Хозяин делил добычу на две части. Половину брал себе.

— Это мне за то, что взвалил вас на свой горб, за то, что кормлю и пою вас, — говорил он.

Остаток они делили между собой, косо поглядывая на Хозяина, но не роптали.

Однажды на гулянке, когда музыканты играли для них, Параскив заказал себе вина. Рассердился Бозонча:

— Эй, ты, сопляк! Чего шебуршишься? Здесь я заказываю! Хочешь пить, хочешь жрать? Проси. Но платить — я плачу! Я хозяин!

И съездил его по губам тяжелой лапой, чтоб научить — в шайке только один вправе казнить и миловать, один, а не сотня. Остальные смеялись. А Параскиву откуда знать? Принес корчмарь еще бутыль вина, снова запели музыканты:

Вытер рот Параскив, но не забыл оплеухи. Мать, и та никогда не била его. Подумал про себя: «Погоди, кореш, я тебе покажу, только пусть мне пофартит!»

При следующей дележке он зашептал Георге:

— Что скажешь, Оборвыш?

— А что?

— Ему, значит, табак, а нам окурки? Так будет и на том свете.

А Хозяин, пес проклятый, сразу учуял. Встал с места, грузный, распаренный.

— Ты что, новичок, с жиру бесишься?

Сказал и сел, насупившись. Оака и другие испуганно таращились. Знали хозяйский норов. Чуть что — пырнет ножом. Пробрало и Параскива. Видать, Бозончу в лоб не возьмешь, не выйдет. Надо сперва привлечь на свою сторону всех остальных: Нику Шкуру, Санду и Георге. Ну, со стариком-то будет проще. У Санду же свои счеты с Хозяином, он не пойдет на попятный…

Но время шло, и шайка редела. Сперва ищейки накрыли Нику Шкуру. Он и Санду вышли промышлять на Гривицу. Улица была залита грязным месивом, в котором увязали подводы и кони. На краю тротуаров смерзлись остатки последнего черного снега. Деревья с набухшими почками, казалось, окостенели. Запоздалый мороз держался в городе. Рваное темное небо висело над лавками торговцев. Холодный ветер гремел жестяными вывесками.

Поеживаясь, воры выискивали «клиента». Впереди шел долговязый Нику и, как обычно, заглядывал в витрины и косил по сторонам. И угораздило же его влипнуть с тем «гусем»!

Нику легонько толкнул его прямо в объятия Санду, который запустил руку к нему в карман. Бог весть, в чем он оплошал, только «клиенту» стало щекотно, и он заорал: «Воры!» Не успели они и повернуться, как полицейские наложили лапы на Нику Шкуру.

Санду Счастливчик увязался за ними в толпе, прикидываясь, что не знает Нику. А потерпевший молотил того кулаками по лицу. И остановились они у самой префектуры. Прощай, свобода! Санду постоял у ворот, поглядел вслед напарнику. Знал он, что такое префектура…

Если б Нику повели в какой-нибудь участок, можно было бы что-нибудь предпринять: подкупить полицейских или охранников. Те могли сделать вид, что акт затерялся или еще что, а там кто хватится?

У Санду был по этой части опыт. Сначала тебя фотографируют, потом берут отпечатки пальцев, стригут — и под замок. Теперь, как ни крути, Нику получит срок. И Санду кинулся к Бозонче доложить.

Тот играл в карты с Георге и Параскивом.

Хозяин сразу понял — дело дрянь.

— Что случилось? — вскинулся он.

— Накрыли Нику Шкуру…

Бозонча бросил карты.

— Где?

— На Гривице, у моста Бассараба. Мы работали, и клиент учуял.

Наступило молчание. Хозяин сказал:

— Все ясно, нечего лясы точить! Останется только Дидина. Мы уходим в яму. Собирайте барахло.

В два счета смылись. По дороге Бозонча повторял:

— Лишь бы не раскололся…

И думал о том, что сперва схватят цыганку, будут бить, чтоб сказала, где они скрываются, как уж не раз били. Но она ученая, черт в юбке, она не продаст… Зашли в трактир. Четыре литра сивухи влили в себя. Вот тогда и узнал Параскив: кто проболтается и выдаст своих, тому не миновать ножа — Хозяин из-под земли достанет.

Георге рассказывал молодому вору:

— Хватают тебя тепленького, прямо из постельки, коли ты не учуял ищеек. В самый сон накрывают. Волокут куда надо. Сперва бьют по морде. Молчишь — вызывают легавого. Отводят тебя в подвал, и сидишь там трое суток не евши, не пивши. Снова приводят. Надумал? Нет. Отлично! Раздевают тебя донага и мокрым канатом лупцуют, пока спина не почернеет. Отливают водой и опять спрашивают: «Скажешь?» Ты начинаешь путать. Опять бьют. Дух из тебя вон! Будь ты хоть семижильным, все равно что-нибудь ляпнешь. Это им в самый раз, хватают других, и так — словечко от одного, словечко от другого — полная картина получается. Такое у них ремесло. Когда меня поймали в последний раз, я ни слова не сказал. Мычал — дурак дураком, что с меня взять?..

Услышал это Санду, скривился, сплюнул.

— Опять болтаешь, чертова холера! Ты не слушай его, Параскив, он хвастается! Как лизнет водки, так и пошел брехать. Того гляди, сейчас расскажет, как он потрошил Национальный банк!..

Георге и ухом не повел. Раз у него язык чешется, не остановишь.

— Как попадаешь туда, божишься, что завяжешь навсегда, лишь бы дожить до воли. А раскроются для тебя тюремные ворота, увидишь солнышко, и сразу другое настроение. И опять принимаешься за старое!

Хозяин молчал, насупленный, мрачный. Он чувствовал себя старым, уставшим. Долго ли еще ему будет везти? Ведь годы сказываются; он раздобрел, обмяк, и если теперь попадется, то навряд ли выскочит! В молодости легче бежать из каталажки: ловкость спасает и кровь горячая…

Что за весна! Лопались почки акаций, и яма вся зазеленела, буйно полезли сорняки. Ветки кустарника вымахали стрелами. Ветер застревал в них, как в струнах арфы. Выпадали тихие ночи с белыми мелкими звездами. У пруда вновь запылали костры. Их пламя лизало молодую траву.

Воры сходились сюда к закату, спускались в овраги и ночевали под обрывистыми берегами. Георге пел:

Санду Счастливчик принес мешок с едой, а Параскив — тряпье для подстилки.

