На одной из гулянок Бозонча учуял что-то за Параскивом. Дело было после того, как от короля вышло прощение дезертирам и поуспокоились легавые.

Была слепая ночь, канун рождества. Мело, мело. Захмелевший Хозяин повыгонял всех вон и занялся любовью с цыганкой. Дидина верещала от удовольствия, и Параскив услышал. Он подождал, пока Хозяин заснул, и пробрался в соседнюю комнату. Возжелал он бабьей плоти. Часа в два ночи цыганка вышла в одной коротенькой рубашонке. Глянула во двор. Лампа с подвернутым фитилем едва освещала ее возбужденное лицо, растрепанные волосы. У нее был влажный рот, и сквозь блестевшую рубашку Параскив увидел ее большие крепкие груди. Он встал перед ней и стиснул ее в объятиях.

Дидина испугалась и коротко вскрикнула. Он ладонью прикрыл ей рот и прижал к себе горячее стройное тело. Она рванулась раз, другой, но смолчала.

В соседней комнате проснулся Хозяин. Услышал глухой шум и приподнялся на локте. Его острый слух уловил шепот любовницы:

— Ты с ума сошел! Не сейчас. Проснется Бозонча — и мы пропали! Слышишь, Параскив?

Вор не отпускал от себя Дидину, пьянея от запаха ее волос.

— Когда же? — задыхаясь, спросил он.

Полюбовница пыталась вырваться, но не смогла. Парень целовал ее в губы, совсем одурев.

Бозонча вытащил из-под подушки нож. Встал тихонько и скользнул к открытой двери. Он весь дрожал, потрясенный бабьей изменой.

Ясно слышал голос Дидины:

— Приходи в субботу ночью. Только бы не прознал Бозонча, убьет ведь обоих! Скажи ему, что уходишь куда-то, а я буду ждать…

— А если он заночует у тебя?

— Обведу я его, не придет.

Хозяин почувствовал, как у него немеют руки. Понял, что постарел. Параскив убил бы его на месте, если б обнаружил сейчас. В иное время Бозонча распорол бы брюхо сопернику, намотал бы его кишки на нож, но сегодня он был вялым как тряпка, усталым и пустым. И напала на него скорбь, как перед смертью. Он всегда боялся того часа, когда его покинут и дружки и сила. Он убил бы и эту женщину, которая опустошила его сердце, словно воду из ведра выплеснула. И страх его охватил такой, как никогда. Он давно не баловал ножичком. Параскива нужно было бить прямо в пах. А полюбовницу измочалить мокрой веревкой, отрезать ей нос за измену.

Он успокаивался по мере того, как ненависть рисовала ему всяческие наказания и муки для тех, двоих. Параскива нужно кончать медленно, со смаком, чтоб знал, как зариться на бабу Хозяина…

Дидина вырвалась из рук Параскива. Бозонча юркнул в постель, делая вид, что спит.

Она подошла легонько, на цыпочках, чтоб не разбудить его. Параскив тяжело дышал за дверью. Его тонкая тень качалась за низким порогом, едва освещенным лампой.

Бозонча почувствовал упругое женское тело рядом с собой, и горячее желание вновь овладело им. Ему выть хотелось, плакать от жалости к самому себе.

Он притворился, что только проснулся, и положил руку на грудь любовницы.

— Спишь? — спросил ее.

— Нет.

Он грубо обхватил ее плечи.

— Подожди! — упиралась Дидина.

— Нет.

— Я закрою дверь.

Бозонча в сердцах хлестнул ее два раза по лицу. Она не проронила ни слова. Приняла его таким, как был, диким, неутолимым. Старалась не вскрикнуть, чтоб не услышал тот, другой, и не смогла…

Всю неделю Бозонча ходил бешеный. Шатался по трактирам с музыкантами. Пил и не напивался. Швырял деньгами, будто блажь на него нашла. Воры не понимали, что с ним.

— Повеселимся! — кричал он. — Погуляем вволю, ведь кто знает…

Один только Георге был мрачен. Отозвал Параскива в сторону:

— Слушай, не учуял ли чего Хозяин?

— Чего он мог учуять?

— Что ты подбиваешься к Дидине…

— Не твоя забота…

Парень был весел, как жених. На остальных и не смотрел. Считал до субботы дни, которые словно не двигались с места. Взял с собой Георге и отправился на Тарапаны, чтоб разжиться денежками, хотел прийти к Дидине с подарками. Пришлось признаться старику:

— Оборвыш…

— Что?

— В субботу иду на свадьбу…

— На какую свадьбу?

— Эге-ге…

Смекнул старый жулик.

— Берегись, Параскив, не к добру это…

— Не так страшен черт, как его малюют…

— Гляди!

— Ладно, ты мне нужен — надо найти корову, надоить молочка…

Георге согласился:

— Пошли.

