Вету, дочку Аристики Мырзу из трамвайного депо, знала вся магала. Как была девчушкой с наперсток, так и осталась, не росла, зато день-деньской шныряла ящеркой среди акаций Куцариды или вертелась у костров мусорщиков в яме. Никто бы ей не дал и пятнадцати, и в шутку прозвали ее Крошкой. Кличка так и пристала к ней.

Ее отец работал в депо на улице Штефана Великого, чинил моторы. Хмурый был, глаза сердитые — все ему не так. А впрочем, свой человек, ходатай за всех и радетель, если к нему умело подойти. Многое сделал для своего квартала, его знали и в примарии, куда он ходил и, чуть что, стучал кулаком по столу и бранился. А хлебнет лишнего у Стере — язык сразу развяжется, особо при встрече с кумом Фане, прозектором в морге, — тут уж его понесет.

Просили каждый на свой манер:

— Сударыня Лина, сделай вливание!

— Две колбы!

Жена трактирщика выставляла на прилавок стопки и возвращалась к своим делам. Приятели чокались:

— На сон грядущий!

— Благослови, господь!

И трамвайщик проливал на пол каплю водки в память об умерших. Лучше бы куму Фане этого не видеть.

— Не кощунствуй, Аристика! Или не знаешь, что питие — святая вода, нельзя ее проливать?

Аристика моргал и сердился:

— Это ты нарушаешь обычаи, если хочешь знать! У пития свой обряд! Надо разуметь… Я всегда проливаю каплю и за святого Трифона, покровителя волков и саранчи, потому что давно дождя нет… — И оборачивался к Лине: — Огорчи нас еще по разу. Я плачу.

Кум Фане вытирал рот и добавлял:

— Присовокупи — для усыпления!

Жена трактирщика наливала мерки, оглядывала заведение, подзывала мужа, а завсегдатаи продолжали разговор.

— Расскажу-ка я тебе, Аристика, — говорил кум Фане, — чего я натерпелся с одной, мать которой я вскрывал…

Голос служителя морга терялся в трактирном шуме. Когда Стере закрывал корчму, оба были в стельку. Так бы никуда и не уходили!

— Еще одну колбочку, и мы удалимся, — умолял кум Фане.

Лина посматривала на мужа. Стере разрешал, не мог же он обижать клиентов.

— Хорошо, но не больше. И нам спать хочется!

В полночь они расставались у колонки. Аристика Мырзу шел тихонько, чтоб жена не учуяла, когда он возвращался. Но Мариоару не брал сон. Она ждала его при всех свечах и выговаривала:

— Уймись, Аристика, уймись, ты же человек семейный, у тебя взрослая дочь, засмеют нас люди. Вместо того чтобы приберегать денежки, позаботиться о дочке — ведь не сегодня-завтра она заневестится, — ты шляешься по кабакам, все тебе мало!

Трамвайщик словно воды в рот набирал. Но когда становилось невмоготу, прикладывал палец к губам:

— Тс! Тише, разбудишь ее!

И краем глаза смотрел на жену. Мариоара в молодости была хороша, да и сейчас у нее такие глаза, что сохнут по ним семь окраин.

Их дочь Вета родилась в бедности — маленький черный комочек. Росла дикаркой, сама по себе, у подножия шелковиц — мать день-деньской стирала у чужих белье, а отец возвращался затемно.

В школу пошла нехотя, но потом ей понравилось, а когда прибежала однажды домой с веночком на голове и медалью на груди, вся улица вышла ее встречать.

— Эта Крошка отхватила медаль, — шептали женщины за воротами. — Гляди-ка, умница, и в кого удалась? Уж не путалась ли ее мать с чиновником?

Люди знали кое-что об этом, но говорили тайком, чтоб, не дай бог, не услышал Аристика. Правда была в том, что давно, когда Мариоаре минуло двадцать, жил у них на квартире некий Константин Шарпе, железнодорожный чиновник, носивший красную фуражку и портфель.

Это случилось еще до той большой войны, и знала об этом одна бабка Маргиола, жившая по соседству с трамвайщиком, потом они почти в одно время перебрались сюда, на Куцариду, чтоб не платить за квартиру, и обзавелись своей крышей. Никто, конечно, не мог поклясться головой, что Мариоара от него понесла, хоть старуха и божилась, что она помогала им сойтись. Что же касается Мырзу, то он скорее лег бы под свои вагоны, чем заподозрил в таком жену. С той поры, как она вышла за него, они работали вместе, купили участок земли у ямы Оату и жили душа в душу, если не считать его слабости к вину.

Вета была ни в отца, ни в мать, и бабка Маргиола порой сомневалась, похожа ли она хотя бы на того чиновника. Девушку любили все за ее бойкий ум. Она писала по просьбе соседок письма их родичам в провинцию, составляла поминальные списки старухам к вечерне в пятницу.

Трамвайщик задумал учить дочку дальше, но ей это не пришлось по душе. Промаялась год в гимназии и сбежала. Ни пощечины отца, ни слезы матери не убедили ее вернуться.

— Там заставляют носить косы, — заявила она домашним, — а мне лучше в огне гореть, чем расчесывать волосы.

— Да провались эти индюшки вместе с ихней школой, — сказал в конце концов Аристика, — отдам тебя в портнихи, если там тебе не по нутру. Не буду я мучить свое дитя из-за каких-то кривляк-учительниц! Ты моя кровь, на моих оплеухах выросла.

И чмокнул ее в лоб, погладив жесткие волосы.

Но не пошла Вета и в портнихи. Больше всего нравилось ей слоняться на площади, играть в камешки с ребятами или запускать воздушного змея.

Летом с раннего утра уходила к яме собирать цветы, ела где попало и возвращалась домой к вечеру, когда обитатели магалы зажигали лампы. Стала почитывать романы, толстенные книги, полные картинок. Сердился отец, когда видел такое.

— Опять читаешь всякий вздор! Брехня и небылицы! Чтоб этого больше не было!

Да разве ее отвадишь? Откуда ему знать, как сладки те страницы, где описываются любовные приключения графинь и бандитов?

