Пропали и музыканты!

Кто теперь будет играть куцаридцам? Хорошие ребята были цыгане. Знали, что надо бедняку. От святого Дмитрия не отдыхали до самой весны. Когда по сараям начинали точить ножи, чтоб закалывать свиней, черноглазые были тут как тут со своей музыкой.

На рождество они объявлялись с Гривицы, заходили к попу и играли ему олтянские песни, затем к трактирщику — попробовать его винца — и завершали обход в конце Филантропийской окраины, у ворот Таке Сакеларие, фонарщика, где их уже ждали крестьянские сдобы, желтые, как пиво, да горячая цуйка, что гонит дрему.

Ангел едва тащил свой старый, видавший виды черный контрабас, громадный, как амбар, в чреве которого дремали сказочные песни. Митика Чолан, старшой, поторапливал его, стоило лишь где-нибудь задержаться:

— Эй, шевелись быстрей, кончается день, а мы еще ничего не успели. Ждет народ, чтоб потешили мы его песнями!

Легко говорить тому, кто несет под мышкой спичку-смычок и рыбешку-скрипку или, как Някшу, аккордеон на бедре, а каково Ангелу, взвалившему на себя «проклятущего» — так его инструмент называл Думитру; он-то понимал, ведь и ему оттягивали плечо ремни от цимбал, кости ломило…

Цыгане не оставляли без музыки ни одного двора. Играли на богатых свадьбах и на воровских гулянках, знали прихоти ремесленников, возвращались вперевалку, как утки, усталые, но с карманами, полными монет. Всякого натерпелись. Не их ли какой-то сумасброд вроде Тити Арипэ заставлял зимой, в страшный мороз, лезть на деревья и играть «Вечную память»? И лезли. А как отделаться от яростного Пику Калата, мясника с Гривицы, когда он, хватив лишний стакан вина, лепил им слюной на лбы сотенные бумажки и требовал сыграть «Кто на свете не тоскует…» Музыкантам некогда было и передохнуть, ублажая слушателей…

Зима — это их время! А весной худо приходилось. Гнались за каждой копейкой. Семьи большие, по шесть-семь ребятишек, все голодные, хворые. А Думитру содержал и калеку-жену. Тащил в дом все, что попадало под руку. На заре, валясь от усталости и бессонной ночи, делил между своими детишками ломти хлеба, которые крал на гулянках и совал незаметно в глубокие карманы драных штанов. Чаевые забирала жена и прятала под матрас. Когда он ласкал чумазых ребятишек, нельзя было признать в нем того разбитного запевалу, что к утру заводил похабные песни. Ибо на самом деле Думитру был человеком тихим, стеснительным и, когда смеялся, прикрывал рот рукой, как бы извиняясь.

Об остальных что и говорить? Едва сводили концы с концами. Някшу был вдобавок и выпивохой, спускал все заработки. Ходила за ним по пятам жена, красивая высокая цыганка с пышными косами. И бил же он ее, болезную, спуску не давал! Ангел и Митика Чолан старались держаться. Певец откладывал деньжата, выстроил мазанку, для детей копил. А самый молодой, конечно, тратил деньги на красивых цыганок, покупал им то платочек, то еще чего-нибудь, хоть и с оглядкой — приберегал и для себя.

Бывало, ссорились, не поладив при дележке, разбредались в разные стороны, а, глядишь, в конце концов снова все вместе: на масленицу, на крещение, на ярмарках собирали народ на пригородных гулянках и по окрестным селам Бухареста. Так и смерть застала их вместе.

Это случилось зимой в степи у форта «Кацелу»…

Однажды в понедельник их настигла метель. Они возвращались со свадьбы, где играли с ночи на воскресенье. Повременить бы им немного, да, видно, позвала их та, что ходит с косой. Ведь посаженые умоляли:

— Поиграйте, ребята, и сегодня — хочется еще погулять, да и погода дрянь. Сами видите, пойдет снег…

А Митика — нет и нет, ждет его, мол, жена, ей есть нечего.

— Ребята, отвалим вам еще триста лей, поиграйте до вечера! — попросил жених.

— Никаких! Нам пора! Люди мы или нет? Бери, Ангел, свой «проклятущий» и пошли! — набросился Митика на губастого, который еще не прочь был остаться ради денег.

Устали они смертельно.

Часа в четыре сели в санки.

