Осенний свет скользил по узловатым айвовым деревьям. Дикий виноград стал сизым и поредел. Под стрехами низеньких хат блестели дрожащие сети паутин. Ветер срывал листву и развевал ее по площади. Дети играли в лапту. Тряпичный мяч разбрызгивал дорожную грязь. На рампе уже убрали на зиму лопаты, и праздные теперь мусорщики, подвыпив, щипали баб, подталкивая их к пустым грузовикам. Рядом жгли костры, и густой дым висел над ямой. Примулы увяли. Остались лишь колючие сухие стебли.

— Гляди, Параскив, собаки! — сказал Георге.

Псы наперегонки подымались по тропинке. Они были тощие и искусанные, шерсть торчала у них клочьями. Пробежали мимо.

— А солнце-то какое! — сказал Параскив. — Плохо в кутузке, Оборвыш!

Он поднял камень и бросил вслед собачьей своре. Георге почесал в затылке и стал насвистывать. Ему было тепло и хорошо.

Они брели медленно — ослабели в отсидке.

— Здорово шляться так, куда ноги идут…

Посмотрели на пыльные деревья и на небо, на летящих птиц.

— Раз мы прошли и через это, — сказал молодой, — могу и я считать себя заправским вором. Что скажешь?

— Что говорить? Ты уже не новичок. Прошел огонь, воду и медные трубы…

Так оно и было. Более года они не видели воли. Пытался Бозонча освободить их, подсылал Дидину домой к надзирателям, не вышло. Еще раз вызывали их в суд по обжалованию. Пытались сбежать, не удалось. Медленно тянулись дни. Параскив весь истомился, пока отсидел срок. Он стал угрюмее, возмужал, почерствел. Многое из того, что пережил в тюрьме, запомнил навсегда. И там были свои законы, своя иерархия.

В первый же день он, как новичок, попал в переделку. Главарем заключенных был верзила, стакнувшийся с охраной. Он казнил и миловал. Хочешь ли курева, жратвы или нужно тебе передать весточку на волю — все от него зависело. Только подмажь! Он брал взятки, делился с надзирателями. Если упрешься — тебе несдобровать! Георге не слышал о нем раньше. Звали его Немой, за убийство он сел навсегда. Однако жил как у Христа за пазухой, окружил себя подхалимами, которые прислуживали ему. Самодурствовал.

Увидев Параскива, грозно спросил:

— Как звать тебя, щенок?

— А ты кто такой? Чертов кум? — рассердился парень.

В длинной и темной камере было плохо видно, едва светила бледная лампочка. Заключенные обмерли. Вновь прибывший не знал их порядков. Георге потянул парня за рукав.

Верзила слез с нар и направился к ним. Наступила мертвая тишина. Никто не шевельнулся.

— Ты, птенчик, еще не бывал в пансионе. Не знаешь, что такое закон…

— Плевал я на твой закон!

— А ну, покажись…

Верзила подошел совсем близко. Схватил новичка за руку и рванул к себе. Теперь Параскив разглядел его. Косая сажень в плечах, морда темная, мешки под глазами. Жевал табак.

— Так как же тебя зовут?

— А тебя как? Может, ты стукач?

Верзила поднял кулак. Оборвыш окаменел. Быстрым движением молодой вор впился тонкими пальцами в бицепс противника, и рука того обмякла. Зеленые глаза парня метали искры. Окружающие смотрели с интересом.

— Так, малютка! — подзуживал кто-то.

Парень ослабил хватку, отвел от себя кулак Немого и сказал:

— Я твой кум, если хочешь знать!

И все. С той поры никто не задевал его и Георге. Другие выносили парашу, подметали. Они только смотрели. Старик сказал молодому:

— Теперь я тебя буду звать Хозяином…

Старые воры угощали их сигаретами и жратвой. Зажили они, как турецкие паши. По воскресеньям приходила цыганка, приносила им жареных цыплят и индюков. И новости сообщала. Она напала и на след Нику Шкуры, поддерживала и его передачами. Он легче отделался. Ему дали всего шесть месяцев.

