извозчики хлестнули коней, и дрожки едва стронулись с места.

Лина прощально взглянула на фруктовые деревья, на которых еще висели зажженные лампы, будто навек покидала отчий дом. Едва сдерживала слезы. Сердце камнем давило. Она села в дрожки рядом со Стере, не глядя на стоящих у забора соседей. Во дворе цыгане наяривали бодрый марш. Посаженый отплясывал под руку с крестным Таке. Оба держали по сифону в зубах.

— Эх ты, эх!

Бочар коротко махнул им рукой. Кони рванули, и дрожки понеслись.

Лина не оглядывалась. Она почувствовала, как Стере обнял ее за плечи, и услышала голос матери, сидевшей сзади:

— Тебе не холодно, дочка?

— Нет, — ответила она через силу.

Лина увидела пустынную открытую местность. На утреннем ветру дрожало редкое марево акаций. Тихо шуршали листья, сладковато пахли цветы. Зеленая, поросшая бурьяном Куцарида блестела в лучах неяркого солнца.

Коней осадили перед корчмой. Извозчик ждал чаевых, и корчмарь дал ему горсть монет. Аглая шушукалась с тещей. Дрожки повернули и с грохотом покатили обратно. Все остановились возле вымытого дождями забора. Стере широко распахнул ворота:

— А вот и мой трактир!

И глубоко вздохнул. Солнце пригревало. Он подставил лицо под его ласковые лучи, и его массивный подбородок выступил вперед, словно указывая на что-то. Стере был горд и весел. Через его плечо Лина увидела темноватое окошко лавки. Дощатые стены были покрыты влажной сизой плесенью. Сквозь пыльные стекла окон ничего нельзя было разглядеть. Теща тихо пробормотала:

— Ох, и куда же ты попала, мамина радость!

Под стрехой крыши стремительно шмыгали толстые воробьи.

Жена мусорщика взяла девушку за руку, перевела через порог и сказала:

— Добро пожаловать к нам!

В помещении было холодно и пахло кислым вином. Лина оглядела пустые комнаты, стулья, топчан, голый пол. Вверху на полке горела лампа. Сквозь запыленные окна было видно, как мусорщики разгружают грузовик. Лина села на край твердой кровати, погладила рукой жесткую бязь простыни. Аглая сказала:

— Тесновато у нас! Но это только поначалу, пока дом, как у людей, не выстроите. Для того ведь и поженились, Что скажешь, господин Стере?

— Построим! Каменный, высокий, добротный. Правда, женушка? — обратился он к Лине.

Впервые так назвал ее. Она выглядела запуганной и растерянной, как человек, которого оторвали от родного дома и неведомо куда привели. И снова глаза на мокром месте.

Аглая поздравила торговца:

— Счастливчик! И приданое отхватил, а уж девка — загляденье!

Стере просидел с женщинами до обеда. Не отходил от Лины ни на шаг. Теща с женой мусорщика возились в комнатах, расставляли привезенные вещи, и корчма начинала понемногу преображаться. Отобедали вместе. Потом корчмарь взял оплетенную бутыль цуйки и отправился угостить мусорщиков.

Женщины помыли посуду, подмели пол, постелили на полки бумагу и расставили бутылки с вином. Лина хозяйничала хмуро. Убежала бы она со своей матушкой домой, бросилась бы в ноги отцу, чтоб разрешил весь век с ними прожить. Аглая тараторила без умолку, рассказывала про свое, про молодость. Почувствовав, что девушка не слушает, осеклась и жалостливо спросила:

— Да что с тобой? Ты как в воду опущенная.

— Оставь ее в покое! — сказала мать.

— Не бойся, — ободрила Лину старуха. — Стере неплохой человек. Вот увидишь. Аль тоскуешь по тому, по другому?

Лина молчала.

— Что поделаешь? Будто другие женщины не страдали? Послушаешься сердца — далеко заведет. Думаешь, мне Григоре сразу приглянулся? Что глядишь, страшна я? От работы стала такой. Эх, какой я была — пальчики оближешь! Не сразу к Григоре привыкла… Только бы твой за дом держался, делом занимался, не гулял, не волочился за каждой юбкой. Вот когда худо! Как-то летом случилось такое с моим муженьком. Присушила одна его там, за Грантом. Я гляжу, его словно подменили. «Да что это с тобой, Григоре?» — спрашиваю. Молчит. Только ругается сквозь зубы. Потом уж я пронюхала. «Так вот где у тебя болячка! — сказала я себе. — Ну, погоди. Я тебя вылечу!» Присосалась к нему, стала по пятам за ним ходить. Он меня кулаками снопит, я гну свое! И вернула домой. Чего я только не делала, да вот, погляди, он со мной, вдвоем мы и старость встретили.

