Толпа, немая и неподвижная, не сводила глаз с окон дома напротив. Плотно зашторенные, они не пропускали света. Ворота были заперты. Стоял холодный зимний вечер. Небо нависло мертвое, застывшее, будто обледеневшая попона. Сыпались белые хлопья снега, редкие и, казалось, недовольные тем, что вырвались на свободу. Толпа упорно чего-то ждала: бабы в черных платках до бровей, всегда такие болтливые, замерли, сжав кулаки; позади них — мужчины, мрачно жующие табак или курящие сигареты. Время от времени раздавался дробный перестук окоченевших ног. Люди молчали, словно сговорившись, словно не желая беспокоить сон почившего, сокрытого там, за немыми стенами двухэтажного дома.

Родичи, собравшиеся в доме, тревожно прислушивались к жуткой уличной тишине. Их пугало это враждебное безмолвие, суровая решимость толпы. В комнате на столе стоял гроб, покрытый белой простыней. Дешевый еловый гроб, сколоченный наспех двумя мастеровыми из соседнего квартала, доставленный ночью в дом ростовщика, чтоб никто не узнал, что нет уже на свете Бики Жумате. Но народ узнал, и все пришли сюда, к воротам.

Покойник лежал уже три дня, и, хотя было холодно, смрад вынуждал родственников спешить с похоронами. Ждали катафалк, заказанный тоже втайне, который отвез бы усопшего на кладбище в Страулешти, что на краю города, куда, как они надеялись, толпа не пойдет. Попа не звали: ни один бы не пришел из боязни, что с ним расправятся жители магалы.

Катафалк ожидали с минуты на минуту. Терпеть до ночи было нельзя. С наступлением темноты ворота кладбища запирались. Брат покойного нанял плакальщиков, и нищие, слепые и хромые должны были оплакать его в часовне на кладбище, а не дома, чтоб никто не заметил, что знаменитый ростовщик с Куцариды уходит в мир вечного покоя.

Родичи — две женщины и трое мужчин — окаменели на стульях, мысленно проклиная судьбу: перевернув весь дом, они не нашли ничего, кроме сундука, набитого векселями. Видно, Бика держал деньги где-то в другом месте; подозревали, что его брат знает, где они спрятаны, и глядели на него с нескрываемой ненавистью. Здесь, в комнате почти без всякой мебели, царило гнетущее молчание. Время от времени женщины крестились и подымали взоры к потолку.

Бика Жумате, мужчина лет пятидесяти, с угрюмым лицом, лежал в гробу, укрытый белой простыней. Он был такой маленький, что поместился бы и просто в ящике. Его гроб и напоминал солдатский полевой сундучок. Во время ночного бдения присутствующие спали по очереди и теперь надеялись, что к середине дня благополучно избавятся от всех хлопот: высокий каменный забор, окружавший мрачный дом, надежно оберегал их тайну. Часа в четыре одна из родственниц слегка приподняла занавеску, чтоб посмотреть на улицу, и с ужасом воскликнула:

— Посмотрите, что там творится!

Родичи подошли к окну и увидели молчаливую толпу, неведомо когда собравшуюся у ворот, накрепко запертых толстой цепью. Внизу беспокойно бегали хозяйские волкодавы, голодные и готовые разорвать любого. Их следы на снегу испещрили двор. Животные чуяли опасность и не выли, как обычно, а лишь следили злыми, настороженными глазами за людьми, собравшимися на улице.

Прошел час, а может, и больше. Люди ждали. Всех их собрало сюда известие, принесенное какой-то женщиной:

— Умер Бика Жумате, сегодня хоронят. Хотят тайком снести на кладбище…

Детей оставили дома, и, если кто-нибудь из них осмеливался прийти сюда, к дому ростовщика, его тут же прогоняли: то, что предстояло, было делом серьезным, касалось только взрослых.