Ошивались взад-вперед среди лавок, пока не нацелились на одного фраера. Видно было, что он приехал из провинции за покупками. Старик почуял, где у него кошелек, и пристроился к нему. Жулики разошлись, как полагается в таких случаях. Параскив быстро подготовил бумажник, набитый газетами, и дал его Георге. Фраер спокойно шел впереди них. Параскив ускорил шаги и обогнал его. Так и шли. Позади старик, равнодушно рассматривающий витрины. Провинциал и в ус не дул — заходил в лавки, покупал то да се. На нем были теплые войлочные боты, новое пальто с дорогим воротником. Он лениво покуривал и вдыхал морозный зимний воздух. Жулики не выпускали его из виду. На углу Параскив вдруг остановился, похлопал себя по груди и ахнул:

— Где мой бумажник?

Фраер шел медленно, важно. Когда поравнялся с жуликом, тот остановил его:

— Вы подняли бумажник?

— Какой бумажник? — удивился тот.

— Да такой, из желтой кожи.

Приезжий недоумевал:

— Ей-богу, ничего не видел!

Подошел и Георге. И спросил между прочим, как посторонний:

— А что случилось?

Параскив испуганно ответил, шаря глазами по снегу:

— Я выронил бумажник, а за мной никого не было, кроме этого господина. Я и спросил, не нашел ли он?

Провинциал побледнел. Поклялся своими детьми:

— Чтоб мне не видеть их, если я что-нибудь нашел. Я человек серьезный.

Старик стал его успокаивать:

— Разве он говорит, что вы взяли? Но пусть проверит! Вернее, давайте это сделаю я, как лицо незаинтересованное…

Подошли еще двое прохожих, спросили, в чем дело.

— Так будет лучше, — согласились и они.

— Хорошо, проверьте, — сказал фраер, торопясь отделаться.

Оборвыш обыскивал его со знанием дела: сначала по карманам брюк, вывернул их наизнанку, затем перешел к пиджаку. Он бормотал:

— Здесь нет, здесь тоже нет… Какой, вы говорите, ваш бумажник?

— Кожаный, — ответил Параскив жалобно.

Наткнувшись на бумажник «клиента», старик вымолвил:

— Поглядим, не этот ли, чтоб не было потом разговоров…

Он развернул его, заметил деньги, громко прочитал документы и, засовывая его обратно, ловко подменил другим — набитым бумагой.

— Все. Больше ничего нет!

Приезжий улыбнулся, успокоенный:

— Вот видите?

Он ничего не заподозрил.

— Извините, значит, я выронил где-то в другом месте, — сказал Параскив.

Круг любопытных распался. Старик сделал вид, что шутит:

— А может, у вас вообще не было бумажника? Видал я таких охотников дурака валять…

Прохожие разошлись по своим делам. Приезжий спокойно удалился, не зная, что его выдоили. В кармане Оборвыша шелестели тысчонки.

И воры смылись. Один налево, другой направо.

— Быстрее, дождь собирается!

Встретились они в знакомом трактире, там и поделили деньги.

Параскив отправился за гостинцами. Чего только не накупил! Индюшку, несколько бутылок вина, чтоб ублажить полюбовницу. Сложил все в корзину и отослал с Георге. Затем оба вернулись в шайку. Воры гуляли в корчме на улице Доробанц. Пил Бозонча — с четверга не просыхал.

Увидел Параскива, в лице переменился. Холодно встретил Оборвыша. Молодой вор в любовном угаре — где уж ему понимать! Весь мир был у его ног! Старик соловьем заливался:

— Ну, голодранцы, радуйтесь и веселитесь, женится Параскив.

— Да что ты? — удивился Нику Шкура.

— Да. Берет одну, чтоб спать-валяться, обрыдло ему жить бирюком.

— Из наших? — спросил Санду.

— И когда? — как бы между прочим спросил Бозонча.

— В субботу. А в понедельник я снова ваш. Где будете?

Воры посмотрели на Хозяина. Глаза его сузились, потемнели. Он выпил еще стакан, вытер губы, положил руку на стол:

— Здесь буду, чертов сын, погода-то испортилась, и мне гулять охота…

Георге насторожился. И учуял Бозонча: старик с молодым заодно, значит, оба под него роют.

— Пейте, мокрые курицы, чего уставились? — вдруг развеселился Хозяин. — Бери, Параскив! Бери, Санду! Чего стоишь, Нику? Подать еще жратвы, я опять проголодался!

Могучей рукой поднял стакан и шмякнул об пол.

— Музыканты! Сюда музыкантов!

Цыгане валились с ног. Трижды спаивал их Бозонча и все не отпускал. Клевали носами и воры, роняя головы на стол, только Бозончу ничего не брало.

— Спой мне, Митика, ту, любимую: «Аолика, Джика, Джика», — приказал он цыгану.

Певец подозвал остальных музыкантов поближе и запел:

Хозяин не сводил глаз с Параскива. Тот ничего не замечал, весело пил с Нику Шкурой.

Музыкант склонился к самому уху Хозяина:

Георге уже не пил. У Бозончи посинело лицо. Лил в себя вино, как в прорву…

В субботу, в четыре пополудни, Параскив ушел. В дверях Оборвыш испуганно шепнул ему:

— Берегись, ой, берегись!

Параскив прыснул ему в лицо:

— Заткнись, болтун! Не каркай!