Поглядели вверх — небо почти черное. Все кругом замерло. Снег был какой-то лиловый. Над пустынными полями Мунтении носились вороны. Метель гнала их впереди себя. Музыканты молчали, думали каждый о своем. Някшу в уме подсчитывал, по скольку придется на брата. Он обещал купить сережки одной тощей бабенке, с которой связался. Она не давалась даром, всякий раз ее ублажай подарками. Ангел, веселый-развеселый, под шумок хлебнул лишку при отъезде, чтоб сберечь тепло в дороге. Он стучал ладонью по спинке контрабаса и не чувствовал мороза. Митика Чолан дремал, уронив голову на грудь. Один лишь Думитру подымал посиневшие веки и торопил возницу:

— Дай ты им кнута, не то захватит нас вьюга… Не дотянув до бухарестской заставы, кучер осадил:

— Тпру-у! Слезайте!

Музыканты очнулись, глянули на черные тучи. Кони тревожно храпели.

— Я поеду обратно, пока не замело дорогу. Вы идите прямо и наткнетесь на форт «Кацелу», там перейдете канаву, и сразу за леском — застава. Через полчаса будете в трактире «У повешенного». Закажете литр горячей цуйки — и порядок!..

Цыгане переглянулись. Кучер торопился. Повернул оглобли саней. Думитру струсил:

— Я возвращаюсь обратно. Мы не дойдем до заставы, заметет!

Някшу развернул аккордеон и запел:

Ангел подошел к цимбалисту, успокоил его:

— Брось, Думитру, где наша не пропадала!

— Хоть бы еще версту подвез… Что скажешь, Митика?

Старшой плотнее запахнул белый шелковый шарф вокруг длинной худой шеи и подошел к вознице:

— Давай, друг, хоть до заставы!

Тот не ответил. Похлопал лошадей по крупам, залез в сани, укутал ноги толстой попоной.

— Так вот, — проворчал он наконец, — сами не захотели остаться, испортили нам гулянку… — Хлестнул лошадей и исчез в снежном вихре.

— Плохо, братцы, влипли мы! — завыл Думитру, поправляя на плече ремень от цимбал.

— Не каркай, ворона! — сказал Митика Чолан. — Нечего хныкать, пошли скорей. — И двинулся вперед.

Остальные — за ним.

Прошло около четверти часа. Совсем стемнело, и тишину зимнего вечера вдруг нарушил далекий гул. Казалось, там, за старыми башнями Бухареста, которые виднелись вдали, рухнуло что-то тяжелое. Это длилось всего мгновение, и снова наступила тишина. Замерзшие ветки перелеска еще звенели, покачиваясь. Будто даже потеплело. Воздух был чист и подозрительно ясен. Музыканты прибавили шагу. Някшу прикидывал: если они успеют дойти пораньше, он оставит товарищей в корчме пить цуйку, а сам сбегает на площадь Матаке, обойдет еврейские лавки и купит своей крале сережки, чтоб улестить ее. Домашние решат, что он задержался на свадьбе, все выходило шито-крыто!

Ровная мерзлая степь внезапно проснулась. Сначала они не поняли, в чем дело. Словно из конца в конец проскакали табуны коней. Ветер рванул по наледи, всеми деревьями вздрогнул лес. И снова тишина, будто кто-то затаил дыхание. И вдруг взметнулся снег, высоко поднялась белая пелена и рухнула вниз.

Ослепленные вьюгой цыгане повернулись спиной к ветру. Миновал первый порыв. Оглянулись и увидели смерч. Он несся по пустынному полю, как привидение, и крутился, подскакивая на невидимых, ухабах.

— Пролетела душа твоей покойной матери, Ангел! — пошутил Някшу.

— Ну и пусть себе… — ответил тот посиневшими губами.

Сразу стемнело. Они едва успели заметить ров у форта и поспешили туда, сойдя с дороги, напрямик. Ветер крепчал. Вскоре повалил густой липкий снег. Ледяные иглы кололи глаза. В мгновение ока все запорошило. Думитру крикнул товарищам:

— Скорее, скорее, слышите?

Ангел отстал, едва волоча контрабас. Он сбился, потерял след идущих впереди, да и не мудрено — сплошной снегопад, мрак.

— Э-гей! — кричал он им. — Подождите, не бросайте меня!

Подбородок его онемел от холода, снег облепил небритое лицо. Он часто мигал, задыхался.