Катафалк прибыл, тарахтя по ухабистой дороге, покрытой замерзшими лужами. На козлах сидел могильщик в черном сюртуке. На голове у него была смешная шляпа с пучком гусиных перьев, выкрашенных тушью. Он спокойно правил лошадьми, не подозревая, что встретит здесь столько народу. Ему, правда, казалось странным, что погребение состоится так поздно, и он заметил помощнику, сидевшему рядом:

— Чудно как… Везти человека в могилу на ночь глядя…

— Наверно, им не по нутру солнечный свет, — лениво и безразлично ответил второй могильщик, высокий, худой, с длинными, как у обезьяны, руками и лицом откровенного пропойцы.

Катафалк провалился в канаву, прикрытую снегом, и заднее колесо село по самую ось. Второй могильщик слез с козел, проклиная вонючую магалу вместе со всеми ее жителями.

— Еще немного, и мы поломали бы спицы, — проворчал он.

Лошади дернули несколько раз, и экипаж выехал на твердую дорогу.

Вдруг они увидели толпу — около сотни мужчин и женщин, застывших перед воротами.

— Что это такое? — испуганно воскликнул возница.

— Может, люди ждут милостыни за упокой души?..

— Тпру-у!

Скользя копытами, лошади остановились. Могильщики поглядели на запертые цепью ворота, на тяжелый замок и завешенные окна.

— Эй, есть тут кто? — громко спросил возница, соскакивая с козел и оборачиваясь к толпе, которая словно вмерзла в снег.

Никто ему не ответил. Занавески на окнах не шелохнулись.

— Где же покойник, люди добрые? — спросил второй могильщик. — Нам ведь дали этот адрес.

Какая-то старуха указала пальцем на ворота ростовщика.

Могильщики подошли и принялись дубасить кулаками по крепким воротам.

— Эй, кто там? Дроги приехали!

Наконец во дворе послышались шаги. Цепь с шумом упала, и люди на миг увидели позеленевшее от страха лицо брата ростовщика.

— Заходите, — испуганно сказал он.

Могильщики поняли, что тут дело неладно, и быстро шмыгнули в ворота, следуя за мужчиной, который, видимо, заказал катафалк. Войдя в дом, они сняли свои смешные шляпы и перекрестились.

— Приехали! — воскликнула одна из женщин. Ее голос дрожал от страха.

— Приехали.

— Тогда приступим, — добавил кто-то из угла. — Забивайте крышку гроба…

Могильщики изумились:

— Как, разве мы не повезем его открыто?

— Нет, — сухо сказал брат умершего. — Мне некогда отвечать на ваши вопросы.

Женщина принесла два стакана водки и протянула вновь прибывшим:

— Выпейте за упокой его души!

Могильщики выпили и принялись за дело, прислушиваясь к тому, что происходило на улице. Но ничего не было слышно. Когда крышку заколотили, кто-то сказал:

— Живей, мы вас догоним!

Выпили и родственники по стакану водки. Пожилой мужчина и женщина остались дома. Другие, не скрывая страха, неохотно стали натягивать пальто. Настежь распахнули двери. Раздался женский всхлип, такой неподходящий в этой обстановке, что все обернулись.

Могильщики подняли гроб и медленно двинулись к выходу. Брат покойного широко раскрыл ворота. Его встретил враждебный взгляд толпы.

Неподвижная до той поры, она зашевелилась. Покойники всегда пугают живых, напоминая им о будущем, и на какой-то миг несколько женщин, стоявших впереди, хотели было перекреститься, но застаревшая, годами накапливавшаяся ненависть сковала им руки.

Мужчины глядели на гроб, наскоро сколоченный из неотесанных еловых досок, с забитой крышкой.

— Они спрятали его, — сказал кто-то.

— Скрягой жил, скрягой и умер!

Голоса звучали громче.

— Он забрал у меня из дому все, даже тряпки, — сказала одна женщина. — Я умоляла его на коленях: «Господин Бика, детям есть нечего, дайте мне отсрочку!» Он ни в какую. Собачье сердце!

— И меня продал с молотка! Предъявил векселя, и я лишилась последнего!

— Он давал деньги в рост: взял у него сто — возвращай сто пятьдесят… Драл бессовестно!