На улице сыпал мелкий частый снег. Город сверкал, весь белый, словно в подвенечном платье. Жулик шел с легким сердцем, веселый и по-молодому счастливый. Завернул в парикмахерскую, подстригся, побрился, надушился, как франт, и в сумерки, немного хмельной от вина и ожидания, направился на магалу к Дидине с большим букетом цветов в замерзшей руке. На красные, как кровь, лепестки ложилась холодная хрупкая лепка зимы.

В трактире горел камин. Воры выгнали из помещения остальных посетителей, и Бозонча кричал Думитру:

— Эй, ты, подпусти трелей, понятно? Мне гулять охота, сил больше нет…

Пьяный в стельку Санду повалился на стол. Нику Шкура держался, хоть и напала на него слезливость. Някшу терзал аккордеон. Нику вспомнил Рябого.

— Как там наш бедняга! — рыдал раскисший верзила. — Он в больнице, а мы тут гуляем!..

Хозяин ударил его по губам:

— Не хнычь, когда мне весело! Сегодня вечером я порешу всех своих врагов… Нос задираете, да?

И послал Георге за девками.

— Приведи мне сюда всех потаскух. Слышишь, Оборвыш! Я хочу разгуляться! Да поживей! Сбегай на вокзал, в отель «Норд», и тащи сюда всех шлюх, чтоб все были здесь и гуляли со мной, вы ведь уже выдохлись. Живей, мне некогда ждать!

Пошел старик, он боялся этого полоумного. Вернулся через час с пятью девками. Заполнили весь трактир. Трактирщик умолял:

— Да идите вы, сердечные, в другое место, с меня уже хватит, не могу больше…

— Ты нас не гневи! — сказал Санду, только что очнувшийся от сна, и потянулся за бутылкой.

— Мы скоро уйдем, — добавил Хозяин. — Уйдем, у нас много дел в эту ночь…

Георге почувствовал на себе его взгляд. Раскусил его атаман, спасения нет. Ужас охватил старика. Он весь дрожал, опустив голову. Бозонча наливал ему стакан за стаканом, чтоб напоить.

— Пей, голубок, пей со мной!..

Митика Чолан пел:

Он протянул скрипку, и разбойник насыпал в нее монет:

— На, получай, но сыграй мне еще одну: «Солнце прокляло меня…»

Скрипач потрафил Хозяину:

Бозонча сидел, уставившись в стакан. Песня жгла его душу. Митика запел быстрее:

Бозонча в сердцах плеснул вино на пол. Зло посмотрел вокруг. Поднялся с места. Весь почернел, лицо дикое, страшное.

— Все! Все пойдут со мной! — И крикнул трактирщику: — Дай мне бочку вина и повозку, я плачу! Сколько скажешь… Получай!

Он выложил на стол все, что было в кармане. Голубые сотенные подстегнули трактирщика. Он заставил работника запрячь повозку; вкатили на нее бочку с вином и вытащили затычку. Воры и проститутки полезли кто куда мог, ошеломленные и напуганные грозным голосом Хозяина.

— Гони! — крикнул он кучеру. — По Гривице, мимо Северного вокзала и оттуда возьмешь на Трей Койнач…

Георге обмирал от страха, трясясь на задке повозки. Пьяные шлюхи пели, обнимая Санду и Нику. Те шарили у них за пазухами и совали туда снег. Бозонча сел верхом на бочку, из которой выплескивалось пенное красное вино. Воры громко гикали, и народ высыпал к воротам. Позади повозки на снегу оставалась черная полоса, колеса скрежетали.

— Играй, Някшу! Пусть все слышат, как я гуляю! — кричал Бозонча.

Митика Чолан едва держался у борта повозки. На передке Думитру с трудом бил по струнам цимбал, упираясь в оглоблю окоченевшими ногами.

У вокзала носильщики сообразили, что можно гульнуть за чужой счет. Они побежали за повозкой, подставляя шапки под струю вина. К ним присоединилось и несколько крестьян из тех, кто ждал ночного поезда. Они наполняли вином свои вместительные меховые шапки и весело кричали ворам:

— Ваше здоровье! Ваше здоровье!

Хозяин отвечал им:

— Пейте за упокой души Бозончи! Умер, бедняга! Пейте, братцы!

Санду подхлестывал цыган:

— Щипайте струны, фараоново племя, чтоб вам подохнуть!

Нику Шкура всем на удивление плясал в повозке.

— На здоровье! — кричали носильщики, лакая вино из шапок.

— Играйте, голозадые! — сердито требовал и Хозяин. — Играйте, окочурился ведь Бозонча…

По его лицу на морозном ветру струились крупные слезы. Вор чувствовал, как они стекали по шее, скатывались на грудь. Жгучая боль пронизывала сердце. Он таращился на взбитую копытами лошадей снежную пыль, на толпу вокруг и жалел себя.

Он устал, очень устал…

В доме Дидины горел свет. Он постучал в окно.

— Кто там? — спросил женский голос.

— Я, Параскив.

Она открыла ему. В одном капотике, цыганка ждала его с накрытым столом, глядела испуганно и плотоядно. Спросила про Бозончу:

— Где ты его оставил?