— Подождите! Стойте! Думитру! Някшу! Митика, где же вы, братцы!

С грехом пополам добрались до низенького леска, остановились, шатаясь от усталости. Кругом ни зги.

Мерзлые ветки стучали, сбивая с себя ледяную корку. В степи завывал буран.

— Каюк инструментам! — вздохнул Някшу, чувствуя, как отяжелел от снега аккордеон.

— Тьфу! Черт нас дернул ехать, Митика! — сказал Думитру. — Плохо ли нам было в тепле? Не говоря уже о деньжатах…

Старшой угрюмо молчал. Он глядел вокруг и не знал, куда идти. Застава недалеко, но где? Проклятая темень, теперь ори не ори — никто не услышит, вьюгу не перекричишь.

— Заткнись! — выдавил он из себя в конце концов. — Не мешай думать!

— Вперед, пошли вперед! — сказал Думитру дрожа.

И двинулись наугад. Через полчаса вышли на опушку леса. Нигде ни огонька. Кто знает, куда пропал Бухарест?

Им стало жутко.

— Здесь мы подохнем, — сказал Някшу. — Доигрались! — И набросился на старшего: — Ты завел нас сюда, ты и выводи! Почему не хотел оставаться на свадьбе?

После короткой ссоры снова поплелись вдоль опушки, разыскивая дорогу.

Прошел час, может быть два, как вдруг услыхали вой волков.

Их бросило в жар.

— Стая! — задыхаясь, сказал Думитру.

— Тс-с!

— Ох, Митика, Митика…

Откуда-то издалека сквозь вьюгу доносился голодный вой.

— Волки…

Ангел натужно рассмеялся:

— Бред, откуда волки под Бухарестом?

Все умолкли. Теперь ничего не было слышно, кроме стука и хруста ветвей.

— Спички… есть у кого спички? — первым опомнился старшой.

Стали лихорадочно искать. Някшу нашел коробок в одном из своих бездонных карманов. Чиркнул спичкой — огонек тут же захлебнулся от ветра.

— Руки дрожат, а? — по-жеребячьи хмыкнул Ангел. — Дай-ка мне!

Попытался и он, зря извел несколько спичек. Думитру судорожно озирался — нет ли высокого дерева, чтоб залезть в случае чего. Черные тени молодых деревьев качались, скрипели. А в степи мелькали лишь стертые пятна завьюженного снега.

Волки приближались — доносилось тяжелое дыхание бегущей стаи и голодный вой вожака.

— Ну, Ангел! — вскрикнул цимбалист и выругался.

В темноте сверкнули красные, живые светлячки волчьих глаз.

— Ко мне! — закричал Митика хриплым голосом. — Становитесь вокруг! Дай спички, Някшу!

В спешке потеряли коробок с оставшимися спичками. Думитру упал на колени — молиться.

— Встань, чертово отродье! — пнул его Ангел.

Звериный вой затих. Волки были совсем близко и выжидали. Музыканты уже не чувствовали ни холода, ни хлесткого снега. Не могли оторвать взгляд от прыгающих вокруг них огоньков.

Перепуганному насмерть цимбалисту показалось, что весь лес наполнился красными огоньками, которые то приближались, то удалялись…

— Помоги, господь! — задыхался он. — Спаси нас! Не оставь, боже милостивый!..

Бог весть сколько времени простояли они так! Стая неподвижно ждала в темноте. Какой-то волк коротко и жадно завыл. Митика закричал остальным:

— Играйте, играйте, авось напугаются!

Някшу снял с плеча аккордеон и рванул мехи. Долгий, протяжный звук вылетел из сырого инструмента, и волки в смятении отхлынули. Сразу очнулся Думитру, пробежал пальцами по струнам цимбал и толкнул локтем Ангела:

— И ты смычком работай, может, уйдут!

— Громче, громче! — подстегивал их Митика Чолан, весь в холодном поту.

И завывание вьюги было перекрыто неслыханной игрой этого отчаянного оркестра.