Лина вроде слушала. Аглая села на стул.

— Господина Стере я знаю с того дня, как он здесь объявился. Перво-наперво к нам пришел. В Куцариду-то он с пустыми руками прибыл. Все трудом нажил. Видит бог, в достатке скоро заживешь. Слышь-ка, не гляди, что место тут пустынное. Пройдет годик-другой — разрастется магала. Примария вовсю продает земельные участки…

Аглая встала и нашарила рукой на полке бутылку сливовой водки. Принесла три чашечки.

— Выпьем! Напиток добрый, душу веселит…

И хлоп чашечку! Теща и Лина не шевельнулись.

Со двора слышались голоса мусорщиков. Пахло свежей травой. В запыленные окна било косое солнце. Языкастая Аглая не умолкала. Лина устало смотрела на Аглаю, на ее худое землистое лицо, иссушенное ветрами. Совсем старуха, если бы не черные живые глаза, которыми она так и зыркала из-под густых крутых бровей. Губы трубочкой, рот никак не закрывался. Когда Аглая смеялась, обнажались редкие зубы, и она их прикрывала концами шали. Из-под небрежно повязанного платка выбивались седые пряди волос. Аглая торопливо поправляла их и похлопывала костлявыми руками по коленкам, обтянутым широкой черной юбкой в сборку.

— Ты его приголубь, — поучала она Лину. — Диковат он, а ты, любочка моя, как я погляжу, тихоня. Скаредничать станет, ты его направь к еде повкусней, к рубашке получше приучи. Не больно-то он к этому привык. Жизнь не баловала его. Хлебушек божий, ох, вкусен. Поживешь — увидишь, кого в мужья себе взяла.

Аглая подлила себе водки и, полузакрыв глаза, выпила с наслаждением, утерла рот концом шали. Потянулась к бутылке и мать, а потом и Лина пригубила. До вечера перебрали весь мир по косточкам. Аглая учила Лину, что делать после того, что было, — разные там бабьи дела.

Стере все еще гулял — пировал с Григоре да с мусорщиками. Женщины допили бутылку, речь их стала сбивчивой и громкой. Они вновь принялись за еду. В комнатах посветлело. Хотели было позвать корчмаря, но Аглая предостерегла:

— Мужика не трожь, когда он гуляет. Знаю по своему. Он звереет, если суюсь, когда он со стаканом в обнимку.

Небо стало медно-багровым. Пахло горелым мусором. Григоре разложил маленький костер во дворе. Языки пламени попыхивали, рассыпая искры.

Послышались шаги.

— Ну, мне пора, — сказала Аглая.

Стере вошел, насвистывая. Прикрыл за собой дверь. Женщин обдало запахом цуйки. Муж держался прямо. Подсел к Лине. Теща поднялась и сказала, что и ей пора. Корчмарь просил ее остаться поужинать, но та отказалась. Она поцеловала Лину и долго прижимала к груди, орошая ей слезами лицо.

— Будь умницей, доченька. Не перечь мужу. Завтра придем с отцом проведать тебя, не тужи.

Зять проводил ее через пустырь почти до самого дома, оберегая от собак.

Когда Стере вернулся, жена ждала его с накрытым столом. Поужинали молча. Кончили есть, муж спросил:

— Хочешь спать?

— Нет, здесь душно, я выйду во двор.

Стере насупился. Жена прошла мимо, зашуршав платьем. Стере разулся. Принес таз, налил воды, ополоснул ноги и, вздыхая, с удовольствием размял пальцы. Туфли жали, от холодной воды полегчало. За окнами раздавался голос Григоре.

На душе было хорошо. Стере думал про свою жизнь в Куцариде, считал деньги, подаренные гостями. Тысячи клал к тысячам, металлические сотни — в полотняный мешочек, который стянул тесемкой и положил под подушку. Потом задул лампу и с замиранием сердца стал ждать жену, боясь, что она не придет. Вдруг ему почудилось, что Лина ушла к родителям. Стере выглянул во двор.

Она сидела, опершись локтями о доски, и смотрела на небо. С лаем пробежала свора собак. Лина долго слушала лай, уходящий в соседнюю магалу. Земля слабо мерцала в ночном свете. На краю ямы белела длинная извилистая полоса. Лина плакала беззвучно и горько, как одинокий человек, потерявший родных и близких, покинутый всеми навсегда. Когда слезы высохли, она вошла в дом, оставив дверь настежь.

Во дворе пронзительно стрекотали кузнечики.

Лина устало опустилась на край постели. Стере почувствовал ее руку на простыне. Он молчал, сдерживая дыхание, словно его тут и не было…

Перевод К. Ковальджи.