— Благодать! — сказал Санду, усаживаясь. Он глубоко вдохнул свежий воздух и достал окурок.

Бозонча бросил шапку оземь. Ему охота было пошутить. Прошла неделя, а его полюбовницу не взяли. Это значило, что Нику Шкура держал язык за зубами… Позвал Георге:

— Эй, Оборвыш!

— Да?

— Бояре мы или нет?

— Бояре.

— Есть у нас все, что душе угодно?

— Есть.

— Мы у босяцкого бога за пазухой?

— За пазухой!

Смеялся Параскив, смеялся Санду. Это была их забава. Весенний ветер во все стороны разметывал пламя костра. Со свалки шел тяжелый запах цветущей акации, приторный до тошноты. Подвинули ноги к огню.

— Прочистить бы Гривицу из конца в конец… — сказал Хозяин.

Он давно имел зуб на купцов.

— Потрясти бы, — добавил старик.

— Лишь бы Нику выпустили да вернулся бы Рябой из Филарета…

Их оставалось мало, поэтому надо было уповать на смелость.

На третью ночь нагрянула облава. Жандармы окружили яму. Искали дезертиров. К обрыву подкатили три грузовика. Солдаты притушили цигарки, затаили дыхание. Капитан разделил их на отряды и велел спускаться в яму. Они не знали местности. Мусор начал обваливаться. Хозяин навострил уши.

— Шухер! — прошипел он.

Солдаты были пока далеко. Жандармы еще не перешли пруд.

Георге плеснул из котелка на угли костра и прибил золу ступней. Санду спрятал треногу и тряпье в молодом бурьяне. И по заросшим травой тропкам они пробрались до самого устья.

Солдаты тем временем спустились на дно ямы. Озирались. Ни зги не видать. Воры зашли в холодную воду, поеживались. Камыш едва пробился, ноги скользили.

— Стойте тут, — сказал Бозонча, когда они выбрались на отмель.

Отдышались. Ни звука, ни ветерка.

До самого утра жандармы шарили по яме. Но до них не добрались. На заре воры услышали тарахтение моторов — машины поехали в сторону Куцариды.

— Пронесло! — облегченно вздохнул Санду.

Всю весну они протолкались на Гранте и на товарной станции. Георге, засунув руки в карманы, обычно шел впереди. За ним, стремительно сплевывая в стороны, следовал веснушчатый неотесанный Санду, весь оборванный, босой; потом полуголый, худой как щепка Параскив в исподней рубахе, время от времени подтягивающий штаны, подпоясанные веревкой, и, наконец, Хозяин, только что вырвавшийся из объятий Дидины, бледный как смерть, осунувшийся, лениво жующий табак. Они проходили по железнодорожным путям, мимо черных, налитых нефтью цистерн, перелезали через их липкие ступени и выходили на рынок, на площадь Реджия.

— Ну, что скажете, олухи, зайдем к пандосам[11]? — спрашивал Бозонча.

— Зайдем, — поддерживал его Георге, — поторгуемся…

Бедные греки! Глядя на них, плакать хотелось: загодя белугой ревели! Деревянные лавчонки, где они торговали бубликами, пряниками, халвой и семечками, были в самом конце рынка. Осенью их лотки были завалены печеной тыквой. По всей округе разносился ее сладковатый запах, привлекая сюда рабочих с табачной фабрики.

Воры с утра набивали себе карманы. Издали поглядывали на халву. Повязав передники, продавцы выставляли ее на столы.

Первым воров замечал грек Яни.

— Держитесь, ребята, идут бандиты! — кричал он остальным.

Громилы тащились вяло, с ленцой да еще позевывали. Санду потягивался, Георге хрустел пальцами. Параскив бодро посвистывал, шагая рядом с Хозяином.

Пандосы выскакивали из лавок, держа за спинами лопатки, которыми совали в печь бублики.

— Драться будем! — говорили торговцы. — На этот раз не выйдет!

Мазурики не смущались. Держа руки в карманах, ели глазами прилавки.

— Доброе утро, купчики, — начинал Бозонча.

Греки глухо бормотали что-то в ответ из-под усов.

— Поздоровайтесь с Хозяином! — сердился Георге.

— Оставь их, Оборвыш, — добродушно говорил Бозонча и снова поворачивался к купцам: — Как делишки?

Торговцы глядели в оба. Начинается! Параскив держался поближе к лавкам. За ним не очень-то следили, не знали его. Остальные, подбоченясь, лезли в ссору. Георге, видно, встал с левой ноги. Наступал на них, толкал в пузо.

— Не уважаете, значит. Не отвечаете на доброе приветствие? Придется вас огорчить!

Лавочники отступали поближе к дверям. Пользуясь моментом, Параскив и Санду запускали лапы в корзины. Семечки мигом исчезали в глубине их карманов.

Бозонча гневно молчал. А Георге просил:

— Ладно, не бей! — и оттаскивал его за рукав. Потом грозил грекам: — Так, говорите, не научились привечать Хозяина? Когда-нибудь он прирежет вас всех собственной ручкой…

И хватал связку бубликов на прощание. Уходили спокойно, провожаемые лишь руганью лавочников. Санду оборачивался напоследок:

— Но-но!

Осмелевшие торговцы размахивали широкими деревянными лопатами.

— Воры! Бандиты!.. — кричал Яни.

Со временем одолел их страх, стали сами выходить навстречу ворам с подарками — кто с куском тыквы, кто с халвой, лишь бы те оставили их в покое. И к полудню воры набивали себе животы.

Так, ни шатко, ни валко, то в мелких кражах, то в драках, то в карточной игре, коротали они денечки, но все держались в тени, опасаясь ищеек.

На пасху Хозяин потянул их на ярмарку в Мандравелу. Прихватил и Дидину-зазнобу, чтоб погуляла, повидала свет. Не спеша минули Куцариду. В садах цвели яблони и сливы. Густой пряный запах стоял над зеленым полем. К Тарапанам городские власти прокладывали новые дороги, и рабочие с трудом подымали тяжелые кувалды, дробя камень. На кучах песка спали пришедшие с ними женщины. Солнце припекало.

— Вот бы искупаться сейчас! — сказал Параскив.

— Ничего, скоро прибудем, — ответил Георге.

Проходя мимо побеленных заборов, полюбовница Бозончи нарвала охапку сирени. Мелкие, голубые, как небо того утра, цветы подрагивали на ветру. Санду сосал сорванную яблоневую веточку, и ее сок холодил рот. Он шел, зажмурившись, словно во сне.