— В трактире.

— И ничего не пронюхал?

— Куда там! Гуляет с музыкой!

Успокоившись, цыганка усадила его за стол отведать ее яств. Вор проголодался. Она умела принимать гостей. На столе полно еды, дорогие вина.

Дидина тоже отведала кое-чего, но больше смотрела на него. С каких пор он люб ей и лишь теперь рядом! Парень грыз куриное крыло. Губы жирные, глаза сверкают. Взял стакан. Смеялся, ничего не говорил, довольный.

Потом встал. Лампу задул. Дидина вся дрожала.

— Душа моя! — вымолвил он.

Взял ее на руки и уложил на ложе Хозяина. Он вспомнил, как его били в полиции и как он мечтал о ней в тюрьме, о тех днях, когда она уходила, а он оставался за решеткой, о тех ночах, когда он сторожил Бозончу и слышал ее стоны в его объятиях. А теперь он держал ее в руках, и ему хотелось выйти на улицу с ней, висящей у него на шее, и закричать всем ворам: «Каюк Бозонче! Моя Дидина! Никому не отдам! А его изничтожу!»

У полюбовницы словно угли под кожей. Извивалась змеей. Параскив одурел от ее ласк и уже ничего не помнил…

Над окраиной Кацавей поднялась луна, за окнами бушевала метель, ветер выметал со двора снег. В окна проникал смутный свет зимней ночи.

Полюбовница приподнялась на локте и поглядела на спящего парня. Он разбито храпел. Вдруг с улицы, белевшей под луной, она услышала далекий лай собак и звуки музыки. Ее охватил страх. Словно похолодало в комнате. Она стала теребить Параскива:

— Вставай!

Он спал глубоко. Пробормотал:

— Чего?

— Вставай, боюсь…

Тяжело просыпался. Огляделся по сторонам, наконец вспомнил, где находится. Дидина сидела у окна и прислушивалась. Он встал, стряхивая с себя оцепенение.

Музыка приближалась.

И увидела тогда полюбовница во дворе высокую шаткую тень. Она вскрикнула и прикрыла рот кулаком:

— Кто-то там, во дворе!

Он похолодел. Женщина дрожала. Вор натянул штаны и рубашку. Вытащил финку. Дверь отлетела к стене, и на пороге появился Бозонча. Луна освещала его могучие плечи. Одной рукой он держал взмокшего, задыхающегося Оборвыша. В комнату ворвались звуки музыки и пьяные выкрики идущих сзади шлюх.

— Ты здесь, Параскив? — спросил Хозяин.

Дидина упала на кровать.

Парень все понял. Бозонча обернулся к старику:

— Стало быть, это его жена, Оборвыш? Ты ему устроил свадьбу!

И одним ударом свалил его наземь.

Параскив отступил на два шага, стиснул финку и замер в ожидании. Он едва опомнился после своего праздника, подлая истома еще сидела в нем.

Зверски ухмылялся Хозяин, распрямляя могучую грудь.

— Так вот ты какой, новичок!

Он поборол усталость. По дороге в Мандравелу отстранил возницу и сам погнал лошадей. Галопом прискакал. Его мучила мысль, что Параскив в объятиях полюбовницы. Жалел, что не убил его там, в трактире, пока тот не добрался до нее. Неподалеку от дома Дидины повозка увязла в грязи, и он вперед пошел, таща за собой полумертвого старика.

Теперь, глядя на соперника, примеривался, куда ударить. Крикнул тем, кто был во дворе и еще ничего не знал:

— Идите сюда, посмотрите на Параскива…

Музыканты все еще играли. Нику Шкура танцевал со шлюхой. Войдя, все испуганно примолкли. Лишь Думитру в неведении выбивал на цимбалах: блям-блям… Он не протиснулся в двери и, чтоб согреться, быстро работал окоченевшими руками.

Потом шлюхи завизжали…

Мороз ворвался в комнату. Лунный свет облил стены, белые занавески, стол и кровать. Бозонча крепко сжал в руке длинный кинжал и шагнул вперед. Параскив не видел его лица. Их тени качались из стороны в сторону. Хозяин обошел разделявший их стол. Парень настороженно следил за ним. В открытых дверях успел увидеть Санду. Тот испуганно таращился. Хозяин занес кинжал, коротко блеснуло лезвие. Он знал: если метнет — не промахнется. Скинул с головы шапку. Волосы упали на лоб. Он стал похож на разъяренного зверя, изготовившегося к прыжку.

— Забыл ты, кто хозяин над вами, — сказал он. — Шестерых я уже порешил, Параскив! Слышишь? Не смотри, что у меня седые волосы…

Сделал вид, будто отходит в сторону, и бросился вперед. Параскив уклонился. Кулак Бозончи пролетел мимо. На миг он был во власти Параскива. Тот мог проткнуть его сбоку, но ловкость еще не вернулась к нему. Он был как выжатый.