Иногда, спасаясь от попреков родителей, она уходила в яму, где присмотрела себе укромное местечко — круглую выемку вроде ниши, скрытую под желтым откосом по ту сторону плавней. Летом она устилала нишу сухой травой. В ушах звенело от тишины, точно Вета сидела под водой. Изредка сверху шуршала земля, осыпаясь мелкими комьями. По утрам солнце било прямо в нишу, быстро съедало росу и высушивало травы. К полудню тень обрыва разрасталась, нависала, закрывая нишу, становилось страшновато. От рампы тянуло прелым навозом.

В июне зацветал репейник на зеленых древесных ножках. Вета вплетала в волосы багровый цветок татарника, полный шипов, который раздувался, как волынка. Буйно росла лебеда, а чуть поодаль — серебристая полынь. Ее листья по ночам освещала ущербная луна Куцариды. Над самой землей сновали голубые стрекозы с прозрачными крылышками. Здесь дочери трамвайщика было знакомо все: и грузный навозный жук, запыхавшийся под своим черным панцирем, и длинные усы саранчи, и белые слизняки, и толстые земляные черви, и цвет лягушачьих глаз, и почва глубин, и бездонность небесных высот. Над ямой плыли в далекое странствие корабли облаков, их незаметно разрывал ветер, пожирал медленный пламень заката. И Вета могла вдоволь мечтать, рисовать себе голубые, как небо, моря и охваченные огнем парусники в неведомых океанах. И когда слышала, как ржали порою жеребцы деда Леу, ей чудилось, что вот-вот увидит она короля Артура, который в кованых доспехах, в огненной развевающейся мантии вихрем спускается на лихом коне по кручам ямы.

И только с наступлением ночи она вставала утомленная, словно после долгих трудов. Выбиралась наверх, к землянкам мусорщиков, и, как бы очнувшись, спешила на зов мигающих огней Куцариды, опасаясь, что отец вернется с работы раньше и не застанет ее дома.

Жили они неподалеку от церкви. Из распахнутых окон поповского дома доносилось граммофонное пение. Вета слушала и не могла оторваться от церковного забора.

Ей хотелось плакать. Вырывающийся из жестяного раструба женский голос неизвестно почему печалил ее. Невдалеке раздавался голос матери:

— Вета, где ты, Вета? Иди домой! Отец хватится, задаст тебе перцу.

— Иду! Здесь я! — сердито отзывалась она.

Умолкала и мать, слушая на пороге старую песню, напоминающую ей о молодости. В окне соседнего дома вздыхала поповская дочь.

Летом к десяти закрывались все окна. Тогда Вета шла домой. Мать растроганно смотрела на нее:

— Выросла и ты, доченька! Ну, раздевайся скорей, чтоб не застукал отец.

Но Аристика не возвращался так рано. Ему еще полагалось потолковать по душам с кумом Фане, у которого всегда в запасе бездонный мешок новостей.

Как-то весной осенила Аристику мысль: клич пустил по магале, что ищет квартиранта, вспомнил, что у него зазря пустует пристройка в глубине двора. А она в самый раз пригодится на их бедность.

И он заставил жену заново оштукатурить и побелить стены, поставить печурку, чтоб мог погреться квартирант зимой, забросил туда лишние тряпки и вещи с надеждой выручить за все кое-какие деньжонки.

И действительно, недели через две Марица, гадалка, нашла ему постояльца. Поторговались они, сладили, и однажды утром у ворот остановилась подвода с вещами: стулья, картины и стопка книг. Квартирант помог вознице разгружать…

Вета как раз была во дворе. Глянула на незнакомца. Он был высок, ладен, глаза веселые, и костюм на нем выглаженный. Черные пряди волос спадают на вспотевший лоб. На вид ему лет двадцать пять. Молодой и в то же время взрослый; едва скользнул по ней взглядом, она, зардевшись, убежала в дом и до вечера следила за ним из-за занавески.

Видела, как он расставил вещи, прикнопил к окнам листы бумаги и, когда стемнело, часа два читал при лампе. На носу у него были большие очки в черной оправе. Желтый свет от широкого фитиля падал на его оголенную волосатую руку. Он распахнул окно и время от времени глядел во тьму прищуренными близорукими глазами. Проводил тонкими пальцами по длинным волосам, медленно шевелил губами и снова глядел на бумаги, испещренные цифрами и линиями.

Когда отец вернулся домой, она узнала, что квартиранта зовут Прокопий и что он студент.

— Хороший парень, — сказал Аристика, — уплатил мне за месяц вперед. Ученый. Уходит утром, приходит вечером. С ним у нас не будет мороки.

Потеряла покой дочь трамвайщика! С того дня все вертелась у окна, чтоб видеть, когда уходит и когда возвращается студент.

Стройный парень. Походка легкая, держится прямо, как офицер. Уходил посвистывая, приходил, напевая песенки. Все в нем нравилось Вете.

Однажды вечером квартирант позвал Мариоару и попросил ее постирать белье и хоть изредка подметать в его комнате — ему самому недосуг. Тогда и зашла к нему впервые дочь Аристики.

В комнатушке пахло желтым донником, и полы скрипели под ногами. На низеньком столе Вета увидела стопку толстых книг в кожаных переплетах и несколько зеленых веточек ивы. На стены квартирант повесил коврики и картины. Не узнать их сырую халупу!

Мать позвала ее, чтоб помогла собрать белье, и она век бы возилась, лишь бы подольше не уходить.

— Значит, вы обо всем позаботитесь, — подытожил господин Прокопий, — время от времени будете наводить у меня порядок, знаете ведь, каково холостякам. А я в долгу не останусь и прикину кое-что к квартирной плате.

— Как же, с удовольствием, — ответила обрадованная женщина, — коли я не поспею, пошлю Крошку…

— Кого?

— Дочку мою, Вету, вот она, мы ее Крошкой зовем. Видите сами, жучок, да и только!

Прокопий засмеялся, бросив на Вету мимолетный взгляд, и девушка покраснела, как свекла. Сердце забилось у нее — вот-вот выпрыгнет. Она никогда не видела такой белозубой улыбки и таких веселых понимающих глаз.

С той поры каждое утро вставала она пораньше и следила из окна, когда он уйдет. Студент не запирал дверей, и Вета робко входила в комнатку, где еще висел прозрачный зеленоватый дымок дорогой сигареты. Она открывала окна и принималась за дело. Подметала, вытирала пыль влажной тряпкой, с трудом прочитывала названия на обложках толстых, тяжелых книг, оставленных раскрытыми на столе. С замиранием перелистывала их, рассматривала цветные картинки и надписи на чужом языке.

