Пошла по Бухаресту молва, что налетчиками верховодит проворный молодой бандит, порешивший старого главаря и собирающий всех воров в одну шайку. Искала его полиция, у которой была его тюремная фотография. Этот снимок напечатали в газетах, укрывателям предлагалось отдать его в руки правосудия. Он повинен был в грабежах и убийствах, его ждала каторга. Гонялись за ним ищейки. Однако налетчик был удачлив и смел. Он ускользал от них прямо из-под носа.

Весна была щедрой. Расцвел шиповник, даже у сорняков цветы были с кулак величиной! Дикие травы заполонили дно ямы.

Георге говорил Параскиву:

— Давай сменим место. Нехорошо держаться одной берлоги.

Воры ходили вооруженные. Параскив повторял:

— Лучше умереть с ищейками на загривке, чем снова попасть в застенок и не видеть солнечного света. Любо мне делать все что в голову взбредет и никому не давать отчета.

И оседлали они торговцев! Сначала переворошили всю Филантропийскую окраину. Взломали витрины на Тарапанах и вывезли товар на нанятой телеге. Затем пошли грабить Гривицу. В разгар дня входили в магазины, приставляли торговцам ножи к сердцу:

— Деньги!

Научили и Дидину. Брали ее с собой, чтоб стояла на стреме. Пробирались в лавки и чего только не крали: тюки пряжи, готовую одежду, ботинки, шелка, шапки, скобяные изделия — все без разбора. Полиция с ног сбилась, и все зря. Сегодня ночью они орудовали на заставе Констанца, завтра наносили удар в Бузешти. Параскив прославился. Другие воры остерегались его. Некий Маноле, тоже главарь шайки, вспыхивал как огонь, когда до него доходили вести о Параскиве. Первое время они враждовали. Параскив уложил в больницу двух воров из шайки Маноле, и тогда главари договорились.

У Параскива полно было денег, он транжирил, ходил по бабам. Дидина кипела. Он ночевал то у одной, то у другой, и она ничего не могла поделать. Умирала от любви к нему, несмотря на все зло, что ей причинял. Он еще держался ее, хоть и прошла горячка прежней любви. Две девки понесли от него, он их бросил и вернулся к Дидине. Это ее утешило. Но чувствовала она, что стареет.

Рассчитался Параскив и с Рикой, возчиком, который загнал его и Георге в кутузку. Застукал его с подводой у Хэрэстрэу. Он вез черешню. Были у Рики уже другие лошади. Параскив, завидя его издали, вспомнил:

— Оборвыш, не Рика ли это?

— Он, ну его к черту…

— Постой, не он ли меня за решетку отправил?

И саданул ему нож в живот. Искал и второго, Сулу, но тому посчастливилось не попасться ему на глаза.

— У меня еще свои счеты с тем комиссаром, который драл с нас шкуру, — говорил он. — Доберусь и до него!

Так у них шло до самой зимы. По ночам ждали под мостом купцов из Питешти, перехватывали автобусы и крестьянские повозки. Если кто шумел, усмиряли тут же. Стакнулись с несколькими полицейскими, те помогали им. Когда Параскив орудовал, они искали его в другом месте или приезжали слишком поздно. Находили подводы, перевернутые вверх дном, и купцов в одном исподнем.

— Поймайте их! — говорили служители закона. — А мы уж им спуску не дадим!

Ищи ветра в поле! Бандиты работали рука об руку с полицейскими. Им было море по колено.

Потом отдыхали. Устраивали гулянки.

На рождество напились с каменщиками у молочниц. Под утро, когда хмельные молочницы отстукивали своими бархатными красными туфельками по декам скрипок, млея от удовольствия, Санду Счастливчик потянул за собой хозяйку, курносую пышную бабу.

Ее муж был пьян вдребезги. Он хотел вцепиться в Санду, но промахнулся и зарылся носом в пыль. Сорвалась гулянка. Воры увели хозяйку в яму, в свое укромное местечко. Там повалялся с ней и Параскив, и даже старый Георге.