— Здорово! — вздохнул и Хозяин.

На пустыре в густой траве суетились голубые мушки с с прозрачными крылышками. Кузнечики бросались в небо и, дурея, падали наземь. Над окраинами взвивались под облака, потрескивая рамками, оранжевые змеи с длинными хвостами.

Дошли часам к четырем. Ярмарка расположилась в уголке Мандравелы, оттуда доносились звуки тромбонов и скрипок.

Суета и толчея. Вихрь цветастых и расшитых юбок. Арделянки в сапожках приворожили Георге. Девки как на подбор, мимо не пройдешь. Георге сзади хватал их за косы, красотки испуганно вскрикивали, посылая его к такой-то матери. Параскив глядел на качели, вернее, под юбки девок, взлетающих ввысь.

Бозонча сперва повел их в корчму, где заказал жареных цыплят и вина. Усладили утробу — время порезвиться. Отправились на карусель. Играл духовой оркестр, и шесть босяков толкали деревянные спицы огромного колеса. Дидина верещала от удовольствия, когда ее заносило вместе с Хозяином над головами стоящих внизу. Под ними пестрая толпа жалась к столам, где разыгрывалась лотерея. Цыганка чувствовала, как кружится земля вместе с ней, как набегает ветер, заголяя ее ноги. В колесе летящих, дергающихся сидений она видела ядовито-зеленые глаза Параскива, которые не отрывались от нее. Парень так перегнулся через короткую цепь сиденья, что казалось, вот-вот вывалится. Колесо крутилось все быстрее и быстрее. В ушах гудело, как в пруду, когда нырнешь глубоко. Она слышала прерывистое дыхание Бозончи, вцепившегося руками в борта сиденья. Параскив, бешено крутясь, пронесся мимо Хозяина. Железное крепление напряглось и заскрипело.

— Страшно? — крикнул он.

— Нет! — ответила цыганка, улыбаясь во весь рот.

Небо уже горело закатом, надвигались тяжелые тучи. Какие-то черные птицы парили в вышине. Дидина больше ничего не слышала, только судорожно сжимала подлокотник, и ей казалось, что она летит вниз головой…

Когда они слезли с карусели, она была бледна и вся дрожала. Не сказала ни слова. Шла, пошатываясь, опершись на руку Бозончи. А перед глазами все еще маячил острый, зеленый взгляд Параскива.

Санду смеялся над Георге. Тот не хотел кататься.

— Боишься, Оборвыш, а? Ты умрешь в своей постели! — И он плюнул ему под ноги.

Георге отбрыкивался, твердя, что у него кружится голова, когда он садится на эту чертовщину. Кроме того, пока они забавлялись, он успел добыть кое-что на карманные расходы.

Рядом, под навесом, бухали ружья, гремели жестянки. На прилавке за барьером стояло несколько пирамид из консервных банок. Чтоб получить кружку пива, нужно было сбить их с трех попаданий, и Санду попытал счастья. Он положил на стол монетку в два лея, взял три тряпичных мяча, которые сперва взвесил на руке. Но кидал неловко и трижды промазал. Премия досталась Параскиву, который сбил банки с первого же удара. У него был верный глаз — он опустошил прилавок. А Бозонче нравился силомер. Он пробился сквозь толпу и подошел вплотную к аппарату. За одну монетку можно выиграть двадцать. Хозяин потребовал молоток и, смеясь, сказал служителю:

— Сломаю я твою штуковину!

Засучил рукава и гордо посмотрел на Дидину. Апрельский ветер раздувал его густые волосы, и на угрюмом лице появилась довольная улыбка. Молоток был тяжелый, о длинной ручкой. Бозонча измерил глазами высоту, на которую должна подскочить планка, чтобы хлопнуть по пистону, резко взмахнул молотком и ударил по железной наковальне силомера.

Раздался громкий треск, и вверху вспыхнул маленький огонек. Владелец силомера протянул ему выигрыш и взял молоток из рук. Затем установил новый пистон.

— Готово, кто хочет попробовать? Испытать силу!

— Я, — сказал Бозонча.

— Ты уже бил.

— А что, больше нельзя?

— Тебе я не дам.

Вор вскинулся:

— Как так не дашь? Это что за штучки?

— Все. Ты получил свое и ступай с богом…

Бозонча не поверил своим ушам. Видно, здесь его не знали.

— Интересно… — проворчал он.

А тот не уступал, оттирая Хозяина. Вокруг собрались зеваки. Дидина попросила:

— Не связывайся.

Едва успокоила его. Он протянул молоток Параскиву:

— Попробуй!

Параскив взял в руки молоток. Он был тяжелый. С трудом поднял его над головой. Ударил изо всей силы, но пистон вверху не выстрелил. Цыганка засмеялась тоненьким звонким смехом. Кровь бросилась ему в лицо. Он видел, как сверкнули ее ровные белые зубы, как она сощурилась, потешаясь над его неудачей. Не будь Бозончи, он истоптал бы ее ногами, научил бы уму-разуму. И мысленно Параскив поклялся вздуть ее где-нибудь на узкой дорожке.

Бозонча надел пиджак и съязвил:

— Видать, так ты и с бабами!

Перед уходом Санду Счастливчик обчистил одного шулера, который, тасуя три карты, зазывал зевак:

Но Санду знал фокус, он сделал ставку и дважды забрал у шулера денежки, пока тот смекнул, что наскочил на знатока. Вор сказал ему:

— Поучись еще, щенок!

Кругом смеялись, Санду отошел довольный. Хватит, появились полицейские. У Дудештской заставы воры разбрелись в разные стороны. Хозяин ушел с зазнобой в ее гнездо в Трей Койнач, а Санду повел старика и Параскива в свое убежище.

Хорошо гулять весенним вечером! Весь Бухарест пропах мититеями, а на Тарапанах слышна была музыка. Вдоль улиц весело поблескивали фонари.

Только Параскив был не в себе. В мыслях у него застряла Дидина. А в это время она любилась с Бозончей.

— Что с тобой, голубок? — спросил старик.

— Ничего. Просто скучно.

— Брось, знаю я, откуда пошла эта скука…

Санду усмехнулся в усы. Сказал как бы между прочим:

— Видать, надоела тебе хорошая жизнь…

Подходило к концу жаркое, знойное лето. Изредка выпадали дожди. Воры сидели в Бэнясе на берегу, поджидая товарняки, которые обшаривали по ночам.

