Как весна подойдет — а такие весны сходят на Куцариду, что разом тает снег, точно слизанный, — бабки гуськом тянутся к дому Маргиолы. Шлеп-шлеп, в чувяках, натянув платок на ухо, чтоб сквозняк не пронял, чих не вызвал, — одна за другой к воротам вдовы.
— Маргиола, сударыня, дома ли ты?
За пожухлой рыжей листвой плюща виднеются мутные, в трещинах окна, замазка облупилась, солнце лепит на них веселые пятачки света. Остро дует мартовский ветер. Кирица ежится, гасит вздувшиеся юбки.
— Маргиола, сударыня!
В ответ слышится сперва кашель, потом уже голос: «Дома я!» Радуется старуха. Коты сигают с лавок, мяучат, просясь во двор, их манит обманчивый зов первого теплого дня.
— Я сейчас! — отзывается из дома старуха.
Над кронами голых акаций поблескивает ярко-голубое небо в складках перистых облаков, похожих на пену морскую.
По тропке со стороны ямы топает-спешит и бабка Мица в стареньком цветастом платье, в черном платке, стянутом под остреньким подбородком. Сходятся бабки, словно сговорились. Земля дышит паром, тепло струится воздух, а у заведения Стере в нос ударяет горько-сладкий дымок прелого мусора, вроде запаха лежалой груши.
Старая скособоченная дверь скрежещет на ржавых петлях, давно не мазанных керосином, и на пороге появляется древняя как мир бабка Маргиола, самой земли прародительница. Она еще больше поседела, светится вся насквозь. Лицо точно пергамент. Она почти не видит, но слышать слышит. Подносит козырьком к глазам костлявую руку, чтоб свет не ослепил, прищуривает глаза и долго глядит в степь.
— Это кто?
— Я, Кирица.
— А, голубушка, заходи…
Гостья заглядывает во двор через обветшалую изгородь.
— Собак еще держишь, Маргиола?
— Что?
— Собаки, говорю, есть?
— Пропали собаки, Кирица, подохли…
— Ай-ай-ай! — удивляется собеседница и будто припоминает, что и в прошлом году задавала этот же вопрос, да забыла.
Открывает калитку, тихонько входит во двор и слушает крик петухов. Уже около полудня, рабочие возвращаются на обед, а ученики парикмахера вынесли стулья и позевывают, греясь на припеке.
Тень старухи чуть ли не в полдвора.
— Вытянулась ты, Кирица! — ни с того ни с сего говорит Маргиола, вроде намекает, что время тянет, смерть вытягивает, а впрочем, так, стариковские слова, кто их поймет…
Обе заходят в дом.
— Садись, Кирица, — предлагает хозяйка.
Глядят друг на дружку.
— Кто еще помер за зиму? — спрашивает одна.
— Да кому же умирать, неужто ты не слыхала? Ушла и Василоя…
— Что поделаешь, уходим, все уходим…
— А я не хочу уходить, дел еще много…
На дворе беспокоятся петухи, сердятся на перемену погоды. Тут и бабка Мица появляется.
— Кума Маргиола, кума Маргиола!
— Кто бы это? — удивляется старуха.
— Мица, кому же еще, и она зиму выдюжила!
Кирица словно сожалеет об этом, потому что, поссорясь как-то, пообещала, что будет есть кутью на ее похоронах.
Вдова заводит и Мицу в дом. Та придирчиво ворчит, оглядывает ветхое жилье, драные занавески, запыленные цветы на окне.
— Как поживаете, сестрицы?
— Хорошо, что нам делается! — с некоторым недовольством отвечает Кирица.
— Слыхали?
— Что?
— Еще одна сбежала от родителей…
— Да ну? Кто же? — хором спрашивают те.
Но не успевает Мица рассказать, как со двора уже кричит писклявым тихим голосом Ликсандра, глухая столетняя бабка.
— А это кто ж? — восклицает бабка Маргиола.
— Никак твоя подруженька, — фыркает Кирица, которая не очень-то ладит и с Ликсандрой.