Глядел на нее Параскив сквозь решетку, и его охватывало отчаяние.

— Выйти мне только отсюда, Дидина…

— И что будешь делать?

— Сама увидишь…

— Задаешься, хвастун!

— Ах ты, краля моя ненаглядная! Опрокинуть бы вверх дном этот ящик и вырвать тебя из рук Хозяина!

— Чего же ты ждешь? — дразнила она его.

Параскив так и ел ее взглядом, хохотунью белозубую.

— Не смейся, Дидина, ох, не смейся!

— А вот и буду!

И терлась упругой грудью о разделявшую их сетку. Параскив ей нравился. Молоденький-молоденький. Ее горячили его жадные, злые глаза. Бозонча старел. Утекало его время. Седина пробивалась на висках. И она поскорее уходила от парня, чтоб зря не расстраиваться.

И вот теперь, выйдя из тюрьмы, он искал ее. И сказал Георге:

— Поглядим еще, какие такие порядки у Хозяина. Что-то надоело мне отдавать ему львиную долю добычи и плясать под его дудку!

Старик испуганно посмотрел на него. Он догадывался, в чем дело. Этот парень — крепкий орешек. Свое возьмет. И не ошибся.

Параскив убежденно продолжал, глядя на глубокую, дикую яму:

— Захотелось мне, Оборвыш, самому заправлять всеми ворами, оседлать Гривицу и Филантропийскую окраину, поглядеть, что творится на Оборе и Мандравеле, отбить у хозяина Дидину, отдать ее и вам на забаву за то, что оставила Санду, подалась за тем, кто сильнее!

Старик молча смотрел на него. Красив был парень, осознавший свою силу, дерзкий, сверкающий глазами.

— Доберусь и до комиссаров, пройдусь по их шкуре, покажу им, как бить надо. А того, кто подкладывал мне угли, напою его же кровью, пока не захлебнется…

Переночевали они в яме и наутро, чуть свет, пошли к дому Дидины.

По дороге заглянули на базар. Там уж было полно народу. У греков лотки ломились от товаров. Далеко шел запах печеной тыквы и жареных семечек. Воры прибавили шагу. Ввалились прямо в лавку Яни.

— Почин дороже денег! — сказал Параскив.

Грек окаменел. Не шелохнулся. Георге весело потирал руки.

— Как поживаете? — вполголоса спросил торговец.

— Хорошо, а вы?

И перевернул лоток с плациндами.

Яни вытаращил глаза.

— Не пикни! Думал, отделался от нас?

— Как не стыдно… — корил его Георге вкрадчивым голосом. — Почему не уважал? При всем народе, когда у нас было дельце с комиссарами… Почему ты тогда смеялся, а?

Яни трепетал.

— Деньги! Выкладывай деньги, не то зарежу! — закричал Параскив.

— Почему я, братцы? Я что, богаче других?

— Цыц! Ни звука больше! Гони монету, без шума!

Выложил торговец денежки. Старик обшарил и его карманы. Нашел еще немного. И показал ему кончик ножа:

— Видишь? Если шепнешь словечко за спиной, каюк тебе!

От ужаса Яни только лязгнул зубами. И заткнулся. Потом воры обошли всех по очереди. Нагнали страху на бубличников, чтоб те помнили, как смеяться над ними.

Все были в сборе: Нику Шкура, Санду Счастливчик, Бозонча и его полюбовница, похорошевшая, веселая, как и положено женщине в самом горячем возрасте. Отсутствовали только Оака, которого снесли на погост со свечой в руке, и Тити Арипэ. Георге спросил про него.

Родич Дидины, оказывается, оплошал перед Хозяином. Что ему взбрело однажды в голову, когда остался без денег? Пристал к слепому нищему. Запустил руку в милостыню. И как назло, откуда ни возьмись — Бозонча. Увидел, схватил Тити за шею и шлепнул по глазам. Так рассказал Санду, который был при этом.

