Жили люди, умирали… Пока до самой не дошла очередь лечь в землю, Аглая обмывала покойников, угощалась на поминках.

Сперва появлялся дровосек. Жена мусорщика чуяла его издалека, сердцем. И сразу мрачнела.

— Не знаю, что со мной, Григоре. Тяжело на душе…

В глубине улицы, у самой рампы, Григоре замечал огромную тень Тудосе. Он шел медленно, не глядя по сторонам, держа на плече топор, воткнутый в чурку.

Баба причитала:

— Опять его принесло! Видишь, Григоре?

— Может, и наш черед подходит, — со страхом говорил муж. — Но не хочется мне помереть раньше тебя, чтобы ты меня хоронила…

И он истово крестился, обратившись лицом на восток.

— Тьфу, прямо как та, с косой, погляди на него! — продолжала Аглая.

Тудосе исчезал в золотистом послеполуденном осеннем свете, издали доносился только его приглушенный, удаляющийся голос: «Колю дрова! Колю дрова!»

Мусорщик оборачивался к Аглае:

— И ты туда же, за глупой молвой, старая баба!

— Вот увидишь, чудо будет, если к вечеру не зазвонят на кладбище!

Дровосек редко заходил на Куцариду. Никто не знал, откуда и куда он идет. Ни с того ни с сего раздавался его скрипучий голос под заборами: «Колю дрова! Колю дрова!»

Это был человек неопределенных лет, с бельмом на правом глазу. Высокий, под самую стреху, здоровенный, нес он, как соломинку, топор, всегда вонзенный в чурку. Шел медленно, будто никогда никуда не торопился.

Мало кто видел, как он рубит дрова. Бабы подавали ему милостыню и быстро закрывали ворота. В поминальную субботу Тудосе усаживался на ступеньках церкви, клал рядом свой инструмент и ждал. Не произносил ни слова. Глядел на толпу левым глазом. Женщины выделяли ему долю кутьи и просили за них помолиться.

Дровосек жадно съедал сладкую моченую пшеницу, усыпанную конфетами. Насытившись, вытирал рот рваным рукавом, подымался, вскидывал топор на плечо и уходил восвояси.

А на следующий же день вывешивали на чьих-нибудь воротах черный флаг. Кто-то умер. Суеверно шептались бабы, плюя за пазуху:

— Опять прошел Тудосе!

Бабка Тинка клялась, что своими глазами видела, как он выходил из склепа на кладбище Святой Пятницы.

— Он спит рядом с покойниками, чтоб ему пусто было!

Дровосек всегда проходил позади кладбища, под старыми кленами на Поминальной улице. Он глядел, как опадают сухие листья, останавливался под дряхлыми деревьями, сгребал в кучу шелестевшую под ногами сухую листву, выбивал огнивом искру и поджигал ее. Столб белесого душного дыма подымался к кронам деревьев. И вся улица, усыпанная сухими листьями, затягивалась светлым туманом, в котором ничего нельзя было разобрать…

Гогу, портной, два месяца пролежал в больнице, и в конце концов врачи, не в силах вылечить, отправили его домой.

— Хоть умру в своей постели, — говорил мастеровой.

Привезли его на извозчике. Желтый весь, кожа да кости, прямо не узнать. Опирался на палку. Три дня промаявшись, отдал богу душу. Мастерская оставалась закрытой. Флорика, его жена, нигде не показывалась. Напрасны были все ее старания, все лекарства, ничего не помогло. Напоследок Гогу схватился за горло, затрясся, едва дыша.

— Умираю, — только и вымолвил.

Жена его плакала рядом.

— Не волнуйся, — просила она, — лежи спокойно, слышишь?

Через два часа его не стало.

Флорика позвала Аглаю обмыть покойника. Заливалась слезами:

— Идем, Аглая, оставил меня мой. О господи!

Старушка ахнула, прикрыла рот рукой:

— Вот и нет человека, сестрица! Вроде вчера еще иглой работал! Я, помню, спросила: «Как поживаете, господин Гогу?» — «Хорошо, — ответил он. — Спасибо». Но я видела, худо ему.

Пошли вместе к дому.

Лицо усопшего еще сильней пожелтело.

— Ушла из него вся кровь! — шепнула старуха.

Она повязала передник, распрямила спину и крикнула Флорике:

— Он уже застыл, чего стоишь? Согрей воды, надо его обмыть!

Флорика причитала:

— На кого ты меня оставил, Гогу? На кого покинул?

Старуха рассердилась:

— Брось голосить, знаю я, на кого он тебя оставил! Иди сюда!

Она закрыла ему холодные тяжелые веки. Покойник остывал.