Бозонча расправил спину и, содрогнувшись, ухмыльнулся:

— Пронесло, новичок…

Он понимал, что смерть прошла рядом, и еще пуще разъярился. Молодой вор отступал шаг за шагом. Внезапно почувствовал, что дальше некуда. Сзади стена. Противник был близко и поднял кинжал. Парень увидел острое лезвие у себя над головой, пригнулся, но на этот раз неудачно. Острая боль обожгла спину. Кинжал Бозончи полоснул его вдоль позвоночника. Если б не присел, был бы уже готов. Сквозь распоротую рубашку брызнула кровь. Параскив успел подножкой свалить наземь Бозончу. Он кинулся на упавшего, сжимая в руке финку и задыхаясь от ненависти, но не хватило сил ударить. Рука была ватной. Он понял, что погиб, если не убежит. Бросился к дверям, столкнулся с Санду, сбил его с ног. Параскива гнал страх, кровь хлестала из раны. Оттолкнул проституток, столпившихся на ступеньках крыльца, перевернул цимбалы Думитру и побежал к воротам. По дороге оторвал рукав рубашки и пытался перевязать себе спину. Его бросало в жар. Озирался, нет ли погони. Сам не знал, куда бежит. У колонки стоял Георге, тоже весь в крови, дрожащий от страха.

— Выскочил?

— Да, перевяжи меня получше…

Старик увидел глубокую рану, по краям которой запеклась кровь.

— Ой-ой-ой!

— Замолчи. Отведи меня куда-нибудь в тепло.

Старик обхватил его за плечи и потащил. По дороге Параскив потерял сознание. Георге отнес его на Круча де Пятра к знакомой бандерше и позвал врача. До самого утра Оборвыша била дрожь.

В Кацавей собрался народ, как на медведя глазеть. На заре Хозяин вытащил во двор Дидину в чем мать родила и снял ремень. Заставил музыкантов играть. Цыгане упирались. Пригрозил им ножом. Ничего не поделаешь. Играли и плакали от жалости. Бозонча бил ее. Вся кожа у нее посинела. Хозяин намотал на руку пышные косы, пригнул ее, зажал голову между колен и хлестал куда попало.

— Вот тебе! Вот! Получай гостинец! Кобеля тебе нужно было? Эх, Дидина, погубила ты мою жизнь, Дидина…

Сам плакал, но не унимался. Кричал на музыкантов:

— Чего смотрите? Играйте, не то прирежу!

Полюбовница ползала по снегу и молила его:

— Не бей больше, Бозонча, не бей! Прости меня! Прости…

У нее покраснели руки от мороза и кожа на спине вздулась. Хозяин не унимался:

— Вот тебе! Получай!

— Хватит! — не выдержал Санду, который стоял у крыльца.

Бозонча уже ничего не слышал. Глаза у него выпучились, он искал нож, чтоб отрезать нос изменнице. У него болела рана на руке — Параскив тоже задел его, — и гнев ослеплял.

Санду подумал, что он хочет убить Дидину, и бросился между ними.

— Оставь! — заорал он: видно, еще любил цыганку. — Оставь ее!..

Бозонча хотел ударить и его, но вор ловко уклонился и цеплялся за него, пока не отвлек и не успокоил. Нику отнес Дидину в дом и прогнал зевак, столпившихся у ворот.

— Убирайтесь, ротозеи, по домам, тут вам не цирк!

И приказал музыкантам играть. Цыганам было уже невмоготу. Один за другим они смылись…

Санду разжег в печке огонь, вытер кровь с пола и пошел за выпивкой. Вернулся с несколькими бутылками и закуской. В доме полюбовницы стало тепло. Товарки смазали Дидине спину постным маслом, закутали ее простынями и уложили в постель. Приготовили чай. Поздно вечером очнулась цыганка. Все тело у нее опухло. Кожа горела, ломило руки и ноги. Закричала от боли. Ощупала лицо и увидела кровь, что еще сочилась из разбитых губ. Долго ревела от боли и стыда.

За стеной Бозонча мрачно уставился на голубые лампы. Нику Шкура наливал ему стакан за стаканом. Хозяин чувствовал себя старым-старым, сон не брал его. Глаза пощипывало, тишина стояла такая, что выть хотелось. Когда проснулась полюбовница и он услышал стоны, его снова охватил гнев. Скрипел зубами и грыз стекло стакана. Наброситься бы на нее и заживо кожу содрать. Но Санду сказал:

— Брось, Хозяин, будем здоровы, а Параскив от нас не уйдет. Заплатим ему за все…

Бозонча не ответил. Он подумал о том, что приходит время, когда и остальные продадут его. Теперь все потеряно. И он рявкнул на Нику:

— Поди и скажи, чтоб заткнулась! Чтоб ни звука!

Но постаревшее сердце уже простило ее, она стала ему теперь еще дороже, не мог он лишиться ее, уступить другому. Отныне придется стеречь…

Недели две пролежал Параскив в горячке, немощный, едва живой. Шлюхи выхаживали его, как родного брата, нравилась им его молодость. Георге не отходил от постели.

— Ну как, голубок? — спрашивал, когда тот приоткрывал глаза.

Молодой вор смотрел мутными, осоловелыми глазами. Говорить не мог от боли. Оборвыш звал врача.