Когда та входит, сгорбленная пуще, чем в прошлом году, с блуждающим взором, происходит словно немая перекличка: все ли в сборе? Отсутствует Тинка.
Кирица громко спрашивает:
— А морковь у тебя еще есть, Маргиола?
Такой моркови, как у вдовы Миалы, не едал еще никто на Куцариде. Сейчас, когда наступает весна и у всех кончается картошка, бабки знают, что душа просит чего-нибудь сладенького, свежего, чтобы проняло до самого сердца. Маргиола заставляет себя уговаривать:
— Не помню, вроде есть, а вроде бы и нету, кажется, ничего не осталось…
Ликсандра привстает:
— Что она говорит? Что говорит?
— Говорит, что нет больше морковки!
Глухая тихо, по-жеребячьи смеется, гневно смотрит в глаза вдове и приближается вплотную, опираясь на палку:
— Чтоб не пришлось мне поискать, слышь, Маргиола, чтоб мне не пришлось поискать…
И пока они пререкаются, вот и Тинка, самая молодая, является без стука, чуя весну.
— Все собрались?
— Все…
— Тепло на дворе!
— Тепло.
Пожеманясь немного, Тинка не выдерживает и спрашивает в лоб:
— Маргиола, не угостишь ли морковочкой?
Делать нечего, та встает, выгоняет за порог последних кошек — счету им нет — и ковыляет в темную низкую кладовку, где хранит соленья, кадку с капустой и торбочку фасоли, которая к весне уже вся вышла, разве что на донышке наскребешь. Если не знаешь где что, без свечи не обойдешься, но старуха знает. На глиняном полу возвышается куча песка. Песок воняет — в нем облегчаются бабкины коты, — но под ним, в холодке, лежит морковь, красная, величиной с кукурузный початок, живая, шишкастая и твердая, в самый раз об эту пору — ешь, жуй, освежай застарелую кровь. Маргиола садится на корточки, возится, перебирает овощи и кладет в подол. А у бабок слюнки текут.
— Чего ты там копаешься? — нетерпеливо спрашивает Кирица.
— Что она говорит? Что говорит?
— Спрашивает, чего там копается Маргиола…
— Ясно же, выбирает! Выбирает морковку, чтоб лучшую нам не скормить…
Вдова с полным подолом переступает порог, внося успокоение.
— Цыц, ненасытные! Несу, вот она…
И наделяет каждую холодной свежей морковью. Тинка щупает свою, зубоскалит, как водится у старух, поминая былую силу покойных мужей, и принимается грызть. Ей-то что, во рту сохранилось несколько зубов, но как быть остальным, беззубым?! Мица просит нож и очищает свою. Срезает отсыревшую корку, бело-зеленую плесень с боков и складывает все на бумажку, чтоб не сорить, затем долго сидит молча, передав ножик другой старухе. Бабка Ликсандра тщится разжевать, упрямо мусолит морковку болящими деснами и громко заявляет:
— Не та морковка. В прошлый год была посвежей…
— Врешь ты, — встревает Кирица, — моя прямо сахарная…
— Что она говорит? Что говорит? — волнуется Ликсандра.
— Что говорит? Говорит, что ей попалась сладкая…
— Надо песок сменить, он отсырел, уже не годится… — наставляет Тинка.
Маргиола вспыхивает:
— Напросились на угощение — нечего нос воротить! Теперь вам уже и песок нехорош! Дай бог здоровья нашему примарю, проведет еще выборы и привезет песок. Тогда и сменю его…
Бабки переглядываются и смеются. Права старуха: что бы они делали без примаря?..
Как подоспели выборы, пришло кому-то в голову вымостить Куцариду! Услышали слободские — обрадовались. Может, даст господь, будут ходить по камню, надоело грязь месить! Близилась осень, поглядывали люди на небо — не к дождю ли, — хмурились. Летом оно еще так-сяк, пусть даже ноев потоп — выйдет солнышко и высушит лужи. Но после сентября только держись!