И это бы еще ничего. Вернув нищему мелочь, Хозяин посмотрел с отвращением на родича Дидины, мизинцем поддел его галстук и снял. У Тити Арипэ был шелковый галстук, гордость его, кота и сутенера. Он весь побелел, будто помирать собрался, хотел что-то вякнуть. Но Бозонча плюнул ему в лицо. Ишь ты, у кого воровать полез! Этого Хозяин не прощал.

С той поры никто из них не видел Тити Арипэ. Санду слышал, будто он повесился, но Нику Шкура не верил — такой кот, бабий баловень руку на себя не наложит, как какой-нибудь фраер. Однако, чтоб показать, что сожалеет о нем — ведь вместе гуляли когда-то в этом же доме, — Нику сказал, глядя на Параскива:

— Да, что ни говори, а он был ничего, хоть и пил воду по утрам!..

На радостях Хозяин взял их с собой на Гривицу в приглянувшееся ему заведение.

Корчма «У Толстухи» располагалась в старом городском саду близ заставы Констанца, где ошивались жулики с Гранта, хоронясь от полиции. Заведение славилось своими винами и гратаром. Сюда приходил тертый люд, торговцы и обитатели соседних окраин. Тут на маленьких шатких подмостках выступали и полуголые шансонетки. Они пели двусмысленные куплеты, а под утро выдавали что-нибудь вполне откровенное. Георге знал это местечко, погулял здесь в молодости. Потому обрадовался.

— Пойдем, Хозяин, как же… Поджарит нам Толстуха цыплят на гратаре и печеночку, поперчит ее и подаст кровяную, живую. Эх, пальчики оближешь! Ведь когда мы с Торопялой обтяпали дельце на той магале, то сюда пришли, и было у нас денег — завались, одно золото…

Эту историю воры слышали уже сотни раз. Санду прервал его:

— Брось, Оборвыш… Потом появились комиссары, вы усадили их за свой стол, напоили, сняли с них пояса, знаем…

Старик загрустил. Не хотели его слушать. Пожал плечами и пошел впереди.

Теплая и светлая осенняя ночь только начиналась. По Торговой улице проезжали коляски и машины. За ними клубилась пыль.

Пришли. За зеленым дощатым забором сверкали большие лампы. Играла музыка, пахло мититеями. У ворот сада несколько цыганок торговали вареными кукурузными початками. Было тесно, официанты в белых передниках, с длинными салфетками, перекинутыми через локоть, разносили бегом подносы с жарким, приправленным ароматными гогошарами и маринованными огурчиками. Из глубины сада доносился лязг железного гратара. В два ряда, справа и слева от дорожки, были расставлены легкие столики, покрытые ярким полосатым полотном. Тут пировали торгаши и их приживалы. Разгоряченные вином, трясли от хохота толстыми животами, перехваченными блестящими кожаными ремнями. Быстро работали вилками, жевали, чавкая, не глядя по сторонам, и переводили дух лишь после стакана холодного вина.

Поодаль в тени стояли столы, облюбованные ворами. Кое-кто из сидящих там узнал Бозончу и поздоровался с ним. Хозяин весело ответил на приветствия. Им освободили место рядом, у калитки, ведущей в поле, чтоб в случае чего можно было улизнуть.

Параскив прочитал цветные афиши, прибитые к забору:

ЗДЕСЬ ПОЕТ ЗАВАЙДОК, ПОПУЛЯРНЫЙ

ИСПОЛНИТЕЛЬ АРИЙ

И НАРОДНЫХ ПЕСЕН

ПОДДЕРЖИТЕ РУМЫНСКИХ АРТИСТОВ!

ПЬЕШЬ — УМРЕШЬ, НЕ ПЬЕШЬ — УМРЕШЬ!

ТАК ЛУЧШЕ ПЕЙ, ПОКА ЖИВ!