Как-то раз Прокопий вернулся раньше и застал ее уткнувшуюся носом в его книги.

— Добрый день, — сказал он. — Что ты здесь делаешь? Книгами интересуешься?

У него был приятный волнующий голос.

— Да.

— Это учебники по медицине. Знаешь, что это такое?

— Вы станете врачом? — спросила девушка вместо ответа.

Она подняла глаза. Он улыбался. Умереть бы ей на этом месте, так сжалось сердечко.

— О, да ты дикарка! — заметил студент.

— Нет. Я не из пугливых. Вы меня еще не знаете!

Она встала со стула, и квартирант подошел к ней, поглядел на нее серьезно, наморщив лоб.

— Сколько тебе лет?

— А вам-то что? — уставилась на него девушка, упрямо тряхнув волосами.

Какую-то секунду Прокопий растерянно молчал.

— Да так, спрашиваю…

— Больно вы любопытны, как бы не сглазили…

Оба рассмеялись.

— Так ты и не скажешь?

— А вы сколько мне дадите?

Она завела руку за спину и выпятила свою едва пробивающуюся грудь.

— Ну, тринадцать стукнуло…

Вета снова рассмеялась.

— Здравствовать вам столько лет, сколько с тех пор прошло!

— Гляди-ка! Неужели двадцать?

— Нет.

— Значит, восемнадцать?

— Нет.

— Больше или меньше?

— Угадайте!

— Ну, скажи!

— Не хочу. А что мне дадите?

— Что тебе дать?

— Почитать какую-нибудь книжку.

— Любишь читать?

— Еще бы!

— И что ты уже прочла?

— Романы…

— Нет, серьезно? Какие же романы?

— Много знать хотите. Я не о том, дадите или нет?

Студент стоял и мерил ее глазами.

— Дам, но скажи, сколько тебе лет!

— Пятнадцать, вот, если вам так хочется!

— А почему ты такая маленькая?

— Мать зачала меня в бедности, а женщины говорят, что нехорошо любиться тайком да второпях, дети получаются недоделанными!

Прокопий рассмеялся от всей души.

— Не понимаю, — притворился он.

— Многого вы не понимаете. А молва — только попадись ей на язык!

— Это так.

— А все-таки, дадите книжку или нет?

— Поищу.

— Ищите. Но не трудную, ладно? Что-нибудь про бандитов. Или Рокамболя! Вы читали приключения Рокамболя? Или Черного Рыцаря — грозы турок?

— Нет, не читал.

Вета с изумлением посмотрела на него и разочарованно сказала:

— Какие же книги вы знаете?

Прокопий указал на рисунки в открытой на столе книге:

— Гляди, это хитрая наука. Вот человеческое тело. Думаешь, легко копаться в нем, чинить его?

— Вы чините людей? Ха-ха-ха, вот так штука!

— А как же! Лечу болезни…

— Вы умеете лечить? Да ну вас! Вот я покажу вам листья скерды, а вам и невдомек, что с ними делать! — И она покачала головой. — Ей-богу, я думала, вы умнее. Хотите, я поведу вас к бабке Аглае, поучитесь у нее, как снимать прострел ножницами! Бьюсь об заклад, что вы даже банки не умеете ставить.

Квартирант молчал.

— Ну, чего молчите, говорите, умеете или нет?

— Не умею.

— Так я научу! Только для этого нужно здорово простыть. — Вета почувствовала, что засиделась, что пора уходить, и вспомнила про книжку. — Дайте роман почитать, обещали ведь.

Студент пошарил на полке, вытащил несколько книжек, протянул ей:

— Пожалуйста. Если будет неинтересно, скажи.

Вета взяла их и ушла. Это были другие романы, не прежние, но и в них встречались женщины, похожие душою на тех графинь, ибо испокон веков одинаковы женские сердца и у богатых, и у бедных. Кончив читать, Вета попросила еще:

— Нет ли чего повеселее, господин Прокопий? А то сердце разрывается от всего этого. Неужели на свете столько дурного?

Студент приятельски похлопал ее по плечу.

— Не доросла ты еще… Ладно…

С той поры у Крошки появилась привычка — она стала носить за пазухой веточку померанца. Мариоара сразу заметила это — таковы уж женщины. Они, как кошки, вынюхивают все за версту.

— Что с тобой, доченька? — спросила она ее как-то ночью, когда муж храпел в постели.

— Просто так, мама. Сама не знаю…

Они вдвоем сидели под лампадой, которая мигала, догорая, и бросала неясные тени на стену. Мать протяжно вздохнула, чувствуя, как защемило в груди.

— Только б не узнал отец, не то худо будет. Ты у него одна, позора он не вынесет, лучше сразу беги на край света…

— Да что на тебя нашло? — огрызнулась Крошка.

— Тише, проснется Аристика и выгонит нас вон. Гляди, от тебя шибает запахом, как от цветочницы! Выщиплешь померанец кумы, и узнает вся магала. Тогда горе нам!..

Девушка виновато промолчала.

— И кто ж он? — спросила мать.

С улицы доносился собачий лай.

— Не знаю, мама, вроде мне нравится господин Прокопий, он много читает…

Мать вздрогнула. Во дворе потрескивали акации, как зимой в печи.

— Студент, доченька? — И залилась слезами. — Ах, лопни глаза у того, кто не знал любви!

Потом долго честила собак всего предместья, которые захлебывались лаем.

На другой день, когда муж пришел на обед, она стала у него выпытывать:

— Ты не заметил чего за нашей дочкой?

— А чего замечать?

— Отдадим ее, Аристика, на фабрику…

— Зачем?

— Аристика, Аристика, открой глаза.

— Что ты там бормочешь?

— Аристика, наша дочка стала носить на груди листья померанца.

— Ну и что?

— Выросла она уже, говорю…

— Выросла? От горшка два вершка!

— Да, а что у ней в голове?..

— Заткнись и не дури! Постарела ты, как все бабы…

И заторопился в депо: дело ждет, и опаздывать негоже.