К утру старшой совсем закоченел. Скрипка выпала у него из рук, и снег засыпал ее. Слезы текли по его замерзшим щекам:

— Погибаю, братцы, конец! Не оставляйте меня, не покидайте…

Странная игра, уже ни на что не похожая, еще продолжалась. Отбежавшие было на несколько шагов волки снова приблизились. Они присели на задние лапы и ждали. Сизый свет подступающего утра делал их еще страшнее. Они были ростом с телят, с огромными головами и вздыбившейся на загривках шерстью, упорные в своем ожидании. То один, то другой поднимался с места, бросался вперед, но в двух-трех шагах от музыкантов испуганно отскакивал назад. Отчаянное гудение контрабаса заставляло его яростно выть в бессильной злобе.

Митика Чолан невольно пересчитал их. Девять. Они глядели в упор на кучку людей, лязгая челюстями и роняя слюну. Вьюга отошла. Мороз усилился. Старший уже не чувствовал ни рук, ни ног. Так и стояли все четверо, до колен утопая в сугробе. Попробуй сдвинуться с места! Они были слишком легко одеты, в потрепанных, заношенных пальто. У Думитру пошли круги перед глазами. Время от времени с трудом стучал он палочками по струнам цимбал. Он весь побелел, будто кровь из него уходила.

— Не покидайте, братцы, — стонал старшой. — Не бросайте, я уж играть не могу…

— Пой, брат Митика, пой, чтоб согреться, — понукал его Ангел. — Пой, не то сожрут волки…

Митика тупо посмотрел на своих дружков, глянул на волков и затянул дребезжащим голосом:

— Давай, Митика! — воодушевились музыканты.

Старшой приложил руки к груди и выводил, глядя в глаза Някшу:

— Не сдавайся, Митика, — заговорил и Думитру и подошел ближе, с трудом вытаскивая ноги из сугроба.

У старого запевалы глаза тонули в слезах. Он глянул еще раз на волков и словно подстегнул аккордеониста:

Някшу весь взмок. Он вспомнил свою шлюху и тоже залился слезами.

— Играй, ты, играй! — прикрикнул на него Ангел.

— Играй сам, Ангел, я больше не увижу ее на этом свете…

Ангел держался тверже. Его еще согревала водка, выпитая на дорогу. И руки у него не окоченели, и он без устали водил смычком по толстым струнам контрабаса.

— Ничего, пронесет, это я вам говорю, вот уже утро, расцеловал бы его! Должен же кто-нибудь проехать, не может быть иначе!

Но в душе понимал, что если они не выберутся из этого места, где застряли, как в капкане, то спасения не видать. Он глянул на небо, белеющее по краям. Степь отливала голубым, и по ледяной корке мчались наперегонки белые змеи поземки. Пусто кругом. А Бухареста нет и в помине, может, притаился где-то за сугробами, там, по ту сторону леса.

Думитру все выискивал впереди высокое дерево, до которого можно добежать. Но, насколько хватал глаз, стелилась ровная зимняя гладь.

Почувствовал и Някшу предсмертное оцепенение. Ноги у него одеревенели, страшная усталость клонила к земле.

— Пошли, Ангел, — сказал он.

— Куда?

— Выйдем куда-нибудь…

— Пожалуй, но что делать с Митикой и Думитру?

— Оставим. Я больше не могу…

— Покарает нас господь…

Старшой и цимбалист заплакали.

— Не покидайте нас, братцы, у нас дети! Не оставляй меня, Някшу! — умолял Думитру, из последних сил пытаясь сдвинуться с места.

Тот сделал вид, что не слышит, и во всю мочь развернул мехи.

— Играйте туш невесты, чего ждете? Что-нибудь веселое, сырбу…

И пытался отползти подальше от остальных. Он лихорадочно раздвигал мехи.

Ангел закричал ему вслед:

— Не уходи, не уходи, если суждено умереть, то хоть умрем вместе! Слышишь, Някшу, не уходи!

Но тот словно оглох. Аккордеон издавал немыслимые звуки.

— Някшу, я убью тебя! Някшу, ты слышишь? Стой, не уходи!

Някшу рассмеялся как помешанный и, удаляясь, крикнул через плечо:

— Я смываюсь отсюда, краля ждет от меня сережки…

И в бреду воображал себя уже далеко от этого дикого поля, скованного ледяным молчанием.

Ангел не трогался с места. Отсыревшие волоски его смычка рвались, но толстые струны, сделанные из конских кишок, все еще издавали ужасающие стоны.

Някшу не ушел далеко. Шагов через двадцать упал. Не успел приподняться, как стая кинулась на него и в два счета растерзала. Звери дрались и грызлись. Цыгане услышали последний крик, а потом хруст. От аккордеониста остались только латаные ботинки, разорванные мехи инструмента и лоскуты одежды.