Однажды в субботу полицейские схватили и Георге и Параскива. Те вышли на Гривицу, чтоб вынюхать что-нибудь. Уже пожелтели акации на Торговой улице. Парило, как бывает в конце июля.

— Скоро осень, — вздохнул старик, — а мы все голоштанные ходим…

— Одряхлел ты, Оборвыш! — равнодушно сказал Параскив.

Что знал молодой вор о его жизни? Тридцать лет воровать — и остаться ни с чем, словно прокляты были те деньги, что прошли через его руки. Пора бы своим углом обзавестись, думал старик. Палаты он мог бы иметь, если б копил, а не транжирил на баб.

Они миновали вокзал и нырнули в толпу. На Гривице полно было купцов и крестьян. Торговцы выносили товар, раскладывали его на стульях и вопили:

— Кому крепдешин, мадаполам, саржу?

— Обуй разок! Примерь!

— Глянь-ка, братец, что за костюм! Экстра-люкс!

Продавцы тянули мужиков за руки, втаскивали в лавки и выманивали у них денежки.

Старый наводчик принюхивался. Вот толпой идут железнодорожники. Сегодня день получки, и тут можно поживиться. У него чесались руки от желания пощупать шуршащие сотенные в кармане.

— Быстрей, Параскив, — торопил он. — Тебя только за смертью посылать…

Когда они подошли к мастерским, он заметил легавых.

— Стоп! Ищейки!

Они бочком, бочком — хотели смыться, но вдруг перед их носом выросли Рика и Сула с арапниками в руках. Молодой их не знал. Всего раз столкнулся он с возчиками, да и то ночью, когда крали кобыл. Зато верзилы хорошо знали Георге. Он побледнел. Дернул Параскива за рукав в сторону. Но было поздно.

— Это шайка Бозончи! — закричал Сула и набросился на старика.

— Попались наконец, голубчики! — произнес Рика, хватая молодого.

Рванулся Параскив, хотел бежать, да не тут-то было. А Сула держал старика. Они сдали их с рук на руки постовым. И всю дорогу до крови полосовали арапниками.

— Вот вам за лошадей!

— Каких лошадей? Что за лошади? — кричал старик.

— Брось, знаете какие!

И снова били их тяжелыми, как кувалды, кулаками.

«Эта взбучка вроде той, что рассказывал Георге, — думал Параскив. — Попались, значит. Теперь спустят с нас шкуру».

Он скрежетал зубами, глядя на Рику:

— Ну погоди, дай только вырваться…

Собралась толпа. По дороге к полицейскому участку прошли и через рынок. Торговцы выбегали поглазеть, как на медведя, что водят по ярмарке. Смеялся Яни, стоя в дверях своей лавчонки:

— Хи-хи-хи! Полюбуйтесь на наших бандитов!

Лавочники хватались за животы. Ворам впору было провалиться сквозь землю. Параскив клялся отомстить торгашам.

— Избавились мы от них, — радовались купчики, колыхая опоясанными животами.

Только перекупщицы пожалели Георге:

— Забрали и его, бедняжку, а какой был хороший человек!

Затем они набросились на торгашей:

— Прикусите язык, ведь он вернется — покажет вам!

Яни поглаживал подбородок и кричал торговцам:

— Выставляйте плацинды, красть больше некому!

Но женщины забросали гнилыми помидорами их прилавки.

— Да вы почище их! За ломтик тыквы по два лея дерете! Чтоб вам пусто было!

— И что это с вами? — удивился Яни и стал убирать пирожки. — Прячьте товар, братцы, а то от этих дурех одни убытки.

Воров доставили в участок в сопровождении потерпевших. Там возчики написали заявление. Они требовали возмещения ущерба и наказания виновных.

Полицейские бросили конокрадов в подвал, на цементный пол.

Плакала их свобода! Георге нашарил в кармане окурок и зажег спичку, чиркнув ею по своим засаленным штанам. Глубоко затянулся.

— Ну как, Оборвыш? — спросил Параскив.

— Дело дрянь, костей не соберем!

И он вытер окровавленный глаз.

— Больно?

— Нет, я привычный… — И зло сплюнул. — Ничего, мы выйдем отсюда.

Напарник молчал. Он не испытывал страха. Только сердце сжимал тяжелый гнев. Ему было стыдно, что его вели битым мимо лавочников. Этого он им так легко не простит.

Старик жевал губами, поглаживая бороду рукой.

— Параскив!

— Ну?

— Помни, ты ничего не знаешь! Мы ездили в Тулчу за рыбой. Этим мы, дескать, занимаемся, торгуем… Пусть режут, убивают, только этого и держись! Если не сознаемся, ничего нам не сделают.

Он помолчал немного. Почесал за ухом.

— Порастрясут нам косточки, может, вырвется словцо-другое. Пусть даже о лошадях шепнешь кое-что, коли станет невмоготу, но про Бозончу ни гу-гу, иначе зря выйдешь отсюда… Убьет тебя… Будут спрашивать: «А где ваш главарь?» — «Не знаю такого, не видел!» — отвечай.

— Ладно, — пробормотал Параскив.

В подвале было сыро, холодно. И темно. Через час зашел дежурный и позвал их наверх к шефу, комиссару полиции.

Георге быстро перекрестился:

— Держись, Параскив!

Они попали в низенькую комнату, где на грязном полу стояли два некрашеных стола, заваленных бумагами, и несколько длинных узких скамеек.

Свет едва проникал сквозь давно не мытые, запыленные стекла окон. Пахло дешевым табаком. За столом на скрипучем стуле сидел комиссар, пузатый боров. Чудом держалась на нем сбитая на затылок фуражка. Из-под стола вылезали тугие сапоги с металлическими подковками и вздутыми голенищами. Воры замерли у дверей. Георге торопливо снял шапку, спрятав ее за спиной.

— Эти? — грубо спросил шеф.

— Да.

— Мы! Здравия желаем! — заторопился старик.

— Молчать! — прикрикнул дежурный.

Шеф пробурчал что-то, разглядывая их. Остановился на молодом:

— Как звать?

— Параскив.

— А это кто? — указал он на старика.

— Георге, здравия желаю! — быстро ответил Оборвыш.

— Тебя не спрашивают! — рассердился шеф.

И отвернулся, глядя сквозь грязное окно на жалкие акации во дворе. Их хилые тени тянулись по развешенной на стене карте. Над фуражкой шефа жужжали мухи. Дежурный переступил с ноги на ногу. Он тяжело дышал. В комнате было невероятно душно. С улицы доносились выкрики олтян: «Помидоры! Помидорчики для супа!»