Дидина видела это и скрежетала зубами. Та баба под конец будто рехнулась. Ее избили и поволокли в плавни — топить. Потом отправились на «дело». Вся куцаридская магала мчалась по их следам. С плачем бегали молочницы в поисках своей подружки, а каменщик рвал на себе волосы. Но так и не поймали бандитов.

Старик попрекнул Параскива:

— Никак не пойму, зачем ты все поганишь?

— Молчи, кляча, жить тебе надоело? Не суйся, куда не надо… Делаю, что хочу, понял? — И злобно сплюнул. Потом добавил спокойнее: — Мир — это сточная яма, Оборвыш! Люди мне враги! Видеть их не могу…

И глаза его помутнели от гнева.

Георге подавился от ужаса.

— Смейся! Ну, смейся! — приказал Параскив.

Старик засмеялся:

— Хи-хи-хи!..

И заплакал. Дидина легкой ладонью погладила грудь парня, чтобы успокоить. Но Параскив не унимался. Скрипел зубами:

— Нет у меня никакой жалости к человеку. Душу б я из него вынул, черту она запродана! Мне нужна легкая жизнь, Санду, много денег, чтоб завалить вас ими, разбрасывать во все стороны, нанимать музыкантов, гулять и власть иметь! — Он задумался, и гнев его понемногу стал утихать. — Лишь бы не наложили на меня лапу, не хочу помирать связанным! А до той поры, что бы ни случилось, плевать! Пока гуляется, будем гулять, а там хоть трава не расти!

Он устал. Умолк. Нахмурился, не отзывался на ласки полюбовницы. Будто у него не осталось желаний. Даже к еде не прикасался. Требовал лишь спиртного и пил, опустив голову.

Целый месяц Оборвышу снился Параскив. Ему чудилось, что молодой вор лежит в красивом саду, среди цветущих деревьев. Он словно спал, но был мертв. Старик тряс его, тряс, а он был холодный, каменный…

А потом Санду выдал их полиции. Хотел отомстить за Дидину и остаться с ней вдвоем…

Воры спали вповалку у печки. Погода менялась. Приближался март. За окнами ревел ветер. Хозяйка квартиры уговаривала их уйти. Они осточертели ей.

Тут их и накрыли. Десяток полицейских спустились в район Тей. Было около полудня. Бандитам даже не снилось, что их ждет. Хорошо еще, что Дидины не было. Доносчик увел ее в другое место, чтоб она чего не заподозрила.

Воры услышали у дверей грохот.

— Именем закона, откройте!

Старик весь позеленел. Параскив вскочил. Туда-сюда, нет выхода. Во дворе полным-полно легавых. Так их и забрали тепленькими, натощак, вместе с хозяюшкой.

— Сгинем на каторге! — сказал Георге.

Молодой призадумался.

— Кто это нам подстроил?

Старик сообразил.

— Только Санду, никто другой. Отчего он ушел с утра и забрал Дидину? Дескать, за покупками…

Параскиву не верилось.

— Неужели опять баба предала меня?

— Кто знает…

Они шли рядом со связанными за спиной руками, косясь на улюлюкающую им вслед толпу.

— Влипли мы, но я не сдамся, пусть убивают, все равно вырвусь и отомщу стукачам…

До вечера цыганка ничего не знала. Когда настало время возвращаться, Санду сказал ей:

— Оставайся со мной, Дидина, ведь Параскива и Георге замели…

— Что ты болтаешь?

— Их посадили.

— Ты продал, Санду?

— Ну, а коли так?

— Угробил заживо, Санду?!

— Не могу я больше без тебя…

Дидина заплакала.

— Что ты наделал? Что наделал?

Вор ловил ее руки и утешал:

— Брось, я же с тобой! Увидишь, как заживем на пару, ведь я же вызволил тебя из бардака, а Бозонча позарился, поделом ему, пусть гниет, а я все люблю тебя…

Дидина дважды ударила его по лицу:

— Убирайся вон! Видеть тебя не хочу! Никуда за тобой не пойду, хоть озолоти, слышишь?

И, взбешенная, бросила его посреди улицы.