Митика Чолан и цимбалист громко проклинали его:

— Так тебе и надо, сукин сын! Поделом тебе…

— Сам себя погубил…

А в голосах их были и ужас, и жалость, и злоба.

— Ближе! — сказал Ангел. — Подойдите ближе и пойте, пойте. Не может быть, чтоб мы погибли…

— Лишь бы ты не устал! — крикнул, лежа в снегу, коченеющий старшой.

Волки вернулись, несколько раз пытались приблизиться к упавшим на снег, но контрабас пугал их.

Ангел побелел, губы обметало замерзающей пеной. Он яростно пилил смычком, почти в беспамятстве согнувшись над контрабасом.

Думитру глядел на зеленоватую корку снега и на неподвижные тени вокруг. Рядом с ним лежал Митика Чолан. Так и замерз со страхом смерти в открытых глазах — казалось, что он еще видит белесое, стылое небо, где, каркая, кружится воронье. Цимбалист бормотал, бормотал, словно старшой мог еще слышать его:

— Когда я сошелся, Митика, с моей, какие были деньки! Четыре дня подряд пили цыгане на свадьбе. Народу — не пробиться… А машины… Драка вышла из-за Тинки на танцах. Меня никто не смел тронуть! Один я был такой! Слышишь, Митика?

Но он не глядел на Митику, зная, что некому ответить. Рядом Ангел продолжал играть на контрабасе. Цимбалист вспомнил о нем:

— Не сдавайся, Ангел, играй, Ангел, давай «Крестную» или «Периницу», играй, как тогда… Вот было, Митика, время… Деревья в цвету, куда ни глянь — красота. А моя-то в белом платье…

И цимбалисту почудилось, что кругом расцвели деревья, что на ветках распевают птицы и солнце припекает… Он уже не чувствовал мороза. От ног подымался к сердцу приятный жар, словно кто-то провел по ним пламенем и они отходили. Так зимними ночами его жена-цыганка растирала ему ноги, чтоб согрелись, чтоб приятно было…

— Не сдавайся, Ангел, держись, — повторял он, уже не слыша музыки. — И как я тебе говорил, брат Митика, все были на свадьбе. Даже мой заклятый враг Кырля, и тот пришел. Он был во фраке и цилиндре. Ничего не скажешь, пройдоха первый сорт, да вы его знали. По нем все цыганки сохли, передрались из-за него. Ну и бой был! Если бы я не разнял их, быть смертоубийству! «Разойдитесь вы, ведьмы!» — кричал я им, а они ни в какую! В клочья разорвали мой свадебный костюм. Было времечко! Ты слышишь, брат Митика?

Никакого ответа. Лишь контрабас Ангела хрипел, как умирающий, да звенели голые ветки деревьев. Над степью незаметно вставало утро. Тут серело, там голубело небо, и все расцветало под едва уловимым солнечным светом. А Думитру лопотал:

— А потом мы поехали к фотографу на автомобилях…

Сладкое тепло разливалось по всему его телу, подступало к голове. Губы двигались все медленней. Он плакал:

— Слышишь, брат Митика?..

В тот же день к вечеру охотники нашли неподалеку от рва форта «Кацелу» Ангела, который все еще играл на контрабасе. У ног его лежали два окоченевших трупа.

Охотников было трое — высокие мужчины, в тулупах, с еще дымящимися ружьями в руках. Они застрелили двух волков и разогнали стаю. Глядели на стоящего перед ними безумца, который играл не переставая. Ангел тихо смеялся, и его правая рука, сведенная в локте, водила порванным смычком по струнам. Рука все еще двигалась, даже когда его заботливо уложили в сани. Уставясь куда-то невидящими глазами, он твердил:

— Говорю, значит, вам, Митика и Думитру, держитесь крепче, я сыграю… Слушайте…

Легкие санки быстро скользили по скрипучему снегу, и охотники вдруг уловили тихое шелестение осипшего голоса:

Закончив, Ангел воскликнул:

— Правда, здорово?

Мертвые лежали рядом, за его спиной. Опять повалил снег, в воздухе кружились легкие крупные хлопья. Охотники поплотней запахнули тулупы и не глядели на Ангела, будто ничего не слышали…