Шеф продолжал молчать, почесывая голову деревянной ручкой. Стальное перышко тонко позванивало. Воры хорошо разглядели шефа. Был он ни стар, ни молод. Казался невыспавшимся. Под глазами сизые набрякшие мешки. Под их тонкой кожей билась кровь в синих прожилках.

Наконец он произнес вполголоса:

— А ну, говори кто-нибудь, куда дели лошадей?

Параскив прикусил язык. Искоса взглянул на Георге. Тот весь пожелтел.

— Какие лошади, господин комиссар, здравия желаю?

Шеф словно и не слышал. Дежурный поправил фуражку на голове. Свет в окнах стал ярче. Мухи бились о стекла.

— Говори ты, второй! Где лошади?

— Ничего не знаю, господин комиссар, — снова встрял Оборвыш и, приняв стойку «смирно», стукнул босыми пятками.

— Молчать! — рявкнул шеф, вставая и опрокидывая стул. Он уперся руками в стол.

— Где лошади? — заорал он так, что задрожали стекла. — Лошади, слышишь? Лошади возчиков! Те, что вы украли!

Дежурный подтянул пояс и вмешался в разговор, зная повадки начальства:

— Говорите, пока господин шеф не рассердился!

— Знать не знаю! Как перед богом! — клялся старик.

— Точно! — подтвердил Параскив.

Шеф вышел из-за стола и приблизился к ним, тяжело стуча сапогами. Георге дрожь пробрала.

— Лошади! — заорал шеф.

Они отступили от него на два шага.

Шеф стоял на месте.

Молчание.

— Лошадки, ну, лошадки! — как бы уговаривал комиссар.

Его желтые кошачьи глаза так и лезли в самую душу. Параскив не выдержал и глянул в окно. И в этот миг получил увесистый удар по губам. Комиссар носил медные кольца. От них зазвенели зубы.

— Не бей, шеф, — прохрипел Параскив.

Дежурный, зажмурившись, схватил резиновую дубинку. Комиссар набросился на старика. Отхлестал его тыльной стороной ладони.

— Где лошадки? — спрашивал он, усмехаясь. — Ну, говорите! Где лошади, да быстрее, иначе горе вашей матушке! Где лошадки?

— Какие лошади? — огрызнулся Параскив.

Он ощутил во рту соленый вкус крови и стиснул кулаки.

Шеф посмотрел на него, улыбнулся и снова сказал:

— У тебя длинный клюв, укорочу!

Но, словно раздумав бить, прошелся перед ними, крепко сжав челюсти. Он ждал. Они молчали.

— Не хотите, значит, сказать! — Он повернулся на каблуках и отошел, держа руки за спиной. — Не хотите? Прекрасно…

Он оперся о колченогий стол. Поглядел на их пылающие от ударов лица. Дежурный снова вмешался:

— Говори ты, старик. Увели вы коней — так увели, только сознайтесь! Легче отделаетесь. Господин шеф простит вас. Не так ли, господин шеф? Если дадите расписку, что вернете лошадей, то и к следователю не попадете… Ну, давайте выкладывайте! Не то хуже будет! Знаете, куда вас пошлют?

Воры молчали.

По улице проехали дроги, донеслись похоронная музыка и причитания. Комиссар перекрестился, сняв фуражку. Георге тоже положил истовый крест.

— Господи, помилуй раба твоего! — смиренно сказал он.

Комиссар придавил фуражкой свою шевелюру. Было часа четыре пополудни. Дроги удалились. Снова все стихло. В сумраке комнату пересекали пыльные световые полосы, словно белые прутья решетки. Во дворе шелестели акации и терлись о стену сухими ветвями. Конокрады глядели под ноги.

Шеф вытащил из ящика стола ломоть хлеба и помидор, который разрезал перочинным ножиком. Смачно откусил и сказал с набитым ртом:

— Так вы ничего не слышали о краденых лошадях? Вы ни при чем, и я зря бью вас! Бедняги!

— Провались я на этом месте, если что-нибудь знаю! — сказал Оборвыш, переводя дух. — Мы ездили в Тулчу за рыбой, я и мой дружок, этим мы и занимаемся — торговлей… Пусть подтвердит Лаке, обходчик, он видел нас на вокзале с корзинами рыбы.

— Какая рыба? — икнул шеф.

— Рыба, купленная. По полтора лея за кило. Там был и карп, по три лея кило. Первый сорт! Могу принести и вам два кила.

Дежурный за их спиной глотал слюнки, глядя, с каким аппетитом ест комиссар. А тот достал из ящика еще пол-огурца, посолил его, вздохнул и наконец сказал:

— Так ты говоришь, в Тулче?

— Да, господин шеф. Верно, Параскив?

— Верно.

У комиссара в руках остался кусочек хлеба, и он вытер ножик о белую мякоть. Затем сунул его в карман. Взял спичку, расщепил ее, заострил и стал ковырять в зубах. Посмотрел еще раз в окно, поцокал языком и лениво спросил:

— Когда вы уехали?

Он уже не глядел на них. Подошел к окну. Вопрос был заковыристый. Заговорил снова Георге.

— Да уж больше месяца будет. Мы забрались на товарняк и мотались по всей Добрудже. Дорогая рыба, но своих денег стоит. Мы вернулись позавчера.

— Гм! — промычал шеф.

И подошел к ним. Он улыбался. Улыбнулись и воры, жалко, через силу. Сердце в пятки ушло. Комиссар вдруг нахмурился:

— Ты кому заливаешь?.. В бога мать твою бродяжью! А когда воровали здесь, то тоже в Тулче были? Лошадей! Где лошади? В землю вгоню!

И замолотил по ним кулаками. Стукнул Оборвыша сапогом в пах. Старик со стоном упал на колени:

— Ой, ой-ой-ой!..

— Вставай, не то убью!

— Ох, конец мне, господин шеф, конец, — катался Оборвыш по полу.

— Подними его! — приказал дежурному шеф. Параскив схватился за скулу. Выплюнул выбитый зуб. Его обуяла слепая, бессильная ярость.

Комиссар снова отошел к окну. Георге продолжал стонать, дежурный держал его под мышки.

— Уведи их! — приказал шеф. — Пусть пораскинут мозгами.

Вышли. Ох, как во дворе захотелось махнуть через забор и удрать!

Подвал наглухо запирался железной дверью. Скрипнул ключ. Старик упал на землю, продолжая стонать.