Флорика совсем потеряла голову. Побежала в сарай за хворостом и опрокинула ведро с водой.

— Тьфу! — ворчала она, укладывая дрова. — Нашел время умирать, Гогу…

Облила хворост керосином, чиркнула спичкой. Сбегала к колонке и снова наполнила ведро. Мимо шла жена Спиридона. Флорика остановила ее:

— Умер мой! — И залилась слезами, чтоб видела соседка, как она страдает.

— Да что ты!

— Наказал меня бог! Осталась я одна, несчастная.

Быстро вернулась домой с ведром. Аглая уже раздела покойника. Худые волосатые руки портного свешивались с кровати. Баба накрыла его ковриком, подобрала с пола исподнее.

— Готово корыто? — спросила.

— Сейчас.

— Ну и тощий твой муженек!

— Тощий.

— Еще мог?..

— Да ну вас…

Соседка захихикала, обнажив редкие желтые зубы.

— Ты что, никак стесняешься?..

— При покойнике-то!..

— Ну и что? Он готов. Не видит и не слышит. Будь земля ему пухом! Говори!

— Кума Аглая…

— Говори, — настаивала баба. — Давал жару?

— Ого-го…

— Такой-то кнопкой?

— Такой.

— То-то ты бегала за Тиликой! Посмотри, как вода.

Флорика побежала, засучила рукава. Легко сняла ведро с плиты. Налила в корыто. Поискала мыло и полотенце, чтоб дать Аглае. Горячий пар подымался под потолок, а она вспоминала…

Однажды летом парикмахер встретил ее у колонки. Он спешил, оставил цирюльню открытой. Высокая, ладная Флорика павой ступала по Куцариде. У Тилики подкосились ноги.

— Доброе утро! — едва вымолвил он.

Женщина лукаво улыбнулась:

— Что поделываешь, господин Тилика?

— Как что? Тружусь. Будто не знаете?

— А почему ты не играешь по вечерам на мандолине? Я все прислушиваюсь, жду, господин Тилика, и ничего…

— Так я…

Мимо проходили соседки. Брадобрей тихо сказал:

— Пойдут сплетни…

— Ну и что? Надоело…

— Нет, ей-богу, мадам Флорика…

— А вот так. Муженек мой как чурбан! Не тешит меня, не интересуется, хоть я еще молода, слава богу! Ему бы только в карты резаться.

Тилика заморгал. Наступил-таки его час, давно он сох по ней!

Только учуял Гогу, откуда ветер дует. Однажды, когда Флорика заслушалась мандолиной, он съездил ей разок так, что мигом успокоилась…

Она забылась в сарае перед корытом с водой, и Аглая кликнула ее:

— Что ты там возишься, покойник стынет, а ты еле-еле двигаешься…

Флорика хватилась, что не поставила свечку в головах у почившего. Принесла корыто и сказала старухе, чтоб та порылась в шкафу, был там какой-то огарок. Затем помогла ей поднять тело.

Ее муж, с которым столько лет делила она ложе, был теперь чужой, холодный.

— Что с тобой? Чего мешкаешь? Хватай покрепче за ноги, спустим его. Смотри не урони!

Отяжелел Гогу. С трудом опустили они его в воду, и Флорика взяла мыло, чтоб вымыть ему голову. Она вспотела и вытерла лоб рукавом. Корыто наполнилось белой пеной. Аглая тарахтела без умолку.

— Вот так, дорогая, с твоим мужем! Давал, говоришь, жару! Теперь же… А как было с Тиликой?

— Ах, бросьте, кума Аглая…

— Говори, негодница, я же старая баба. Никому не скажу — могила!

Вдова никак не могла решиться.

— Не знаю, как вышло, голову потеряла, так красиво Тилика играл на мандолине…

— Вот паскудница! И чего тебе не хватало? Не кормил тебя Гогу? Не одевал? Не любовался тобой, как солнышком? Бывают же такие…

— Расскажи, расскажи, а сама ругаться?

— Я не ругаюсь, но еще узнаешь, как тяжело без мужа в доме. Кто позаботится о тебе? Цирюльник? Я-то вижу, что он за человек, эге-ге! Ты послушай старуху, я насмотрелась на своем веку…

Флорика заплакала:

— Тяжко будет!

Старуха взяла полотенце и вытерла покойника.

— Одежа есть?

— Есть.

— Тащи сюда.

Флорика принесла. Хотела одеть его в свадебную рубашку.

— Оставь, возьми попроще. Зачем щеголять на том свете?

— А что соседи скажут?