Прошло несколько месяцев. Белесый, призрачный свет сентября заволакивал двор. Деревья роняли на землю редкие тени. Пахло спелой айвой. Прокопий сидел на подоконнике и глядел на вьющийся виноград, застилавший окно. Он подставил лицо солнцу, ослепленный его ласковым светом, разморенный, в тонкой рубашке с распахнутым воротом, и обнимал колени руками.

Вета смотрела на него из-за занавески.

И вдруг девушка услышала глухую возню и крики огольцов:

— Пошел! У-лю-лю! Беги!

Это прибыли с Гривицы живодеры.

Она вышла к воротам. По улице двигался серый фургон, запряженный парой кляч. На козлах восседали два цыгана. В узловатых руках с засученными рукавами они держали блестящие длинные палки с петлями на конце. За фургоном шествовал бдительный полицейский в зеленой фуражке.

У церкви живодеры слезли с козел. Они стали красться в тени под заборами, подстерегая собак.

Огольцы увязались за ними, крича изо всех сил, чтоб напугать псов. Они достали рогатки из каучуковых жгутов, прикрепленных к суковатым палкам акации, и нацелились в фургон. Град кругляшей забарабанил по обшивке. Полицейский кинулся на шалопаев, размахивая резиновой дубинкой.

Орава мальчишек рассыпалась и снова собралась у колонки. Сорванцы делали вид, что играют в лапту, а между тем запаслись битым кирпичом. Вете было хорошо видно, как младшие подбирали в дорожной пыли камешки и таскали их старшим.

Среди бродячих псов попалась живодерам и собака сапожника. Один из них набросил на нее петлю и поймал на бегу. Напрасно она билась, как рыба на крючке, и выла. Ее хозяин был у Стере, где выпивал свою рюмочку; когда ему сказали, он выскочил из трактира, но увидел полицейского и замер. Стоял и молча глядел на собачью беду. Пойманные псы лаяли в железной клетке, кусали друг друга. Их уже набралось штук тридцать со всех окраин, и больно было смотреть на несчастные собачьи морды, мелькающие за железными прутьями.

Только фургон свернул на перекресток перед трактиром, подоспела новая ватага огольцов. Сыновья каменщиков и рабочих из мастерских, а за ними — сопляки поменьше.

Живодеры еще не миновали дом Стере, как собаки Аристики, услышав тарахтение и лай, выбежали из ворот, чуть не сбив с ног Вету, и набросились на них. Девушка закричала. Соскочил с подоконника и Прокопий.

Один пес был как волк: большеголовый, старый и злой, он так и рвался в бой. Второй, помоложе, поджарый, пружинистый, кинулся вслед за ним. Вета звала их, пытаясь вернуть:

— Азор, Негру, сюда, ко мне!

Куда там! Старый Азор с разгона прыгнул на грудь живодеру, повалил его наземь и, если бы не подоспели на помощь, отгрыз бы ему ухо. Негру отбежал, унося в зубах аркан живодера.

Мальчишки со смеху по земле катались.

— Так, ату их! — кричали они.

И град камней забарабанил по крыше фургона. Полицейский хотел вмешаться, да только отвлек псов на себя. Негру рванул за ширинку представителя закона.

Смеялась Вета, смеялся и Прокопий. Глядели друг на дружку. Тут уж не собак надо было спасать, а живодеров!

Те, отбиваясь, вскочили на козлы. И угодили прямо под обстрел из рогаток. Сапожник осмелел, схватил булыжник и бросил в кляч. Повыходили из ворот и женщины. Толчея, суматоха — собачники не знали, куда податься.

Какой-то шпаненок прошмыгнул к фургону и открыл дверцы клетки. Мигом опустел фургон. Живодерам едва удалось добраться до Гривицкой заставы под крики и улюлюканье мальчишек. Вета загнала своих псов во двор и заперла калитку. Псы метались и лаяли. Студент смеялся.

— Ишь ты, чуть не разорвали в клочья!

— Да, — ответила Вета.

— Если бы не мы…

Он все хохотал. И были у него такие нежные, лукавые глаза.

Боже, боже, дочку трамвайщика в жар бросало! Рядом, во дворе священника, запел граммофон:

— Опять поповна завела трубу, — сказала Вета.

— Какую трубу? Это граммофон.

— Так я и говорю! — заупрямилась Вета. — Вам-то что? Поглядели бы на этот инструмент, смех один! Шестеренки да зеленая воронка, а поет… Вы любите музыку?

— Люблю, у меня есть патефон. Я его принесу. Он сейчас в мастерской. Чинить нужно. Пружина лопнула…

— Есть и пластинки?

— Есть.

— Вот здорово! Принесите скорее, пусть играет, пусть поповна услышит, что и у нас есть патефон! А вы не обманываете?

— Не обманываю.

— Ей-богу?

— Ей-богу!

Прокопий что-то замурлыкал себе под нос и волнующе рассмеялся…

— Чего вы все смеетесь?

— Я не смеюсь.

— Ну да, смеетесь надо мной. Нехорошо…

Студент с интересом на нее посмотрел. Ему нравились ее живость и задиристые ответы.

Вета подошла к нему и заговорила ласково, нежно, словно желая помириться:

— Если принесете патефон и он будет играть, я вас поведу в одно местечко…

— Какое местечко?

— Неважно! Есть у меня местечко. Только не бойтесь.

— Чего бояться?

— А вот увидите! Нечего умничать. Это в самой яме, по ту сторону пруда, где прячутся воры. Ничего-то вы не знаете!

— Ладно, с тобой мне не будет страшно. Когда же пойдем?

— Посмотрим, я еще подумаю…

И быстро ушла в дом, чтоб не видеть, как он снисходительно смеется, словно подтрунивает над ней.

Потом, ночью, ей приснился Прокопий, и весь день она ходила сама не своя, громко пела на весь дом, оставаясь одна:

Мариоара слышала ее со двора.

«Эх, — думала она, — не к добру все это!»

Вета встретила как-то Прокопия у колонки. С недавних пор она уже не просила у него книг. Его романы не очень нравились ей. И будто опасалась заходить к нему в комнатушку, полную табачного дыма.

Студент медленно шел с портфелем под мышкой.

Вета направлялась в яму, чтоб собрать полынь. Увидела его — перехватило дыхание. Он спросил, смешно моргая близорукими глазами, куда она идет.

— К пруду. Не по дороге? — шутливо спросила она.

И ждала ответа.