ТОЛСТУХА ЖЕЛАЕТ ВАМ ПРИЯТНОГО АППЕТИТА!

ТРЕБУЙТЕ ЗНАМЕНИТЫЕ СОСИСКИ

ПО-ДОМАШНЕМУ!

Официант принес меню и подал его Бозонче. На блестящей бумаге химическим карандашом было своеобразно начертано:

МЕНЮ

«У ТОЛСТУХИ», РЕСТОРАН И САД,

поет ЗАВАЙДОК в сопровождении оркестра.

ЗАКУСКИ:

редиска, брынза, помидоры со льдом, швейцарский сыр, рыба, омары, устрицы, белуга, ИКРА.

САЛАТ А ЛЯ ГРЕК.

Не пользуйтесь зубочистками, когда едите борщ!

Если салат не удался, слушайте Завайдока!

ПЕРВЫЕ БЛЮДА:

Жирный суп с чесночной приправой.

Знаменитый борщ с наваром «Ликуй, румын!»

Суп с уткой.

Кости бросайте собакам!

ВТОРЫЕ БЛЮДА:

Жаркое из телятины с зеленым салатом.

Мясо с рисом.

Фаршированный перец.

Раки.

СЕГОДНЯ: ГРЕНКИ.

ПЕЙТЕ НАШИ ВИНА: «Мускат-оттонель», «Шабо», «Валя Досулуй».

ЖАРКИЕ:

Поросенок «малой скоростью» — на заказ.

Говядина с соломкой.

Почки «Экспресс».

СЕРДЦЕ НА СКОВОРОДЕ со шпинатом.

МИТИТЕИ, СОСИСКИ, ВЫРЕЗКА ПО ЗАКАЗУ.

Красное вино «Мать моя, мамочка».

Светлое и черное пиво, в кружках и бутылках.

Дай на чай официанту, не забудь и музыкантов!

Ешьте на здоровье!

Кофе, домашние пирожные.

Ликеры, сигареты.

Приятного аппетита желает вам

ТОЛСТУХА.

При сем была приложена фотография хозяйки, женщины лет сорока, пышнотелой, улыбающейся посетителям.

Прочитал Нику Шкура. Вконец запутался.

— Ну, чего хотите, ловкачи? — спросил Бозонча.

Санду Счастливчику захотелось икры. Хозяин подозвал официанта и заказал: сначала по большой рюмке водки, затем вина со льдом — и велел, чтоб подготовили следующие батареи, — по куску сыра с помидорами и мититеи, сколько поместится на гратаре, и под конец жаркое.

На эстраду вышел оркестр, и легкая мелодия поплыла над садом. Дидине и Санду принесли по порции икры и пиво. Только что вышедшие на волю ели молча. Они устали и истосковались по хорошей жратве. Все, чего пожелали, заказал им Хозяин. Потому и нравилось Георге служить ему. Бозонча не мелочился: гулять так гулять…

Смуглый полный седой мужчина поднялся на узенькую сцену. Он поправил дорогой в крапинку галстук, завязанный широким узлом. Посетители захлопали в ладоши. Это и был Завайдок. Хорошо он пел, с улыбкой. Начал полегоньку:

За столиками перестали жевать. Повернули головы к певцу. Его голос наполнял весь сад. Остановились и официанты и тоже слушали. Параскив поднял глаза от тарелки. На губах у Дидины белел тонкий слой пивной пены. Она облизывалась, щурясь. Хороша была! Как у дикой кобылицы, каждая жилка играла под кожей! Он весь задрожал. Дидина почувствовала, но притворилась, что рассматривает вилку. Лишь старик понял. Цыганка, улыбаясь, чуть-чуть повернулась к Параскиву. От этого у обоих кругом пошла голова. Смекнул парень, что не долго ему ждать. И стал неудержимо весел, начал опрокидывать стакан за стаканом. Хмельная была эта радость!