— Пошли их к чертям! Ты меня слушай. Придержи вещички, что после него остались! Еще пригодятся.

— Если вы так говорите…

Флорика открыла ореховый гардероб. Расстелила на столе траченные молью вещи Гогу. Почистила их щеткой, навела блеск на туфли. Выбрала чистую сорочку и надела на покойника.

— А мы не побрили его! — вспомнила соседка.

— Действительно! — всплеснула руками вдова.

И побежала звать Тилику.

В его заведении было полно клиентов. Ученики торопливо щелкали ножницами. В клетках распевали щеглы, хозяин считал деньги, сидя у конторки подле двери.

Флорика влетела в цирюльню и, узнав соседей, сидящих в ожидании, заголосила:

— Господин Тилика! Господин Тилика, скорее пойдите побрейте Гогу, пойди-ите! Преставился, он, о-о-о!

Мастер вздрогнул. Услышав, какое несчастье свалилось на ее голову, он встал и перекрестился.

— Царствие ему небесное!

Щеглы продолжали свою веселую песню. Вдова причитала у дверей:

— Умер, бедняга! Покинул меня! Оставил одну, сиротинушку. Горе ты мое горькое!..

— А что же стряслось? — удивлялись соседи. — Вроде жил человек, помирать не собирался…

— Умер, — рыдала Флорика, — только что обмыли его. Не отпустил ему господь больше дней!..

Тилика направил бритву и пошел к Гогу. Он давно не ступал во двор портного. Флорика семенила впереди него, не оборачиваясь.

Идти было недалеко, через два двора. Аглая уже все прибрала. В головах у покойника горели толстые свечи — соседки принесли. Они узнали о смерти портного от жены Спиридона.

Цирюльник погладил щеку белой, пахнущей одеколоном ладонью и посмотрел на усопшего. Гогу лежал, скрестив на груди руки.

— Ушел и ты! — пожалел его парикмахер. — Ушел ты, брат Гогу! Видно, так суждено, чтобы я тебя брил!

Женщины плакали.

Тилика густо намылил лицо покойника и провел бритвой по посиневшим, застывшим щекам. Щетина звенела, как сталь.

Когда он кончил брить, вдова помогла ему обмыть лицо усопшего и припудрить его.

— Вот тебе и человек! — сказала Аглая, связывая покойнику пальцы скрещенных на груди рук красной ниткой, чтобы они не разошлись, и вложила в них серебряную монетку на уплату посмертной пошлины. — Сегодня ты есть, а завтра сыграл в ящик!

Спускались сумерки. Одна из соседок отправилась в церковь, чтоб позвать священника и принести черный флаг. В конце улицы появилась стайка детишек, возвращавшихся из ямы. Они бежали, подымая за собой тучи пыли. Быстро стемнело. Во дворе собрались бабы, пришедшие для ночного бдения над умершим. Вдова вынесла скамейки и поставила их у стены дома. Освободила одну комнату и взяла у соседей лампы. Надела черное платье и повязала голову черным шелковым платком. В распахнутые окна уходил дым от ладана. Желтые свечи в головах у покойника горели медленно, капая горячим воском на простыню.

Часов в девять прибыл и священник, пришли и подручные столяра, чтоб снять мерку для гроба. Батюшка натянул на себя облачение и открыл книгу. Договорился с вдовой, когда совершить панихиду. Мастеровые записали на бумажку, какой длины и ширины сделать гроб, и ушли. Флорика послала соседку в трактир за цуйкой. Началось бдение.

Бабы заполнили весь двор. Все были тут: Мица принесла охапку белых хризантем из своего сада; худая, высохшая Тинка, бормоча что-то непонятное, трижды перекрестила все углы дома; Ликсандра неподвижно глядела с порога на покойника; Маргиола, вдова Миалы, накинувшая на голову длинную черную шаль, свисавшую до пят, следила за свечами, а Кирица стояла рядом с вдовой и советовала:

— Когда будешь подметать, сметай сор за избу, чтоб не прибрал тебя господь вслед за умершим!

— Верно, она знает! — вмешалась Аглая. — Она грамотная…

Бабка Мица удивлялась, почему усопшего не положили головой к дверям.

— Нехорошо, бабоньки, нехорошо! Когда гроб принесут, припомните, нельзя так оставлять, слышишь, Флорика?

А вдове кого слушать? Кивала головой, что поняла, и делала то, что сама знала. В ворота уже входили и старики. Их было человек восемь, седые, с редкими волосами и густыми жесткими усами. Ступали размеренным шагом, сняв шляпы. Они никогда не пропускали бдений. Давно страдали бессонницей и, как отдавал кто-нибудь богу душу, непременно являлись попрощаться, тем более что за разговорами быстрее проходила ночь и перепадало по стопке.