Миновав Гривицу, мужчины и женщины — все снимали обувь, чтоб не испортить ее, и шли домой по примеру апостола Павла, сохраняя в целости свою гордость — туфли, ведь они нужны на праздники: на пасху, рождество, по воскресным дням. Поэтому когда появился на перекрестке против заведения Стере некто высокий и велеречивый, то, ясное дело, люди стали прикидывать: кто бы это мог быть и что ему до их горемычных душ? При нем был барабанщик, как у сборщика налогов, так что народ заволновался. Вышел на улицу парикмахер, за ним трактирщик, сапожник Гошнете — вся магала.
Долговязый сначала выпил стопочку, затащив трактирщика в заведение, потом угостил и какого-то оболтуса, сторожившего две повозки: одну с камнями, другую с песком, и, придя в должное расположение духа, оглядел собравшихся. Народ любопытствовал: что будет дальше?
В толпе — женщины, дети и несколько бездельников. Все глядели на черный, лоснящийся на локтях сюртук пришельца, на его твердую шляпу с круглыми полями и на очки в оправе. Смотрели и ждали. А тот не спешил. Лишь когда возчики разгрузили камень и песок перед дверями трактира, он, еще раз окинув взглядом зевак, встал на принесенный трактирщиком стул. Первым долгом вытащил пачку голубых афишек и бросил в толпу. Люди быстро подобрали в грязи листки.
Это было прошлой весной. Так же дул ветер; слободские, довольные тем, что кончилась зима, готовы были послушать чудака. Кое-кто из неграмотных держал листовку вверх ногами.
— Что пишут там, сынок? — спросила бабка Маргиола какого-то паренька, который, видать, побывал в школе.
— Ты стой и слушай, бабка, — посоветовал он ей, — сейчас этот верзила говорить будет…
Бабка Маргиола закивала. Верзила попросил передних подойти поближе и закричал, как дьякон, дребезжащим голосом:
— Братцы, господин примарь Вергу решил замостить вам улицы, потому что, братцы, нельзя больше так! Верно?
— Верно, — ответил кто-то вялым голосом.
— Может, даст господь, и избавимся мы от этой грязи, я уже сыта ею по горло, — шепнула вдове только что подоспевшая Мица.
Маргиола ткнула ее кулаком:
— Молчи, дай послушать, что еще скажет…
— Ибо, братцы, — продолжал кричать долговязый, — земля румынская стонет от воров и бездельников. Наша партия либералов полна решимости покончить с воровством, водрузить знамя честности и свободы. Вот почему господин примарь Вергу хочет начать с вас, вымостить вам улицы, — вам, более всего страдающим от отсутствия городских удобств.
— Что он говорит? Что говорит? — спрашивала бабка Ликсандра, без которой не обходилось ни одно сборище, как март без постных дней.
— Он говорит, что придут либералы мостить нам улицы… — крикнула ей в ухо бабка Мица.
— Ага, либералы… чего орешь, я не глухая…
Стоящие в сторонке мужчины, люди бывалые, покачивали головами: «Как бы не так, мы уже слыхивали…»
— Братцы, — кричал охрипший пришелец, — надеюсь, вы поняли, что нужно делать на выборах? Голосуйте все за отца нашего города, за господина примаря Вергу. Его избирательный знак выглядит так…
Не переводя духа, он вытащил из кармана афишу побольше, посредине которой красовалась фотография мужчины средних лет, а под ним три толстые голубые палочки. Толпа смотрела как баран на новые ворота.
Долговязый сделал знак барабанщику, тот ударил три раза в барабан, и верзила снова обратился к толпе:
— Итак, братцы, мы договорились, все голосуют за господина примаря Вергу! Да здравствует отец нашего города, кандидат либералов Вергу! Вергу!
Барабанщик выбил дробь в конце речи, и толпа разошлась. Верзила зашел в кабак, выпил еще по стопочке с каменщиками и, задурив им головы обещаниями, набросился на стоящего за порогом оболтуса:
— Ты гляди, чтоб не растаскивали камни и песок, это казенное добро, и, если узнает господин примарь, что пропала песчинка, останешься без куска хлеба!