Кончилась песня. Кругом захлопали. Скрипки снова сладостно затянули, и певец за ними:

— Так! — оживились жулики.

Официанты несли и несли подносы, еды прибывало. От вина запотели высокие прозрачные бокалы. Оно было цвета спелой сливы. И так здорово было жить и гулять на воле!

Когда разомлели, Георге стал вспоминать. Бозонча спрашивал:

— Били?

— Вдосталь.

Смеялся Хозяин.

— Значит, и Параскив вкусил науки?

Оборвыш чуть не плакал.

— Углями нас жгли…

— Ну?

— Молотили мокрой веревкой…

У воров озноб шел по коже, каждый натерпелся в свое время, знали почерк полиции.

— Кто с вами сидел?

— Хороший народ. Был там Гатиту, Арсене, Мула, Византе…

— И что делали?

— А что делать? Отсиживались, в очко играли…

Хозяин задумался. С горечью сказал:

— Эх, забирают по одному, изводят воровское племя! Кто теперь взломает сейф, кто поведет подкоп?

И жадно выпил стакан вина, видно обеспокоенный и своей судьбой. Поглядел на цыганку. Лишь бы ее никто у него не отнял, не посадил в тюрьму, насмерть драться за нее был готов…

Он подозвал к столу музыкантов, чтоб играли ему «на ушко». Опьянел. Завайдок запел:

Санду наполнил стаканы, поднес музыкантам:

— Выпейте за нас, ведь загнемся не сегодня-завтра…

Музыканты выпили и вновь ударили по струнам.

Нику Шкура и Параскив глядели на шансонеток. На сцену вышли пять голоногих девиц и стали выламываться под звуки пианино. Торгаши таяли, глядя на них. Девицы выстукивали каблучками по грязным доскам чечетку, приседали, вертели бедрами и строили глазки посетителям. Те бросали на сцену монеты и подмигивали девицам.

Вокруг ламп вилась мошкара. Осенняя прохлада спустилась на красный плющ и олеандры у входа.

— Какую возьмешь, Нику? — спросил Санду.

— Ту, справа, с родинкой на колене.

— Черт возьми этих шлюх! Мне тоже охота…

Они встали и, покачиваясь, подошли к сцене. Шансонетки заплясали бойчее, с огоньком и, когда на головы им упал линялый занавес, выпорхнули в сад, к столикам. Ворюги перехватили двух и усадили к себе. Бозонча позволил.

На рассвете, отвалив чаевые официантам, уехали в колясках с музыкантами. Параскив сел рядом с Дидиной, которая держала Хозяина за плечи. Бозонча заснул под мерное покачивание коляски. Молодой вор помалкивал. Только глядел на поблекшее небо и оголенные акации Гривицы.

Лошадиные подковы цокали по мостовой, из соседних колясок доносились пьяные выкрики. Лампы газовых фонарей отбрасывали голубые тени на пустынные тротуары.

Время от времени кучера спрашивали:

— Куда?

— Вперед! — кричал Георге и снова откидывался на спину, попыхивая сигаретой.

— Но-о! — понукали сонных лошадей извозчики.

От утреннего холодка щеки Дидины посинели. Параскив не сводил с нее глаз. Улучив момент, цыганка повернулась к нему и встревоженно спросила, искоса поглядывая на спящего Хозяина:

— Чего ты на меня так уставился?

— Знаешь чего, Дидина, — шепнул ей парень. — Я заберу тебя, жизнью клянусь, а потом накажу…

Небо прояснилось. Стало высоким, стеклянным. Издалека тянуло острым запахом мусора и затхлыми испарениями.

Цыганка улыбнулась:

— Не верю тебе.

Тут бы ее и повалить. Кусать бы ее губы и бить. Тяжелое тело Бозончи шевельнулось. Оба испуганно умолкли. Хозяин, однако, не проснулся.

И уже до конца пути раздавались лишь песни Завайдока, восседавшего на козлах, да цоканье копыт…