Что она только не делала, стала как одержимая. Совалась даже в префектуру полиции, хотя там могли ее сцапать. Крутила, вертела, пока не договорилась с одним надзирателем, предложила ему деньги и себя, лишь бы освободил бандитов. Польстился он, похлопал ее по заду, но поплакался:

— Потеряю из-за тебя хлеб, посадят меня вместо них…

Дидина потерлась об него грудью, поиграла греховными глазами, согласился он.

Два месяца не было ей ни сна, ни покоя. Плакала, не знала, что еще предпринять. Ютилась, скрывалась по старым притонам. Порастратила все деньги и все-таки добилась освобождения воров.

Надзиратель помог им затеряться в коридорах трибунала, когда повели их судить. Дидина ждала на улице в такси с приготовленной для них одеждой. Нелегко было, один бог знает, как им удалось пробраться мимо охраны.

Обрадовался Параскив:

— А я думал, что ты меня упекла, душенька, но я все равно нашел бы и…

Любовница и смеялась, и плакала, вися у него на шее:

— Сердце мое, солнышко…

Целовала его, вздохнуть не давала.

Они выскочили из машины при въезде на Куцариду. Оттуда направились прямо в яму. Солнце всходило. Земля дымилась теплыми парами, и они еле шли, ослабев от побоев. Георге молчал. Люди ему вконец опостылели.

— Что с тобой, старик? — подталкивал его парень. — Чего опустил голову? Мы же спаслись, спаслись! Будем здоровы, а я уж найду нашего крестного, пусть ему икается…

И, довольный тем, что снова видит солнце, заставился на небо.

Сунув руки в карманы, Георге глядел на рампу и зеленеющие обрывы. Здесь он всегда чувствовал себя как дома. В этом диком, заброшенном месте, где никто не мог до него добраться, страх проходил. Он сорвал зеленую былинку и мял ее в пальцах.

Как хорошо, когда над тобою солнце и небо!

Георге узнал, что Оака умер в больнице. Они отправились туда, забрали его труп и похоронили на кладбище. Он был на себя не похож. От него остались лишь кожа да кости. Легонький был в гробу. Параскив нес его как пушинку. Старик рыдал у его изголовья:

— Не стало и тебя, Рябой, ушел и ты за другими следом…

После похорон напились, и старик мысленно сказал себе: «Остальное теперь не про меня. Пора уходить. Завязать. Все пошло прахом…»

И он повел за собой Параскива по тем местам, где воровал всю жизнь. Сначала зашли к бубличникам. Оборвыш был весел. Он просил молодого:

— Сейчас не трогай, прошу тебя, оставь их в покое, может, я больше не встречусь с ними…

— Ты чего раскис?

Георге крикнул грекам:

— Здрасьте, жаль, что вас миновали напасти!

Торговцы натянуто, со страхом улыбались.

— Как вы поживаете? — растерянно спросил Яни.

Ворюга забрал горсть семечек и сунул в карман.

— Ладно, мы зашли проведать, не соскучились ли вы по нас?

— Может, дать вам халвы?

— Не надо, пандос, мы забогатели.

— Что ты говоришь?

— Да, живу припеваючи, торгую фитилями для лампад.

— Неужели?

Грек испуганно смотрел на них. Он не забыл Параскива и свои денежки. Озноб его пробирал.

Но воры вроде были сыты, не тронули. Так и ушли, захотелось, видите ли, старику просто прогуляться.

— Пока, братишки, ни дна вам, ни покрышки! — крикнул Георге на прощание торговцам.

Глядя им вслед, греки переговаривались:

— Они совсем присмирели…

— Били их, били, вот и притихли…

— Так я и поверил! — возражал Яни. — Они вернутся ночью и перережут нас, я все же кликну полицию…

Воры обошли Мандравелу и Обор, заглянули и в дом, где раньше жила Дидина. Двор зарос сорняками. Вспомнили Бозончу и всю шайку. Параскив угрюмо молчал. Они закрыли калитку и ушли.

— Что с тобой, Георге? — спросил Параскив.

— Да так. Ничего.