— Выкрутится? — спрашивал.

— Не бойся, выскочит, силен как бык.

Радовался старик. Притаскивал красное вино, медвежью силу.

— Пей, Параскив, пей, малый…

После глотка вина вор приходил в себя.

— Больно? — спрашивал Георге.

— Болит еще спина, но ничего! Поправлюсь…

Он глядел в окно и видел крыши домов, покрытые снегом.

— Ох, и не кончается эта зима!..

И вспоминал ту ночь, бегство, холодный свет луны, запах крови и в особенности жгучую боль, глухую ненависть и внезапный обморок. Если бы не Оборвыш, ему бы не выкарабкаться. Хозяин настиг бы его и прикончил там, на пустыре.

Наконец он поднялся с постели и начал ходить.

— Все, — сказал он, — пора на охоту, Георге.

— Какое там охота! Брось, отдохни. Вот весна наступит, тогда за дело возьмемся.

Парень смеялся:

— Я-то выскользнул из его рук, а теперь посмотрим, выскочит ли Бозонча из моих!

— Угомонись, Параскив, плюнь на этого бешеного, не то беду накличешь! Его не одолеть!..

— Плюнуть? Нет уж! Теперь я стану главарем, его песенка спета, я понял. Я не боюсь. Накажу и Дидину, она продала меня Хозяину.

В его глазах блеснула злоба. Еще в ночь поножовщины он заподозрил ее в предательстве. Вспомнил песню, которую Хозяин заказывал музыкантам в трактире. Точно, они сговорились. Но Георге сомневался.

— Мне не верится!

— Почему не верится? Ах, поймать бы ее…

— Ты сам сдрейфил…

— Нет. Она хотела моей смерти, — отрезал Параскив, затем, успокоившись, добавил: — Распусти среди воров слух, что я подбираю шайку, хочу сделать налет на Гривицу, научу настоящему делу! А добыча — всем поровну! Не возьму ни на грош больше. Я люблю, чтоб все по справедливости…

Старик загорелся:

— Ладно, я раззвоню по всем берлогам, что ты жив-здоров и зовешь поживиться…

Так и сделал. Прослышал про это Бозонча. Желчью изошел. Поклялся убить и новичка и наводчика. Узнал Нику Шкура, узнал Санду. Покачали головами:

— Паршивцем стал, хочет обойти Хозяина…

А сами подумывали, что пошли бы за Параскивом, тем более что обещает все делить поровну, но было вроде не по душе, чтоб заправлял ими желторотый. Поднадоел им и Хозяин, постарел он и сдал, потерял вкус к работе. С некоторых пор целые дни проводил взаперти с полюбовницей. Без него как без головы. Застой. Недоставало и Оборвыша, без наводки скучно жилось. Сделали сами пару налетов, вышло слабо. Одна косая, два-три бамбера, гроши, да и только! Легавые же ходили по пятам… А к весне что взбрело Хозяину? Он, дескать, женится на Дидине и закатит свадьбу всем на удивление.

Шушукались:

— Ума решился напоследок. Цыганка из него веревки вьет…

Дошло и до Параскива. Словно кто-то иглой проткнул ему сердце. Он не забыл ее. И позвал Георге:

— Пойдешь к ней, Оборвыш…

— Зашибет Бозонча!

— Молчать, не то пристукну! Разбейся в лепешку, но повстречайся с ней. Скажи, если затеет свадьбу с Бозончей, приду и умыкну ее. Короче, пусть топает за тобой ко мне, пусть бросит его…

Пошел старик. Караулил дня два, пока не ушел из дому Бозонча. Натерпелся страху: ведь если б учуял хозяин — несдобровать…

Пулей подлетел к дверям:

— Дидина!

Цыганка открыла.

— Кто там?

— Я, Георге.

— Чего тебе?

— Параскив послал меня…

Душа в ней запела, но она и виду не подала:

— Ну и что?

— Говорит, бросай Бозончу, свадьбе не бывать.

Цыганка тряхнула волосами, зазвенела серьгами:

— А что прикажешь делать?

— Иди со мной. Иначе силой уведет тебя и будет хуже…

Ах, так бы и сиганула за Оборвышем, да уж больно бита была! Кроме того, откуда ей знать, кто сильнее? Не раз вспоминала ночь их любви, и ее сушила тоска по молодому телу Параскива. С ним-то хорошо, а этот хочет женой величать. Какая баба откажется от венца? Параскив не поведет ее в церковь, зачем же упускать свое счастье? Хозяин с той поры, как поймал ее с новичком, словно наново приворожился. Не знал, чем угодить ей. И она пожала плечами, глядя во двор. Старик торопил:

— Что ему сказать?

— Я знаю? Я в руках Хозяина, ничего не поделаешь! Пусть крадет меня, если сможет…

Георге насупился. В душу закралось подозрение.

— Дидина, ты тогда ночью продала Параскива?

Замахала руками Дидина, стала клясться:

— Убей меня бог, если это правда! Он с ума сошел!

— Не сошел он с ума, знает, что говорит. Я ухожу, не пожалей!