Он молча присоединился к ней.

— Пойдете? Правда?

— Да.

— Вот здорово! Тогда скорее, потому что стемнеет и отец вернется.

— А он тебя не пускает?

— Нет. Он и не знает.

— Ты ведешь меня в то местечко, о котором говорила?

— Да. Хоть вы и не заслуживаете. Почему не починили патефон?

— На следующей неделе он будет готов. Честное слово…

— О, честное слово! — передразнила она его. — Посмотрим, какое у вас честное слово!

Они ускорили шаги. У нее щеки горели. Было и страшно и радостно.

Яма начиналась за низеньким заборчиком олтян. На огороде еще желтели несобранные дыни с пожухлыми листьями, затерявшиеся среди рассады и зеленых баклажанов. На площадке поблескивали под октябрьским солнцем ржавые консервные банки. В траве вспыхивали разноцветные осколки бутылок. Потом начались сорняки, пучки колючек на скудной земле. Стали спускаться. Сверху едва виднелось дно ямы, где блестел пруд, окруженный камышом. Они шли по ей лишь известным стежкам, сквозь бурьян и репейники.

По склону плавно сползал мусор. Изредка порывы ветра доносили стрекотание трещоток у пугал в садах. Небо было в грязно-серых, низко плывущих облаках. Вета торопилась, студент с трудом поспевал за ней. На горизонте за ямой валили неровные клубы дыма из труб мастерских. С крутого спуска уже не видна была магала. Девушка прыгала легко и проворно, как козочка. Прокопий зачерпнул грязи в ботинки, но, не желая отставать, спешил за ней, сбивая кочки и камни. Вета посмеивалась над его неловкостью. Приятно пахло жухлой травой и уходящим летом. Неподалеку блеснул пруд.

— Соберем сначала полынь, — предложила она. — Спорим, что я соберу больше! Только остужу сперва ноги, а то жарко!

И, подобрав подол платья, вошла в воду. Ей нравилась тина, что липла к ногам. Улыбаясь, Вета спросила, глядя ему в глаза и зажав юбку между колен:

— А вы не зайдете в воду? Страшно?

Здесь она не стеснялась его.

Прокопий разулся; увидев его с подвернутыми брюками, она рассмеялась:

— Вы прямо как пожарник, что воду качает!

Они обошли плавни, ступая медленно, осторожно. Она — впереди, пробуя глубину, держась вдоль берега, чтоб не оступиться, он — за ней, удивленно хмыкая. Лужайка, заросшая синеватым бурьяном, начиналась у кромки воды и упиралась в отвесный склон.

Собрали по здоровенной охапке полыни, и Вета вдруг спросила:

— Если я покажу вам мое местечко, клянетесь, что никому его не откроете?

Студент улыбнулся. Поглядел туда, где оставил портфель и ботинки. Там никого не было.

— Ладно, никому не скажу, — согласился он.

— Нет, поклянитесь!

— Чем?

— Зеницей ока!

— Клянусь зеницей ока, что никому не скажу!

И протянул ей влажную руку. Девушку дрожь пробрала.

С того места, где они находились, не было видно никакой тропинки. Но Вета знала дорогу. Раздвинула бурьян и поискала следы. На крутом склоне были вырыты ямки-ступеньки. Она лезла быстро, как кошка. Он смотрел, куда Вета ставила ногу, и ступал след в след.

Поднявшись наверх, Прокопий огляделся кругом. Внизу увидел дно ямы и противоположный берег. Отсюда, как из ниши, можно было наблюдать за всей ямой, оставаясь невидимым. Впереди были другие ступеньки для спуска, скрытые травой.

Вета показала ему следы давно погасшего костра. Золу развеял ветер, но осталось несколько обгорелых сучков.

— Здесь иногда скрываются воры, — сказала она шепотом, — но не говорите никому, потому что, если прознают, придут и убьют вас, понятно?

Прокопий внимательно посмотрел на нее.

— Откуда тебе это известно?

— Знаю… — передернула она плечами, и он увидел, как вздрогнули ее маленькие груди под тонким ситцевым платьем.

Прядь волос упала ей на лоб, глаза светились гордостью. Прокопий снял пиджак и глянул на небо, нависшее над глиняной стрехой, которая скрывала их.

— Не боитесь? — спросила Вета.

— Нет, — смеялся он, — потому что есть у меня защитник…

Помолчали. Кругом стояла гнетущая тишина. В бесцветном небе пролетали стаи черных птиц, лениво махая крыльями. Солнечные лучи скользили по сверкающей глади пруда, и их отсвет достигал рыжего обрыва, отражаясь на нем плешинами.

Жеребцы деда Леу неподвижно стояли в своем загоне, вытянув шеи и принюхиваясь к чему-то. Черные и могучие, они теперь выглядели крупней. Потные лошадиные бока лоснились.

— Нравится? — нарушила молчание девушка.

— Да.

— Правда, здорово?

Прокопий удивленно обернулся к ней.

— Скажи-ка, а ты не боишься приходить сюда одна? Ведь, неровен час, ты можешь поплатиться.

Вета недоуменно заморгала.

— То есть как это поплатиться?

Студент не знал, как ей объяснить.

— Я хочу сказать… Ну, например, вдруг нарвешься на разбойников…

Девушка и не призадумалась.

— На воров-то? Ерунда. С меня нечего взять, это уж точно.

— Как сказать…

У нее глаза вспыхнули гневом.

— А почему вы думаете о дурном? Знайте же, я сержусь на вас!

И поднялась.

Они молча спустились вниз. Перешли обратно через пруд, забыв о собранной полыни. Он обулся, взял свой портфель, и они поднялись на рампу.

Смеркалось. Тени терялись в сухой траве. От земли, усеянной битым стеклом, подымался сырой пар. Девушка почувствовала, как холодная роса пощипывает ей лодыжки. Она вспомнила о полыни, но не вернулась. У колонки они увидели женщин с ведрами, стоящих в очереди за кодой. В воротах Прокопий схватил ее за руку и повернул к себе.

— Все еще сердишься?

Его тревожный молодой голос отозвался в ней ознобом. У локтя она почувствовала жар его пальцев, и вся кровь прихлынула к сердцу.

— Не знаю, — ответила она растерянно.