— Эх ты, тряпка! — толкнул его Параскив. — Раскис!

Георге ничего не ответил. Прислонился к холодной стене. Молодой ощупывал на щеках метки от колец комиссара. У него звенело в ушах. Хорошо бы забыться, заснуть. Но жестокая боль еще долго мучила его.

Наконец они задремали.

В полночь резко щелкнул замок. Оба вскочили, растерянно озираясь.

— Держись, Параскив! — шепнул старик. — Если нас не одолеют, ничего у них не выйдет…

Молодой вдруг почувствовал гордость, она переполнила грудь и утишила боль. Теперь он мог сказать себе, что закалился и ему ничего не страшно.

В открытую дверь они увидели ночное летнее небо. Дежурный сменился. Теперь был другой, плотный и шустрый. Вызвали их во двор. Опять поднялись по цементным ступеням.

Прошлепали босыми ногами по неметеному полу. В той же комнате комиссар дремал на стуле. Перед ним горела лампа с закопченным стеклом. Ее свет терялся, не доходя до углов комнаты. На сундуке сидел какой-то человек, худой, небритый, с черными запавшими глазами. Его большие руки свисали с колен. У ног стоял прикрытый таз.

Георге понял. Принесли угли, чтоб жечь им ступни. Тощий поднялся с места и спросил дежурного:

— Эти, что ли?

— Они.

Его тень вытянулась и упала на темные переплеты окон. Шеф поднял веки, зевнул, потянулся до хруста в суставах и тихо засмеялся:

— Ну-с, как теперь, заговорите?

Стражи закона встали перед ними. Дежурный и тот, тощий, заслонили собой лампу. Комиссар стоял, сунув руки в карманы.

Он начал:

— Итак, где лошади?

Воры переглянулись. Стиснули зубы. Теперь держись…

— Ничего не знаем, хоть режьте. Ничего не знаем! — решительно произнес Параскив.

Шеф погладил его подбородок тяжелой рукой.

— Ничего, скажешь все! Вспомнишь даже, какое молочко ты сосал у мамочки, не беспокойся!..

Божился и Георге. Напрасно. Их стали бить. По животу, по спине, по голове. Молодой вор согнулся и икал, не говоря ни слова. Оборвыш завыл. Ему заткнули рот. Спина его гудела, как барабан.

— Лошади! — крикнул комиссар.

— Лошади! — вторил дежурный.

Потом комиссар сбросил куртку. Параскив берег лицо. Если бы ему не скрутили руки, он набросился бы на шефа, стукнул бы куда попало, а потом будь что будет.

Их повалили на пол и мерно топтали ногами. Георге уже не кричал. Раздавались лишь звуки ударов. Комиссар метил сапогами в головы, словно в мячи. Толкли их, прямо как в ступке. Воры старались уберечь руки. Чувствовали, как острые носки впивались под ребра. Невероятная боль разрывала все тело. Словно кто бритвой резал.

Когда палачи устали и, взопревшие, уселись на сундук, Параскив с облегчением вздохнул. Тело горело огнем. Они замерли. Будто отдали богу душу. Дежурный снял китель и туже затянул пояс. Он пыхтел, и от его рубашки шел пар. Наступила тишина.

— Ничего! — проговорил шеф.

Его помощники понимающе вздохнули.

— А теперь к дверям, по одному! — приказал шеф.

Подняли Георге, который лежал ближе. У него выпучились глаза, он весь обмяк, как тряпка. Его подтянули вверх, и дежурный вставил кончики его пальцев в дверную щель. Комиссар чуть приоткрыл дверь. Вор содрогнулся. Словно под ногти вогнали раскаленные угли.

— Где лошади? — кричал комиссар.

Он сильней потянул дверь. Заскрипели петли. Вор завыл:

— Ой, мамочка! Ой, господин шеф…

— Лошади! — кричал тот.

Дверной косяк содрал кожу. Из-под ногтей брызнула кровь. Георге успел только подумать: хорошо, что дал им левую руку, — если ее покалечат, все равно сможет красть правой, которую берег. Потом он ничего уже не помнил. Острая боль ударила в сердце, и он обмяк. Его опустили на пол.

Подошла очередь Параскива. Он пристально посмотрел на каждого в отдельности, чтоб запомнить их лица. Распрямился. Свет лампы слабел. У шефа пылало лицо. Тощий посмеивался:

— Заговоришь!

Они засунули его руку в ту же щель. Он не проронил ни слова. Кровь хлестала из раздавленных пальцев. Боль отозвалась в позвоночнике. Изнутри жег огонь. Тело точно проткнули раскаленным прутом. Глаза широко раскрылись, но не видели ничего, кроме серого пятна. Исчез свет лампы. Последний желтый зайчик муторно прыгал под веками. Конец…

Палачи окатили обоих водой. Они очнулись от холода, стекавшего по щекам. Разбитые пальцы не болели. Будто их отсекли. Георге тихо охнул и приподнял веки. Лампа продолжала гореть на столе, мутно мигая.

Истязатели сидели у окна, переговариваясь. Параскив слизнул с губ солоновато-сладкие капли, прижался избитым лицом к босым ногам товарища и потерся о них подбородком.

— Ожили! — сказал комиссар.

Георге тихо обрадовался ласке товарища. Теперь могут бить еще.

— Приступайте, — приказал шеф.

Дежурный подошел к ним. Он скрипел зубами от ярости. Чуть ли не молил их:

— Да говорите же, черти, где лошади!

Воры молчали.

С Параскива сорвали штаны. Стянули и рубаху. Оставили нагишом. Пыхтя, поволокли на сундук.

— Намочи канат! — сказал кто-то.

Параскив крепко сжал челюсти. Слышал, как булькала вода в ведре. Снова стало тихо.

— Скажешь?

— Ничего не знаю.

— Отлично.

Вор спокойно смотрел на них. Они повернули его лицом вниз. Дежурный приготовил веревку. И ударил его со злостью. Толстая, крепко сплетенная, она глубоко впилась в тело. Кровь брызнула, спина запылала. Он застонал и подумал: «Хорошо бы не знать, что будет дальше». Но было больно и от второго, и от третьего удара. Веревка попадала каждый раз в другое место, сперва по спине, потом по бокам. Кости словно сместились. Он опять вскрикнул. Дежурный вошел в раж. Он взмахивал рукой и яростно бил. Боль усиливалась, росла, обострялась до предела, и вдруг он перестал ее чувствовать. На него напала какая-то смертельная лень. Словно его окунули в горячую воду. Голова склонилась набок, безжизненно свесилась.