И оставил ее в растерянности и страхе. Как услышал вор ответ, так и вспыхнула в его глазах старая злость.

— Я выкраду ее, — сказал он сообщнику, — и научу уму-разуму…

И стал ждать в яме свадьбы Бозончи.

Бозонча принялся за дело. Требовались немалые деньги для праздника, и он стал грабить, как в молодости. Захватил Обор, прочесал его вдоль и поперек, крал волов, врывался в купеческие дома, потрошил их вместе с Санду и Нику, которые воскресли, видя, что очнулся Хозяин и есть дело.

Набрав нужную сумму, он вытащил и золотые, припрятанные после одного мокрого дела, и все пустил в ход. Купил Дидине дорогие платья, нанял двенадцать музыкантов, коляски, сшил себе свадебный костюм, весь дом невесты украсил, а во дворе установил бочки с вином, длинные столы и разослал приглашения всем ворам с Гранта и Мандравелы, грабителям и взломщикам с вокзала Филарет, чтобы приходили все, стар и млад, на его свадьбу.

В то воскресенье с утра шел дождь. Соседки помогли цыганке убрать со двора вещи. Ливень был сильный и теплый, затем вышло солнце, и снова расставили под деревьями столы и стулья. В доме женщины готовили невесту. Бозонча путался под ногами без дела. Он щеголял в черном костюме и без конца наставлял музыкантов, как и что играть, как приветствовать гостей. Веселый, нетерпеливый, он посматривал, как портнихи подгоняют платье невесте, и все больше восторгался цыганкой.

Дидина с беспокойством смотрела в зеркало. У нее было тяжело на сердце, и она все думала о последних словах Оборвыша. Ей очень хотелось, чтобы ничего не случилось, чтобы Хозяин спокойно отвел ее в церковь, чтоб поп их обвенчал и все видели, что она отныне мужняя жена в своем доме.

Когда настало время ехать в церковь, она вышла в белом платье, с фатой на голове, такая распрекрасная, что радовались и музыканты, глядя на нее. Бедный Санду, он стоял у ворот и пожирал ее глазами.

Сели в экипажи. Впереди с невестой посаженый, некий Прапоржику. Друг Бозончи, он когда-то в молодости тоже промышлял воровством. Нынче стал солидным человеком, денежным. За ними — Бозонча с женой посаженого. В третьем экипаже ехали Санду Счастливчик и Нику Шкура, нарядные, выбритые и чуть навеселе — для настроения. Лошади с трудом тянули по грязи, и Бозонча кричал кучерам:

— Веселей, я спешу!

Дидина съежилась на мягком сиденье и тревожно смотрела по сторонам. Посаженый говорил ей:

— Что, страшно? Ну, тебе же не шестнадцать лет, и ты уже повалялась с ним в постели…

В небе весело сверкало солнце, в листве чирикали воробьи. Вся окраина вышла к воротам поглядеть на цыганку.

Бозонча подумал о том, что оставшемуся в доме Митике Чолану нужно следить в оба за музыкантами, чтоб не свистнули чего, у них руки длинные.

Он едва мог дождаться той минуты, когда выйдет из экипажа у церкви под руку с красавицей невестой при всем честном народе.

Когда экипажи выезжали с окраины Кацавей там, где делают круг трамваи и начинается каменная мостовая, навстречу им вышли Параскив с Георге, за ними несколько громил, нанятых стариком. Те только что отбыли срок, и руки у них чесались. Каждый наметил себе по экипажу. Достали ножи.

Параскив крикнул Санду и Нику Шкуре:

— Эй, братва, я пришел отдать вам невесту. Вам она первым достанется, если не будете мешать. Хочу пощекотать сердце этого старого дурака, жениха…

Бозонча вскочил, бледный, взбешенный. Нащупал кинжал под нарядным костюмом. Застыли на месте и извозчики и воры. Дидина окаменела в объятиях посаженого, знала она, что ее ждет. Параскив словно вырос до неба, стоя на земляном валу у обочины. На ногах у него были красные туфли с белой каемкой и кожаными шнурками — знак того, что теперь он никому не подчиняется. За одно это его должен был убить Хозяин.

Молодой вор бросился к экипажам.

Один лишь Нику Шкура соскочил на землю наперерез Параскиву. Не успел он и рукой взмахнуть, как вор, улыбаясь, пырнул его. Увидев кровь на мостовой, Параскив свистнул остальным, чтоб торопились. Толпа соберется, нельзя терять времени. Он крикнул Георге:

— Бери, Оборвыш, невесту, а я разделаюсь с Хозяином!

И вскочил на подножку экипажа. Жена Прапоржику пыталась стать между ними. С ходу пинком вор свалил ее на землю. Бозонча отпрянул. Оба вора на какой-то миг встретились глазами.

— Все, Бозонча? — спросил молодой.

Его зеленые глаза пронзили того раньше ножа. Старый вор размахнулся, чтоб ударить первым, но Параскив ухватил его за руку и вывернул ее. Хозяин уронил кинжал. Закатил глаза, крикнул:

— На помощь!

Санду не шевельнулся. Стоял, будто пригвоздили его к месту.