Тому что отвечать? Мотнул головой, дескать понял, но как тут устережешь казенное добро? Он приходил изредка днем и глядел, заложив руки за спину: камни вроде на месте, а песок явно убывал. С кого спрашивать и кто ответит? Одним словом, бабка Маргиола, вдова Миалы, подумала, подумала и посоветовалась с Кирицей:
— Как думаешь, сестрица, не взять ли и нам по ведру казенного песка? Больно хорош! Красный. Основательный песок. Мы в него заложим морковь на зиму и весной порадуем душеньки! Свежачок…
А бабка Кирица, женщина богобоязненная, руками замахала:
— Да что ты, Маргиола! Власти мостят улицу, как можно?
— Какую улицу? — удивилась вдова. — Брось, знаю я этих трепачей. Они замостят Куцариду, когда рак свистнет. Возьмем лучше по ведерку, для моркови сгодится.
Кирица туда-сюда:
— Я не трону. А вдруг поймают?..
— Кто поймает? Возьмем ночью, тихонечко. Или тут постовой приставлен?
Кирица все же робела. Маргиола предложила Мице:
— Не хочешь ли прихватить ведерко ихнего песку?
— Ой, Маргиола, страшно…
И Тинка туда же. Ходи, мол, потом к попу исповедоваться. Глухую Ликсандру не стала спрашивать. Надулась Маргиола, пробормотала про себя: «Ладно, ладно, не хотите… Поглядим потом, когда придете ко мне…»
И, не советуясь больше ни с кем, вышла ночью и наполнила ведро сырым от росы песком. Сегодня ведро, завтра другое, набрала, сколько ей требовалось. Оболтус, стороживший добро, шума не поднимал. Еще какой-то маляр замостил свой двор камнями, и ему тоже никто ничего не сказал. Подошли и выборы, избрали примарем господина Вергу, а слободским что с того? Они ждали, когда начнут мостить улицы, как было обещано. Минуло лето, наступила осень с ветрами да ливнями. Каменщики громко ругались:
— Вот и слушай этих болтунов!
Однажды утром увидели оболтуса с двумя возчиками, которые подбирали остатки камней и песка.
— Куда это вы его? — спросил кто посмелей.
— Что, песок?
— Да.
— К господину примарю домой, у него часть двора непокрыта.
— У господина примаря Вергу?
— Именно у него.
— Тогда передайте ему и от меня кое-что…
И нагнулся к уху оболтуса, чтобы он один услышал отборное ругательство и передал господину примарю.
Что до Маргиолы, вдовы Миалы, то она сердито и гордо косилась на остальных старух, уверившись, что ей ничего не грозит. Она накупила моркови, выгадав на песке, и могла весной отведать свежего лакомства, сохраненного так, как ему и положено.
И теперь, год спустя, глядя, как бабки жуют с трудом ее морковку, Маргиола не могла им простить.
— Ну, как морковка, Кирица?
— Хороша, спасибо, Маргиола!
— Хороша, значит? — ворчит вдова, насупившись.
— Что она говорит? Что говорит? — интересуется Ликсандра.
— Спрашивает, хороша ли морковь?
— Хороша, я распробовала… Эге-ге… Многих лет господину примарю Вергу, его песочек пришелся нам в самый раз, видит бог.
Рядом Мица дремлет на стуле. Ее сморило солнце, бьющее в окна, убаюкала эта весна, исподволь пропитавшая воздух, и стены, и вещи…
Под вечер одна за другой — топ-топ в своих чувяках — бабки идут восвояси. Кирица прячет в рукаве огрызок моркови. Она семенит быстро-быстро, чтоб скорей дойти домой, обходит частые лужи. И думает, что хорошо бы идти по каменному настилу, а то промочишь ноги — как бы не захворать. Перед трактиром Стере грязное месиво. Она вспоминает, как Маргиола просила ее стянуть хоть ведерко песку, а она не посмела. Вот, время прошло, и опять приходится тащиться по лужам из-за какого-то кусочка моркови… Но надо смириться, помалкивать и ей, и Тинке, и Мице, и Ликсандре. Иначе многое сказали бы они этой Маргиоле, не будь у нее морковочки…