Аглая знала всех. Правда, и они убывали. Прошлым летом их было больше. Они целыми днями неподвижно просиживали, опираясь на палки, у ворот, ждали, когда потеплеет. Говорили редко, кашляя и потея. Издалека можно было подумать, что это старцы-патриархи в белом облачении. По пятницам присутствовали на всех церковных службах, не говоря уже о воскресеньях! Выстаивали с восьми утра и до самого конца проповеди, подремывая, покачивая головами в знак того, что все понимают.

Внуки за ними присматривали, держа наготове их смертное; кого бог забывал на земле, тот переваливал и за сто лет. Деды постоянно исповедовались, как женщины, и соблюдали все посты, чтоб попасть в рай примиренными с миром. В поминальную субботу сидели рядышком на паперти, ожидая своей доли кутьи. Были они благочестивыми, и не раз женщины с уважением целовали им руки.

Когда ветер развевал черный флаг, окраина узнавала, что умер еще один старик. Они отрешенно уходили в мир праведных, словно и не жили на земле.

К полуночи разговорились. Бабки согрелись цуйкой, и у них зачесались языки. Об умершем забыли. Рядом потрескивали свечи, а со двора тянуло свежестью осенней ночи.

Мица рассказывала, как поссорилась с Мандикой, женой Банкули, из-за свиньи, которая изгрызла стойку ее забора:

— И когда я сказала ей, чтоб забрала к чертям свою свинью, знаете, что она сказала?

— Что? — спросила Маргиола, навострив уши.

— Меня же к черту и послала!

Бабка Ликсандра, приложив к уху ладонь, спросила Тинку:

— Что она говорит? Что говорит?

— Говорит, что поссорилась с женой Банкули…

— Тогда и я не осталась в долгу. Плюнула ей в глаза и тоже послала подальше!

— И поделом! — ядовито засмеялась Кирица.

Старики сидели на стульях и глядели на усопшего. Неподвижный, холодный, Гогу лежал на столе. А бабы не унимались.

— Да замолчите же! Ведь душа его только теперь отошла, — говорила Тинка. — Если бы захватил черную неделю, во мрак попал бы на том свете, сколько бы свечек ни жгла Флорика!

Бабка Мариола добавила:

— Жаль, что вы не видели, как Гогу помрачнел, когда священник читал над ним молитву.

— Как это, мертвый помрачнел? — удивилась Кирица.

Аглая, войдя, вмешалась в разговор:

— И верно, мрачнеет покойник, раз ему читают отходную, он знает, что душе пора в последний путь.

— Что она говорит? Что говорит? — снова спросила Ликсандра.

— Ничего не говорит, глухая тетеря! — вспыхнула Тинка.

— Да, да…

— И не заберет же такую господь!

— Скорее вас он возьмет, нечестивицы!

Не будь здесь столько народу, наверно, поссорились бы кумушки.

К утру рабочие принесли пахнущий елью, свежевыкрашенный гроб. Одна из соседок белым полотном выстелила его изнутри. Под голову покойнику положили подушечку. В тот же день вдова отправила телеграммы родственникам в провинцию, чтоб приехали на похороны. Она не выспалась, и голова у нее была тяжелая. Едва смогла часок-другой передохнуть.

На третий день понесли Гогу на кладбище. Катафалк прибыл сразу же после обеда. Могильщики поставили гроб с телом к воротам. Явился и поп Недомерок с псаломщиком. Впереди шел мальчик с крестом. За катафалком семенила, рыдая, Флорика, ее поддерживали Аглая и Лина. За ними — некий Геннадий с женой и детьми, затем некий Ираклий, который жандарм, и, наконец, младший, Костел, официант на вокзале. Шествие замыкали Тилика с соседями. Кое-кто втихомолку вытирал слезы.

— На кого ты меня оставляешь, родной! На кого покида-а-ешь? — голосила жена портного.

— Бедняжка! — вздыхали вдоль заборов женщины.

— На кого меня покидаешь, ягненочек? На кого оставляешь?

Причитали и плакальщицы за ее спиной, громко выкрикивая:

— Кто ее пожалеет, кто приласкает? Кто ее пожалеет, кто приласкает?

Слушая их причитания, Флорика пуще заливалась слезами и выла, чтобы все слышали:

— За что наказываешь, боже, один он у меня был и в горе и в радости! Сердце ты мое!

Перед заведением Стере процессия остановилась, и священник покропил святой водой во все четыре стороны. Истово перекрестился и обернулся к толпе, произнося глубоким басом:

— Отпусти, господи, прегрешения почившему рабу твоему!