Георге дрожал от страха, лежа на полу. Они взяли и его, и мокрая веревка высекла на нем свои страшные борозды. Палачи сменялись по очереди. Били яростно, наотмашь, матерились и поливали их водой. Дежурный приносил ведро за ведром.

Потом, со спинами, напоминающими отбивные, они лежали ничком, пока палачи устроили перекур. Комиссар разъярился. Заорал на своих:

— Должен же заговорить хоть один!

Бросили сигареты, не докурив. Подняли лежащих, как два мешка, и уложили на сундук спиной к стене.

— Угли! — приказал шеф.

Тощий снял покрышку с таза, дежурный чиркнул спичкой. Раздули жар. Георге плакал, опустив голову на грудь.

— Не губи нас, господин комиссар, не губи! Ничего ведь не знаем…

Угли тускло разгорались. Принесли со двора карбидную лампу, из которой вырывалось узкое желтое пламя. Густой дым заполнил комнату.

Шеф наклонился над ними.

— Где лошади? Вот ты, молодчик! — И ударил Параскива кольцом по зубам.

Красная полоска повисла в уголке рта. Ударил и по уху. Вор оглох, заметался, взвыл что было сил:

— Не смей бить! Не смей! Убью вас всех, слышите! Вот этой вот рукой…

Дежурный стукнул его по затылку. Параскив рухнул на сундук.

— Давай угли! — потребовал шеф.

Он схватил таз и сунул его под ноги вору. Двое держали Параскива за колени, а третий прижимал подошвы к раскаленным углям. Параскив отчаянно дернулся. Кожа зашипела.

— Лошади! — кричал палач.

Параскив выл, как бык под ножом. Глаза его налились кровью, он рванулся всем телом. Палачи покачнулись и не удержали его. Параскив в слепой ярости бил направо и налево. Комиссар ударил его сапогом по ногам и повалил наземь.

— Ничего, скажешь! — скрипел зубами тощий верзила.

— Нет! Нет! — выл Параскив.

— Посмотрим…

Они вывернули ему руки за спину и связали веревкой. Комиссар взял клещами угли, засунул ему под мышки. Кожа пузырилась, шипела, вор захлебнулся криком, перешедшим в хрип.

— Скажешь?

Параскив стонал. Сердце больно билось о ребра.

— Лошади! Лошади! — кричали те трое.

Его снова окатили водой и сунули ноги в таз с раскаленными углями. Черный от боли Параскив задрожал, будто морозным ветром подхватило, и рухнул всем телом. Палачам показалось, что он отдал богу душу.

Потом взялись за Георге. Старик трепетал как осиновый лист.

— Скорей говори, не то и тебя поджарим, — ухмылялся шеф.

Старик схватил его руку и поцеловал.

— Господин шеф, пожалей мою старость! Я ничего не знаю! Клянусь детьми и внуками!

— Лошади, где лошади?

— Простите, господин шеф, простите меня! — умолял старик.

— Лошади! Лошади! — долдонил комиссар.

— Не знаю! Лопни мои глаза, если знаю! Мама, мамочка, зачем ты меня родила?

— Дай карбидную лампу! — приказал шеф.

— Господин комиссар, пощадите!..

Мучитель схватил железную штуковину, из глотки которой вырывалось белое пламя. Приблизил к лицу вора.

— Лошади!

Огонь обжигал подбородок. Старик молча плакал.

— Лошади!

Комиссар умело обжигал ему губы, щеки, потом перевел огонь на руки, грудь. Точно заживо сдирал с него кожу.

Параскив приоткрыл один глаз и увидел Оборвыша в руках у дежурного. Он орал так, что сотрясались стены. В комнате пахло горелым. Они калечили его. Георге стало невмоготу. Он было открыл рот, чтобы признаться, но встретился с острым, как штык, взглядом напарника. И, впившись зубами в руку дежурного, потерял сознание.

Светало. Сквозь грязное окно виднелось смятое небо. Их потащили в подвал.

Продержали там еще с неделю впроголодь, пока затянутся раны. И опять привели к комиссару. Он, раскорячившись, сидел на стуле и ел виноград — отрывал по ягодке и причмокивал толстыми губами.

— Ну, как дела, ребята? — спросил он, едва они показались в дверях.

Их шатало. Георге подобострастно сдвинул искалеченные ступни и ответил за обоих:

— Живы, как же иначе, здравия желаю!

Шеф ел черные сладкие ягоды.

— Подпишите вот эти показания, и со мной у вас все дела…

— Какие показания? — удивился Параскив.

Шеф тихо посмеивался.

— Что вам ничего не известно об украденных лошадях и что я вел дознание по-человечески. Не доказано, значит.

Он положил перед ними две бумажки.

Оборвыш обрадовался:

— Все, нас отпускают, подписывай…

И они подписали.

— Мы свободны, господин шеф? — спросил старик.

Комиссар перечитал бумаги и что-то пробормотал.

— Сначала подметете здесь и вымоете окна в знак благодарности за приют…

— Здравия желаем! — воскликнули оба вора и с легким сердцем принялись за работу.

Старик напевал и так тер стекла, что они солнцем горели.

— Как вырвусь отсюда, — говорил он, — прямиком на Галаджие, куплю шерстяной костюм и угомонюсь. Хватит с меня…

— Забожись! — подзуживал молодой.

— Клянусь! Сыт по гроб жизни.

Но прошло трое суток, а их все держали в подвале. На четвертый день вечером дверь открылась, и дежурный вызвал их.

— Все, — шепнул Георге, — выскочили!

Но у ворот участка их ждал тюремный фургон префектуры полиции. Это была низенькая черная машина. Старик побледнел.

— Погорели, Параскив! Все сначала.

Два агента полиции подтолкнули их к фургону.

— Отвезут нас в Мититику… — вздохнул молодой вор.

Они втиснулись в машину вместе с полицейскими, которые тут же связали им руки.

Ехали недолго. Машина резко затормозила. Они стукнулись головами о крышу фургона. Вылезли и почувствовали, как затекли ноги. Параскив взглянул на серое здание.

— Отсюда живым не выйдешь! — сказал он.

— Брось, не так страшен черт, как его малюют. Держись, малыш! Лишь бы не выдать Хозяина, он уже кокнул за это троих. Остальное — чепуха, погуляем еще по свету! Все арестанты проходят через Мититику, а потом их развозят кого куда.

— Молчать! — прикрикнул один из конвоиров и повел их за собой.