Они расстались, и Вета еще долго стояла во дворе, глядя на его окно. Студент зажег лампу. Потом его тень несколько раз мелькнула за занавеской.

Через несколько дней на окраине случился пожар. Вышло это из-за детворы. Ребятишки обзавелись фонарями из тыкв. Не было мальчишки на магале, который не выскреб бы тыкву изнутри и не проделал бы в ней дырочек обратным концом школьного пера.

Они собирались, в конце улицы, на Филантропийской окраине, с зажженными свечками внутри тыкв, прикрывая их ладошками, чтоб не гас огонек. Дул холодный сильный ветер, и ребята сбились в кучу, споря, чей фонарь лучше. Все это происходило позади сарая Танасе. Будь мусорщик дома, он бы не допустил беды. Ведь как раз там он хранил сено для лошадей городской управы. Балуясь, ребята уронили фонарь, и вспыхнуло пламя! Они кинулись тушить, но не смогли. Со страху разбежались кто куда. Занялся сарай Танасе. Горел как свечка. Пока народ хватился, огонь уже перебросился на крышу дома. От ветра искры перелетели на забор. Выскочили соседи, но было уже поздно. Весь дом пылал. Загорелись и соседние дома. Пламя, треща, тянулось за яростным ветром. Небо посветлело от зарева. Красный петух расправлял крылья.

— Пожар! Пожар! — кричали каменщики.

Густые клубы удушливого дыма плыли над окраиной. Шаром полыхало со двора мусорщика. Словно солнце туда село. Соседи бежали с ведрами к колонке. Но не могли остановить огонь. Языки пламени вытягивались, захватывали растущие на площади сорняки, поджигали мусор по дворам, поднимались по столбам ворот. Пылал весь берег ямы, и рампа, и деревянный настил дороги. Становилось все жарче. Пахло жженым навозом. Затем пожар огромной огненной дугой стал спускаться вниз.

— Горим! Горим! — кричали уже с другой стороны ямы.

Крыши исчезали в одно мгновение. Рушились глиняные стены, и бабы вопили, хватая вещи, которые можно было еще спасти.

Небо заволокло дымом.

Огонь перемахнул через заборы и, подгоняемый ветром, устремился к церкви. Из дому выбежал священник.

— Братья, сгорит дом господень! Не допустите, братья! — умолял он.

Из трактира вышел и Стере со своими завсегдатаями.

— Горим! Горим! — доносились издалека вопли женщин.

Слышно было, как падали стропила. Огонь пожирал сараи и прыгал через охваченные пламенем акации. Загорелись и шелковицы на огородах у олтян. По улицам бегали псы со вздыбившейся шерстью. Кто-то сказал:

— Надо вызвать пожарных с вокзала!

Стере сообразил, что, если огонь перебросится через церковь, беда и его дому, и истошно закричал подручному:

— Бери топор и айда за мной!

Подскочили и другие соседи с кирками. По дороге прихватили и Тилику. Трактирщик вместе с двумя рабочими бросился рубить вокруг церкви деревья. Они свалили их на землю и оттащили подальше от забора. Огонь споткнулся, помедлил. Женщины принесли из корчмы шланг для вина, и одна из них стала качать воду из колонки.

Вета с матерью таскали полные ведра и передавали мужчинам. Те выплескивали воду навстречу пламени. Огонь приостанавливался, медленно облизывал сырые стволы шелковиц.

Люди облегченно вздохнули. Поп истово крестился, стоя лицом к церкви. Только через час подоспели пожарные. Пока они приступили к делу, огонь выдохся. Он распался на отдельные очаги, которые еще держались то тут, то там в квартале каменщиков. Как заведено, беда по беднякам ударила. Сгорела хата Танасе и еще пяток соседних. Бабы выли, глядя на обугленные развалины. Мастеровые отводили душу руганью, злой и беспощадной.

Дочь трамвайщика вернулась домой, едва держась на ногах от усталости. В конце улицы появился Прокопий — он недоуменно озирался, попав в этот переполох. Быстро кинул в дом портфель, подошел к воротам и спросил Вету:

— Что случилось?

Она вытирала со лба пот. Лицо ее почернело от копоти, во рту пересохло.

— Не видно, что ли? Чего спрашивать! Погорела наша несчастная магала. Беда беду ищет…

Кругом пахло гарью и не стихала суматоха. Женщины рвали на себе волосы, громко причитали:

— Ой, мамочка, горе наше горькое!.. Где теперь приклонить головушку!..

Вета закрыла ворота.

— Хочешь умыться? — спросил студент.

— Конечно.

Он принес полный кувшин и стал сливать воду ей в ладони. Она освежила разгоряченное лицо, вытираться не стала, только отряхнулась.

— Ты как кошка, — сказал Прокопий.

— Ну и ладно! — Она показала ему язык. — Шутник вы, ей-богу!

— Подожди, принесу полотенце!

Он вошел в дом. Вета — за ним. Темнело. Прокопий зажег лампу. Протянул ей мягкое полотенце, пахнущее дорогим мылом. Теперь ее смуглое лицо блестело. Кончики черных жестких волос намокли — она тряхнула кудрями.

— Дайте и гребешок!

Подошла к маленькому зеркальцу, висевшему в углу комнатушки, и долго причесывалась, лениво двигая руками. Кончив, повернулась к нему и сказала:

— Теперь я нравлюсь вам?

И крутнулась на одной ноге. Тут же остановилась, вспомнив:

— А где патефон?

— Принесу послезавтра, честное слово…

— Ваше слово — так, на ветер…

— У меня не было денег.

— А! Значит, вы тоже бедный… Какая жалость, такой ученый человек, и нет у него денег… Пойду. Чего мне здесь делать? Я и забыла, что сержусь…

Прокопий ухватил ее за руку.

— А книжку не хочешь выбрать?

Девушка заколебалась и разочарованно сказала:

— Я бы взяла, да у вас все серьезные, не по мне. Было бы чего полегче, повеселее, я уже говорила… А теперь пойду, мама меня хватится…

— Но ты больше не сердишься?

— Сержусь, пока не принесете патефон… — И направилась к двери.

Однако не торопилась уйти. С порога обернулась к нему, опустив глаза:

— Лучше бы мне этого не говорить…

— Что не говорить?

— Я боюсь, господин Прокопий…

Она сказала это вполголоса, неуверенно.