— Послушай, ты что-то скрываешь от меня…

— Нет. Умереть мне на этом месте!

Но старик сознавал, что врет, и опять почувствовал страх.

Отправились искать Дидину. На Филантропийской окраине зажглись фонари. В витринах лавок лампы слабо освещали старые, засиженные мухами товары. Было душно, дворники топали по мостовой, стуча тяжелыми ботинками. Жесткие метлы соскребали с камней пыль. Воры заскучали, их клонило в сон.

Это был их последний вечер: Георге скопил деньжат и намеревался уйти. Он сказал Параскиву:

— Пойдем со мной, возьми и Дидину, сегодня я угощаю и желаю напиться.

— Что на тебя напало?

— Вот так, напало, ведь кто знает…

Параскив испытующе скосил глаза:

— Оборвыш…

— Что?

— Ты гляди у меня, не того…

Георге присвистнул, держа руки в карманах. Посмотрел на обложенное тучами небо, висящее над домами Куцариды.

Они собрались втроем в трактире Стере, потребовали еды и вина. Подозвали и гармониста, чтоб сыграл им, и Георге оживился. Теперь он признался:

— Врал я тебе, милок! Ни разу в жизни никого не пырнул я ножом. Так, болтал. И в Чуче я не бывал. Воровать-то воровал, но есть у меня слабинка — не люблю мокрого дела. Слышал от одного мошенника: «Карман не душа, сунешь лапу — не помрет!» Что скажешь? Верно? Но коли выпустишь дух из человека — этот грех не простят. Сгноят на каторге или к стенке поставят…

Параскив не слушал его. Он подозвал гармониста:

— Эй ты, ворона, умеешь играть что-нибудь на своей бандуре?

Тот умел. Дали ему на чай, и заставил вор полюбовницу танцевать:

— Покажи-ка себя, Дидина! Для Бозончи ты ведь отбивала каблучками на столе…

Полюбовница подчинилась и прыгнула на стол. Только она вошла в раж, кто появился в дверях? Санду Счастливчик с какой-то гусыней.

Стукач вздрогнул, хотел улизнуть, но Параскив уже был рядом.

— Как поживаешь, дружок?

Санду побледнел, губы у него задрожали, по́том покрылся. Шепнул пришедшей с ним гусыне:

— Ты иди, сядь за стол…

Зеленые глаза Параскива не отпускали его ни на миг.

— Не выпьешь ли с нами по стаканчику? — предложил он.

Что ему оставалось делать? Подошел к их столу.

— Сегодня вечером угощает Оборвыш, он получил доход с имения. Ты как раз вовремя поспел, босяк гуляет раз в жизни!

Старик шепнул на ухо Параскиву:

— Что ты задумал?

— Пей и не суйся… — Он подозвал гармониста поближе: — Сыграй, ворона, и для него…

Георге потребовал еще вина и закуски. Санду сидел как на угольях. Лица на нем не было. А Параскив ласково увещевал его:

— Выпей с нами, мы давно не видались! Пей и удивляйся, что мы тут. Поймали нас, да выпустили!

Тому ничего в рот не лезло.

— Может, ты не голоден? Или боишься растолстеть, пижон? — удивлялся молодой бандит.

Санду заплакал.

Тогда Параскив вскочил.

— Оставь его! — взмолился Георге.

Параскив выложил нож на стол. Обратился к предателю:

— Пусть сыграют тебе отходную! Молись!

Гармонист замер с гармошкой в руках. Трясся от страха.

Санду упал на колени:

— Не убивай меня!

Дидина хмуро молчала. В трактире наступила тишина. Посетители по одному выскользнули вон, кто-то побежал за полицией. Параскив смеялся:

— Почему это не убивать? Или ты не хотел загнать меня на каторгу? А я отпросился, чтоб тебя найти. Ты сам подвернулся, твоя вина! — И грозно приказал гармонисту: — Играй отходную!

Музыкант обмер. Зубами дробь выбивал.