Их дубасили днем и ночью, и они признались. Свалили вину на Нику Шкуру, который и так сидел — ему уже все равно. Главное — не подвести тех, кто на свободе. Каталажка была переполнена. Гроза Бухареста: жулики, карманники, взломщики, конокрады, убийцы, насильники, грабители с большой дороги — все эти «сливки общества» находились здесь. Сидели прямо на цементном полу. Ждали отправки на каторгу. Договорившись с надзирателями, играли в карты и кости, чтоб убить время.

Увидев Георге, они обрадовались. Почти все знали его. Многих он обучил воровскому ремеслу. Теперь ученики стали главарями банд, с мокрыми делами на счету, со сроками, побегами, поимками, добавками — лет сто сиди да соль добывай. Старик почувствовал себя среди своих. Представил молодого сообщника, расхвалил его:

— Этот, гаврики, даст вам сто очков вперед! Четыре комиссара ухайдокались, пока накрыли нас. Я не люблю кровь пускать, а для него это — плевое дело! Поглядел я на него и тоже помахал перышком. Двоих уложили. Если бы не он, полицейские изрешетили бы нас.

— Заливаешь, Георге, — засмеялся кто-то в глубине подвала.

Сбились в кучу. Вор на воре. Кто стар, кто молод, некоторые так разодеты, что и не заподозришь ни в чем — господа, да и только, другие в дранье — мелкие воришки, попавшие в кутузку за курчонка.

Оборвыш называл многих по имени, препирался накоротке — свои, чего там! Вместе не раз сиживали. Молодой присматривался. Подслеповато светила продолговатая лампочка с закопченного потолка подвала.

Новичку доводилось и раньше слышать об Арсене, зарезавшем родную мать, и о Манте, орудовавшем на Оборе, о Муле-медвежатнике, о Гатиту, шулере из Раховы, об Ила-Плике, Византе и других.

А старик все говорил и говорил:

— Знаете, кто заткнет за пояс самого Хозяина, кто научит и вас, что такое дело и приварок? Вот этот, мой ученик, клячи вы эдакие!

И с гордостью тыкал пальцем в Параскива.

За то время, что они пробыли в подвале префектуры, молодой еще кое-чему научился. Знатоки поведали ему об инструментах для взлома, об отмычках для любых дверей и о всяких штуковинах, с которыми не расставались даже в каталажке — бог весть как сумели их спрятать и протащить с собой. Для чего? А чтоб были под рукой, чтоб не терять сноровку. Некий Тика Добряк дал ему подержать «лапу» и научил, как ею орудовать. Многое ему предстояло узнать, ведь воровство — дело нешуточное. И он говорил себе: «Кто не прошел через тюрьму, тот еще молокосос!»

Здесь была школа, тренировались, порой обкрадывали друг друга и, выходя отсюда, становились куда «образованнее», чем прежде. Ни дать ни взять профессора. Тем, кто его учил, парень пришелся по душе: он был старательным, и они подружились — водой не разольешь.

Время от времени кого-нибудь брали на допрос и возвращали оттуда всмятку. О таких заботились, отхаживали, заказывали с «воли» папиросы и еду повкусней — деньги у них водились. Надзиратели брали крупные взятки и на многое смотрели сквозь пальцы. По вечерам в субботу устраивали и пирушки, чтоб не скучать. Не так уж худо за решеткой, если знаешь что к чему. Когда подвертывались желторотые, их воспитывали, заставляли себе служить.

Мула-взломщик, у которого были свои люди в полиции, узнав, за что Георге и Параскив попали в переплет, сказал, что, если подмазать где надо, они могут легче отделаться — за чистосердечное признание. А они ведь признались, это все равно записано, и отпираться на суде нельзя…

Отправили Бозонче записку, чтобы он подкинул им деньжат для судей. Об остальном позаботился взломщик. Хозяин передал через надзирателя две тысячи лей, тот их нетронутыми вручил Георге. Оставили ему сотню, остальные дали посреднику.

На суд пришла Дидина, принесла еще денег и смену белья. И обтяпала дельце — вещи прямиком к ним попали. Зал был битком набит. Духота — не продохнуть.

Часа через два узнали радость: отделались всего одним годом. Георге вздохнул с облегчением.

— Дешево, а?

Очнулся тогда Параскив:

— Это как же, целый год взаперти?

— А ты чего хотел? Скажи спасибо — если б не подмазали, влепили бы тебе два, как пить дать. А мне больше: у меня уже две судимости, молодец судья, поклон ему в ножки!

Молодой загрустил. Весь день ему мерещилась Дидина, озверел прямо.

— Сбегу, — сказал он. — Не выдержу.

Оборвыш улыбнулся:

— Коли пофартит, сбежим вместе, не кисни. Кроме того, есть еще инстанции. Хозяин не оставит нас так, выручит, помяни мое слово…

Ночью их погрузили в фургон и отвезли в Марцишор. Они распрощались с компанией, с теми, кто еще сидел в предварилке да взятками скрашивал свое существование.

Фургон дребезжал по разбитой дороге, у них кости заныли от этой тряски. Немощеная Олтеница выходила к самой тюрьме. До них донеслись звуки скрипок из окраинных трактиров. Параскива это до слез пробрало. Старик молча забился в угол.

Их высадили в маленьком дворике, окруженном каменными стенами с железными воротами и тяжелыми запорами. Надзиратель сделал перекличку — их привезли не одних. Он выкрикивал имена и прозвища, пошучивая при этом.

Потом их отправили стричься. Парикмахеры, тоже заключенные, ждали их, хотя было уже за полночь. Сменялись караулы, слышались голоса часовых в сторожках на высоких стенах. Разделись, кладовщик выдал им полосатую суконную одежду, пахнущую ветошью. Параскив ощупал свою теплую стриженую голову.

Георге смеялся:

— Порядок, прибыли на место. Это наш дом, я тебе рассказывал. Тут одевают, обувают, кормят задаром, как у родной матушки! — Потом умилился и вспомнил: — Здесь я сидел с Тата-Дедушкой, вот был человек!.. Многое я у него перенял. Был я тогда зеленый, как ты, не кумекал. Молодой без старика не обойдется… Потом, когда я чикнул одного в Чуче…

Параскив не слушал его. Знал, что врет Оборвыш. Душа горела, закурить бы! Надзиратель собрал всех, пересчитал перед тем, как разводить по камерам.

Параскив еще раз оглядел двор и каменные стены. Над тюремной колокольней висела луна на ущербе…