— Боишься? — удивился он.

— Да. Боюсь… Я же девушка, и, знаете, некрасиво…

— Что некрасиво?

— Что мы наедине…

И покраснела.

— Ну и что?

— Что вы понимаете? Прознает окраина, и пойдут слухи, то да се, бабы-сплетницы только и ждут повода… А я уже не ребенок… Через месяц стукнет шестнадцать, другие в мои годы уже махнули через перелаз…

Она запнулась от волнения. Студент не очень-то понимал.

— Как это — «махнули через перелаз»?

— Да у нас так говорят. Больно много хотите знать… — Она кусала губы и растерянно сплетала пальцы. — Кроме того, есть и еще кое-что…

— Что еще?

— Мама говорит, что если я сую за пазуху померанец… — Помолчала и добавила: — То это опять же нехорошо…

— У тебя померанец за пазухой?

— Да.

— Зачем?

— Чтоб запах был хороший, как от вас…

Прокопий присвистнул.

— Да неужели?

— Ей-богу.

Квартирант снял очки и протер их платочком.

— А теперь я взаправду ухожу…

И вышла. Небо было сплошь серое. Только на востоке пробивалась белая полоска между стволами обгорелых акаций, как выбеленное полотно. Клочки сажи, принесенные ветром, стелились по двору. Пожарище еще дымилось, и со всей окраины несло жженым тряпьем. Печальные сумерки спустились над Куцаридой. Пожарники еще не ушли. Они разбивали кирками дымящиеся балки. Каменщики вместе с женами подбирали уцелевшее барахло.

Ни с того ни с сего девушке захотелось плакать. Она глубоко вдохнула едкий, дымный воздух и вернулась в дом.

— Где тебя носит? — набросилась на нее мать.

Вета не ответила. Молча разделась, охваченная какой-то непонятной тоской.

— Я скажу отцу, слышишь? Не дури…

Мать еще поворчала, но девушка не слушала ее. Она думала только о своей потерянной душе, о горячей любви, в которой захлебнулось ее сердце.

В ноябре, в одно из воскресений, Мариоара и Аристика отправились навестить родных. Собираться стали с полудня. Оставили дом на попечение Веты. Ее не брали с собой: предстояла гулянка, и ей ни к чему было слышать, о чем болтают мужики за стаканом вина.

Вета проводила их до ворот, отец пообещал, если она будет вести себя хорошо, принести ей чего-нибудь вкусненького. Смешно. Ее еще считают ребенком…

Был холодный ясный день. Девушка поглядела на Куцариду. Улицы пустынны. С соседнего двора доносились звуки граммофона. На участке Танасе мастера возводили из бревен новый сруб. Мусорщик помогал им вместе с женой. Вета вдруг обернулась. В дверях своей комнатушки стоял Прокопий без пиджака, в плотно облегающем свитере. Он глядел на белое сверкающее солнце, скользившее над площадью.

— Как дела? — спросил он певучим голосом.

— Никак. Одна вот дома, мои на гулянке.

— А у меня для тебя приятная новость.

— Патефон?

— Точно!

— Вот здорово!.. Можно зайти? Вы умеете танцевать? Если нет, я научу… Проще простого… Но только это между нами, чтоб мои не узнали, что я заходила к вам, когда их нет. Идите вперед, а я потом, чтоб никто не видел…

В его комнате было тепло, уютно. Пахло старыми бумагами.

— Я ненадолго, — сказала девушка, хоть и знала, что будет не так.

— Хорошо. Только научишь меня танцевать, я не очень-то умею…

— А как же, я это люблю без памяти, господин Прокопий. О, никак не дождусь, когда стану совсем большой. Буду ходить на балы, сошью себе длинное белое платье, и в огромном зале, где зеркала и паркет, я буду скользить вот так… там-там, там-там, там-та, та-та… А где же патефон? Не надули ли вы меня?

Она увидела на столе черный ящик и пластинки. Студент завел пружину, поставил пластинку. Вся комната заполнилась нежными звуками скрипки. Девушка захмелела от радости и лишь через несколько часов осознала, что с ней случилось.

Вначале Прокопий был неуклюжим. С трудом двигался.

— Вот, делайте, как я, — говорила она, — так, раз-два, раз-два, потихоньку, потихоньку, так, видите, как просто? А теперь смелее… Раз-два, раз-два. Так, тихо, не наступите на ногу! Ох, будто палку проглотил, смелее, вот так, хорошо…

Студент смиренно кружился, подчиняясь ее рукам. Он возвышался над нею, чуть склонясь, его губы почти касались ее волос. И посмеивался, когда сбивался, а у нее перехватывало дыхание от близости его сильного тела.

Через каких-нибудь полчаса он научился. Старая пластинка, хрипя, повторяла танго:

Она устала. Слышала, как колотится сердце. Приникла к окну и глянула во двор. Псы растянулись на солнышке, уронив морды на мохнатые лапы. Было часа три пополудни. Она была и рада и испугана, что осталась наедине с Прокопием, что он прижимает ее к себе во время танца… Студент уселся неподалеку, на низенькой кровати. Молчал. Время от времени менял пластинки.

пел мужской голос.

Из окна виднелись огороды олтян. У проволочной калитки сидели два крестьянина, повернувшись лицом к осеннему солнцу. На них были черные мохнатые шапки, а на плечах — соломенные циновки цвета кукурузы. Смежив веки, они молчали. Их короткие тени словно прилипли к земле. В комнатушке Прокопия наступила тишина. До Куцариды доносился колокольный звон с кладбища Святой Пятницы. Ясный воздух во дворе был светел, как вода.

Вета не поняла, как все произошло. Прокопий приблизился к ней, обнял за плечи и стал целовать в щеки и в губы. Он говорил быстро, и его горячее дыхание обжигало ее. Девушка рванулась, ее охватил страх. И готова была убежать, но все ее тело сковала истома, с которой невозможно было справиться, и она только повторяла:

— Что ты делаешь? Что ты делаешь?

Страх смешался с какой-то новой, неведомой радостью, с горечью, смехом, плачем, и она сама погладила Прокопия и поцеловала. Долго еще они оставались вдвоем, замерев в объятиях, старых как мир.