— Играй, я плачу, чего таращишься? Играй отходную для Санду, он продал меня ни за грош…

И бросил на стол пригоршню монет. Георге хотел сказать что-то, но вор взглядом пригвоздил его к месту. Полумертвый от страха, цыган заиграл и запел:

Вздохнул цыган и продолжал все голосистей, с надрывом:

Лицо Санду было залито слезами, язык у него отнялся. Параскив схватил его за горло, поднял со стула, плюнул в глаза и всадил нож. Подождал, пока тот обмяк, и с отвращением швырнул его на пол.

Дидина зажмурилась, а Георге бросил сто лей на полированную доску стола.

Музыкант торопливо ушел, волоча за собой по полу развернутую вздыхающую гармонь.

С улицы послышался топот ног. Старик крикнул:

— Ходу, не то схватят!

И высадил окно.

Ищейки успели схватить цыганку. А воров и след простыл. Они выскочили во двор корчмы и скрылись в проходах между пустыми бочками. Задами побежали к яме. За ними гнались. Старик задыхался. Прижимал карманы, чтоб не растерять деньги. Параскив подгонял его:

— Скорей! Старая кляча!

Они спустились с рампы. Обессилели. Со всех сторон наступала толпа. Их заметили. Полицейские кричали издалека, чтоб они остановились, потом стали стрелять. Они добрались до плавней. Лягушечьи глаза блестели в стоячей воде. В камышах шуршали крысы, обгладывая затвердевшие стебли. На диких склонах ямы появились полицейские. Воры видели их форму и тусклый блеск оружия. Пули свистели рядом, с чмоканьем врезались в мягкий берег, шлепались в воду, как большие черные мухи. Выстрелы приближались. Воры залезли в зеленую гущу.

Георге упал на колени как подкошенный.

— Что с тобой, Оборвыш? — удивился Параскив.

Тот усмехнулся в ответ. У него были ясные немигающие глаза.

— Слышишь, Георге, что с тобой?

Старик лишь успел прошептать:

— На, возьми эти деньги. — И вытащил из кармана широченных штанов пачку денег. — Хотел купить себе хибарку, хотел, Параскив, разводить голубей, вот было бы здорово, но я устал, с меня хватит…

Глаза его остекленели. Параскив оставил старика. Полицейские были близко. Он оглянулся и увидел собак.

Испуганные псы мчались к рампе, они-то были свободны…

* * *

…Над акациями Куцариды сновали воробьи. Стаями опускались на рампу.

Григоре глядел в глубокое бесцветное небо. Аглая выносила из сарая метлы, разговаривая сама с собой:

— Вот вернутся эти бродяги — опять за мной увяжутся. Подай, накорми… что за невидаль, господи: грязные, жадные, будто с людьми не жили. Надоело уже возиться с ними…

Муж ее не слушал. Он расправил плечи, попыхивая трубкой. Подозвал курочек:

— Идите к папочке, барышни, идите, наконец-то отделались мы и от этой зимы…

Петухи захлопали крыльями и несколько раз резко прокричали.

— Вот так, детки, так! — сказал Григоре. — Посигнальте еще.

Аглая швырнула ведро на землю и заворчала:

— Вот тебе на! Снова проходит Тудосе!

Григоре глянул, но не увидел дровосека.

— Что с тобой, жена?

Он сел на табурет и посмотрел на яму. Над ее желтыми склонами пролетали птицы. Он думал о том, что снова начинается работа. Ничто не менялось в его жизни. Только он постарел, устал, сон не шел к нему, он вставал ни свет ни заря, обходил свои владения. Но кто придет красть какие-то метлы? Так и не привелось ему скопить денег и построить собственный домишко. А Куцарида заполнилась народом. Уже не хватало места. Если бы покойники встали из гроба, заблудились бы на магале. Проложили новые улицы, пооткрывали новые лавки, жители сменялись, только он с Аглаей не уходит с рампы, смерти своей дожидаясь…

Прохладная весенняя ночь высоко в небе засветила все свои звезды. Аглая продолжала ворчать:

— Григоре, снова идет дровосек. Неужели не видишь?

Муж прислушался и сказал, пожимая плечами:

— Тебе показалось, это трава растет…

Перевод К. Ковальджи.