Хозяин обмер. Молодой вор словно хотел испепелить его взглядом, полным лютой ненависти. С одного удара нашел его сердце. Красная горячая кровь хлынула на тонкие руки Параскива. Бозонча свалился на мягкое сиденье, задыхаясь и хрипя.

В это время Георге сбросил кучера с козел, оттолкнул Прапоржику, схватил Дидину и поволок ее по слякоти к экипажу, где сидел Санду.

— Эй, ты, поедешь с нами? — спросил наводчик.

— Да, у нас теперь новый хозяин…

— Тогда помоги отвести ее в машину, мы приехали на такси, давай скорее!

Кругом собирался народ, налетчики едва успели вскочить в машину и улизнуть.

Напрасно филаретские воры ждали у церкви. Свадебный кортеж так и не прибыл. Посаженые вернулись в дом невесты и сказали музыкантам, чтоб те не играли. Пропала гулянка, невесту украли и зарезали жениха.

В экипаже Прапоржику разорвал рубашку Хозяина, чтоб осмотреть рану. Бозонча уже посинел. Дотянул лишь до ворот полюбовницы. Пробормотал:

— Похороните меня с музыкой…

Он истекал кровью, глаза помутнели. Успел только увидеть небо, белое, как подсиненное белье, и шелковицы, облепленные драчливыми воробьями.

Посаженый рыдал у него на плече и сжимал холодеющую руку:

— Не умирай, друг! Не умирай, сегодня же твоя свадьба!..

И вместо свадебной фаты соседи вывесили на воротах Дидины черную тряпицу, хлопающую на ветру.

До вечера они колесили за городом, чтоб полиция потеряла их след, и, когда основательно стемнело, спустились в яму, в укромное местечко; уплатили шоферу, своему парню. Георге развел костер, и Параскив отдал цыганку ворам, как обещал. Сперва Санду Счастливчику, потому что была она его и он все еще сохнет по ней, потом подручным, нанятым стариком, и самому Георге, если у того сил еще хватит.

Плакала Дидина, отданная на поругание, но Параскив был неумолим. Продала она его. Напрасно она кричала:

— Не отдавай меня, сердце мое, я твоя теперь!

Он курил, слушая ее стоны и скрывая, что хочет ее, ведь любил же, но должен был наказать за то, что не пришла, когда звал, и выдала его Хозяину.

Свадебное платье превратилось в тряпку.

В ту ночь Параскив потребовал у воров клятвы. Он воткнул в землю нож, которым уложил Бозончу, и сказал:

— С сегодняшнего дня я старший над вами! Кто подымется против меня, от моей руки и погибнет! Это я вам говорю! Будете слушаться меня и в счастье и в беде, и, что добудем, разделю на всех. Поровну каждому! Понятно?

Слушали его со страхом. Пламя костра освещало худое лицо, он сверлил их взглядом, выворачивал душу. Признали воры новую силу.

Дидина все еще ревела, расправляя изорванное грязное платье.

— А ты, — рявкнул Параскив, — если еще продашь меня, знаешь, что тебя ждет!

Воры загоготали. Только Санду думал, что все еще его держит за душу эта горемычная бабенка, которую у него увели. Тайком протянул руку и погладил ее.

Она гадливо оттолкнула его пальцы. Ее тело сводило от боли, гудела голова. Теперь конец ее покою, придется идти за Параскивом и на жизнь и на смерть, быть его рабой…

Соседки вызвали полицию, прибыли комиссары расследовать, как убили Бозончу, и отвезли его в морг вместе с Нику Шкурой. Там их раздели, произвели вскрытие, допустили студентов поупражняться и выдали трупы обратно. Прапоржику похоронил обоих по первому разряду. Потратил уйму денег на катафалк и на оркестр.

— Не играли на его свадьбе, так хоть сейчас сыграйте, на похоронах…

Рыдал Митика Чолан:

— Какой души был человек! Сколько на нас потратил и как гулял…

Плакали и Думитру и Някшу. Только Ангел сдерживался.

Через три дня катафалк отвез убитых на кладбище. Позади шли все воры с Мандравелы и Филарета. Они принесли цветы и были одеты, как приличные господа. Снова собралась толпа зевак. Глазели и стар и млад, как тогда, на свадьбе…

Над окраиной Кацавей плыл запах цветущей акации, а в садах пышно распускались белые и алые цветы, покачиваясь под легким дуновением апрельского ветерка.

За процессией шли музыканты и играли любимые песни Бозончи:

Всю дорогу заливались воры слезами. Цыгане отбивали быстрый такт. Где же он, Хозяин, где Оака, чтоб плясать вприсядку с Нику Шкурой?

На кладбище священник отслужил панихиду, опустили гробы в могилы. Посаженый держался руками за крест над Бозончей и рыдал:

— Умер, кореш, умер!..

Плакали и потаскушки, пришедшие ради Нику, его полюбовницы с магалы, плакали и крестники Прапоржику, когда на крышки гробов посыпались комья земли.

Посаженый раздал мелкую монету набежавшей ребятне, уплатил могильщикам и поехал с женою домой.

О покойниках больше не говорили.