Крестьяне сидели на том же месте, втянув головы в плечи, как нахохленные индюки. Дремали. Со стороны Гривицы все еще доносился колокольный звон. Солнечный свет стал мягче. Приближались сумерки. Вета вдруг испугалась, почувствовав во всем теле какую-то неизвестную глухую боль…

Она подобрала с пола рассыпавшиеся патефонные иголки.

Все можно скрыть на этом свете, но не смятение души. Любовь дурным бурьяном вырастает в закоулках сердца и лезет напоказ. Аристике некуда было деться от жениного языка:

— Ох, муженек, неладно с нашей дочкой…

— Опять за свое? — вскипел он.

— А ты прислушайся, мы, бабы, лучше чуем. Вам-то что? Шапку набекрень и вон из дому, а мы при детях день-деньской. Посидел бы с мое, тогда бы учуял, что у нее в голове, что на душе. Не спит наша Вета с той поры, как здесь этот студент, ох, не стряслось бы чего! Ославит он нас на всю магалу! Что если ты скажешь ему, забирайте, мол, манатки и идите своей дорогой, оставьте нам нашу бедность?..

Трамвайщик призадумался, спросил совета в корчме у кума Фане:

— Что скажешь, сосед, вот есть у меня квартирант. Молодой. Ученый. Студент! А дочке как-никак — шестнадцать, дай бог ей здоровья…

— Здоровье важней всего!

— …и вроде у ней шашни с квартирантом. Я, правда, не видел, но жена говорила. Она у меня девочка послушная, но кто знает…

Кум Фане благоговейно выпил свою мерку, поставил ее на стол и покачал головой:

— А что, значит, ты хочешь от меня услышать?

— Говорю, греха бы не вышло. То есть в каких годах девки начинают, ну, как его…

— Зависит… Здесь, на нашей магале, у некоторых это и с тринадцати лет. Вот, гляди, девки каменщиков. Еще не дозрели, а уж ходят — живот у подбородка…

Не стал больше пить Аристика.

На другой день, едва рассвело, он уже стучал студенту в дверь.

— Доброе утро, господин Прокопий, извините, мне надо с вами поговорить…

У студента душа в пятки ушла.

— Пожалуйста, пожалуйста!

Трамвайщик уселся на стул, вытащил из кармана платок, вытер вспотевший лоб. Ему тоже было не по себе.

— Вот в чем дело. Ко мне приезжает родственник из Фокшан, я оттуда родом. Впрочем, это неважно. Так вот, он хочет поступить к нам в депо. И негде ему жить. Я и подумал — попрошу-ка господина Прокопия, он человек с понятием, образованный, не рассердится на нас… Сами знаете, родня есть родня… А вообще, не на что жаловаться. За квартиру вы платили вовремя, даже вперед, но теперь что поделаешь?

— Ясно, — с легким сердцем ответил Прокопий.

В понедельник студент съехал. Мать с утра послала Вету на Обор, к кумовьям, вроде бы по делу.

Часа в четыре, уложив все свои вещички в кузов грузовика, Прокопий покинул их дом.

Бабы болтали у ворот:

— Уходит. Перебирается поближе к центру. Никак стал уже доктором. Что ж, видно, денежки у него завелись…

Вета узнала об этом только вечером. Вернувшись, увидела пустую комнату и обрывки газет на распахнутом окне. Остановилась на пороге, посмотрела на голые стены, на разбросанные бумаги. На полу Прокопий забыл тетрадь в голубом переплете.

Она вся задрожала и вышла.

Мутное, стертое ноябрьское солнце роняло на Куцариду немощные лучи. Под стеной дома рыжим слоем легли палые листья дикого винограда. Коты томно валялись в них. Псы чесали спины о деревья.

Она тихо вошла в дом. Мать стирала белье, и старый, знакомый запах щелока напомнил, что и ее ждут дела.

Ничего не спросила. Заперлась в своей комнате и от всего сердца выревелась, тоскуя, как перед смертью.

В романах, которые читала Вета, девушек похищали принцы и маркизы. Героини пожелтевших книжонок, печальные и красивые, жили в бедных домах, пока не появлялся отважный мужчина и не менял их жизнь. Он преодолевал множество препятствий и опасностей и в конце концов увозил невесту в прекрасный замок, стоящий на вершине скалы, где и жили оба до глубокой старости. Не одну ночь ей снился принц д’Астра, маркиз Гаделл и многие другие…

Иногда она просыпалась, и ей чудился конский топот по камням Куцариды. Вета вскакивала во взмокшей рубашке, едва сдерживая крик. Глядела в голубое окно, озаренное призрачным ночным светом, и тяжело вздыхала.

По Гривицкой дороге дребезжали повозки молочников. Здесь, на магале, у ямы, мужчины были не те. Она видела их ежедневно. Не маркизы, а чернорабочие или кочегары, жестянщики или сапожники — горемычный народ, который трудился в поте лица ради куска хлеба. Они брали себе в жены красивых девок, арделянок или цыганок. И били их, как водится, на другой же день после свадьбы.

Совсем не те…

Потосковала Вета, посокрушалась о своей короткой любви, похожей на цветок-однодневку, но в конце концов забыла и Прокопия и его книжки. Аристика нашел ей мужа. Отдал за одного из своих деповских. Справили и свадьбу; отгуляли, и муж увез ее к себе, все вышло шито-крыто. Через год она родила мальчика и души в нем не чаяла.

Вспоминал кум Фане:

— Носился ты со всякими страхами, сосед, а гляди… У тебя уже внук.

— Дай бог ему здоровья! А что? Такую примерную дочку, как моя, редко найдешь! Мое слово для нее — закон. Правда, и мужа хорошего нашла…

— А кто он?

— Горемыка, вроде меня, вкалывает в депо…

— Ну?

— И любит же она его, кум Фаникэ!..

— Не говори!..

— Что ты хочешь, молодость! Моя, как ты сказал, набралась разных страхов: «Аристика, гляди, дескать, за нашей дочкой, чтоб не осрамила нас!» А она, бедняжка, была как голубица!.. Они пристроят себе комнату, парень он бережливый, и кажется мне, не сегодня-завтра подкинут мне еще внучонка…

— На счастье!

— На счастье!

— Пусть будет здоров!

— С тебя причитается!

— А как же! Кума Лина, дайте нам по колбочке номер два, как говорит кум Фаникэ…