Родичи побросали мелкую монету стоящим на обочине детишкам.

Вдова все кричала:

— Гогу! Гогу! Ушел ты от меня, Гогу! Оставил одну-одинешеньку! Лучше бы меня забрал господь, чем тебя!

Плакальщицы громкими воплями перекрыли ее голос.

Ребятишки прогнали забравшуюся под катафалк кошку, чтоб не унесла с собой душу умершего и не превратила его в вурдалака.

Издалека с кладбища доносился звон колоколов. Процессия сделала небольшой крюк, прошла по Гривице и, наконец, направилась к месту вечного покоя. Когда засыпали могилу, вдова Гогу рухнула на землю. Священник молился за спасение души всех грешников, умерших без покаяния: «…и прости им, господь, все прегрешения и внемли им, ибо если и сошли с пути истинного, то были покараны и среди забот не ведали радости…»

После погребения все вернулись в дом вдовы на поминки.

Флорика откупорила несколько припасенных бутылей с вином. Выпил стаканчик батюшка, выпил и псаломщик. Пропели еще раз: «Упокой, господи, душу раба твоего!» — и ушли. Остались соседи — Аглая, Тилика, жена Стере и несколько каменщиков. Бабки расположились во главе стола. Рядом с вдовой сидели братья Гогу, скорбные, не подымавшие глаз от тарелок. Они говорили:

— Спокойный человек был Гогу, никого не толкал локтями.

— Взял его господь, он забирает к себе лучших!

— Коротать тебе жизнь в одиночку, Флорика…

Тилика искоса посматривал на нее, вспоминал их встречи у колонки. Заметил, что она умаялась, подозвал ее к себе:

— Присядь, пора и отдышаться…

Флорика опять в слезы:

— Горе мне-е…

— Не плачь больше, глаза выплачешь, — умолял парикмахер.

Аглая редкими зубами обгрызала индюшечью ножку, но и за порядком успевала следить — дергала за рукав то одного, то другого соседа:

— Не напивайся, не тревожь усопшего!

— Мертвые с мертвыми, живые с живыми! — бормотал Цулук.

Во главе стола перешептывались захмелевшие старухи:

— Ну вот, отделалась и она, бедняжечка…

— Как отделалась, Тинка?

Маргиола, вдова Миалы, выплюнула на тарелку мелкие косточки, вытерла губы и проворчала:

— Что знаете вы, дурехи? Бил он ее…

— Кто бил?

— Что она говорит? Что говорит?

— Да замолчи ты, не то услышат его родичи! — толкала в бок Ликсандру Кирица.

— Кто же, как не Гогу! Не он ли поймал ее с парикмахером?

— Ну и скажешь?

— Веревкой бил, спросите Аглаю…

— Да, слыхала, он был ревнив как черт, — подтвердила Мица.

— Картежник, бабник, горе-горькое его женушке…

— Продал свой дом на улице Матаке Мачеларул и все деньги в карты просадил. Как тут не махнуть на него рукой, не поискать другого?

— Тихо, услышат его братья и выгонят нас вон. Мы же пьем за душу покойного!

— Говорите громче, не слышу! — молила Ликсандра.

— Вот еще беда на нашу голову!

Через часок разошлись по домам. Аглая помогла вдове собрать посуду, подбодрила ее, поглядела на родственников покойного и спросила Флорику:

— А эти чего ждут?

— Я знаю?.. Своей доли.

— Какой доли? Какой доли? Не давай ничего, слышишь? Гогу был твой законный, не с улицы же взял тебя!

Два дня они ночевали у нее, потом она их выставила. Поссорились, и Флорика сказала, что знать их не знает, пусть убираются восвояси. Ираклий намекал на какой-то старый долг покойного, но она и слышать ничего не хотела. При чем тут она? Может быть, Гогу вернул деньги? Кроме того, это было его личное дело, и нечего ее впутывать…

Родичи разъехались.

Потом наступили тяжелые дни. Она сама управляла мастерской, ссорилась с подмастерьями. В доме нужен мужик. Как-то встретила Тилику на улице и сказала ему:

— Заглянул бы хоть к знакомым, может, тебе скажут кое-что да совета спросят…

Тилика понял, кивнул утвердительно.

— Ладно, Флорика.

Увидела их вместе бабка Мица, подозвала Кирицу:

— Глянь-ка!

— Что?

— Не успели схоронить Гогу, а уж Флорика ластится к парикмахеру.

— А что ей делать, кровь молодая…

Старуха не ответила. Молчала, устало моргая. Чего только не видала она на своем веку!