Ворота быстро закрылись за теми, кто должен был сопровождать покойника. Могильщики растворили стеклянные двери катафалка и установили гроб на дощатую подставку, покрытую черной материей.

— Они уезжают, мы остались ни с чем!

— Я подожгла свой дом, только чтоб ему не достался! — крикнула какая-то женщина из задних рядов.

— Когда моего принесли с фабрики искалеченного, я хотела позвать доктора, но этот изверг не дал ни гроша. Требовал залога, а заложить было нечего!

Мужские и женские голоса сыпались, как шрапнель.

— У него хватило бы денег возвести церковь, а глядите, как уходит в могилу — без попа, без панихиды…

— Он спал на наших векселях. Выжимал из нас последние соки. Таскал по судам…

Родичи делали вид, что ничего не слышат, и смотрели на перепуганных могильщиков, которые запихивали гроб поглубже в катафалк.

— Поехали! Скорее! — сказал сквозь зубы брат умершего. — Гоните, я приплачу!..

Наконец могильщики закрыли дверцы катафалка и торопливо взобрались на козлы.

— Уезжают! — в испуге воскликнула стоявшая впереди женщина, как будто это было для нее неожиданностью.

Несколько секунд все были в замешательстве. Мужчины столпились перед лошадьми. Могильщик щелкнул кнутом, толпа расступилась, и катафалк, покачиваясь, затарахтел по ухабам.

— Выпадет он оттуда! — сказал кто-то, и эти слова как будто успокоили толпу: ведь если бы действительно покойник вывалился, толпа была бы отомщена. Быстрая ходьба согрела толпу и вызвала у нее подобие веселья.

— Пошли за ним, проводим до кладбища!

Женщины шагали решительно, готовые совершить то, о чем до сих пор не осмеливались и подумать.

— Вернемся — подожжем его дом! — сказал мужчина в коротком замасленном ватнике.

— Из-за него мне жалованье не платили — все он забирал.

— С одних процентов построил шесть домов на Гривице…

— Водился со всеми судьями и полицией!

— Выбрасывал нас на улицу, измывался над нами…

Могильщики продолжали хлестать лошадей. Катафалк раскачивался, как корабль, и путь погребальной колесницы превратился в настоящее бегство. Родичи еле поспевали, держась за задок кареты, и испуганно косились: ведь нет ничего страшнее гнева толпы…

Подъезжая к мастерским, катафалк чуть-чуть не столкнулся с трамваем, который едва успел затормозить. Водитель громко выругался. Но кто его слушал! Темнело, и нужно было спешить. Возвращающиеся после смены железнодорожники спрашивали:

— Куда вы так торопитесь?

Похоронная процессия, галопом несущаяся через Гривицу, вызывала у них любопытство.

— Умер Бика Жумате… — отвечали им.

— Ага, ростовщик?

— Это тот, который был фельдфебелем в армии, а потом разбогател на наших слезах…

— Тот, что не ел, не пил — деньги копил…

— Покинул и он грешную землю…

— Ни дна ему ни покрышки, стольких он по миру пустил.

У переезда катафалк остановился. Шлагбаум был опущен, и могильщики, как им ни хотелось, ничего не могли поделать, чтобы побыстрее доехать до кладбища. Родичи, взмокшие от пота в теплых пальто, тяжело дышали. Глазами, полными ужаса, следили они за толпой, которая снова догнала катафалк, и за гробом, соскочившим с подставки во время этой гонки и ставшим на попа, словно сам покойник почувствовал гнев тех, кто провожал его в последний путь.

— Ты от нас не отделаешься! — кричала старуха, подымая над головой костлявую руку, похожую на огромный коготь. — Не спасешься, слышишь?

Могильщики дрожали от страха и с трудом сдерживали лошадей, напуганных шумом голосов позади кареты.

— Не будет тебе покоя и на том свете, бандит! Ты покупал наших девушек и продавал нас.

В морозном воздухе словно пробила искра — вспыхнул, как бензин, долго сдерживаемый гнев. Погоня за катафалком и страх в глазах родичей подстегнули уставших преследователей.

Прошел маневровый паровоз, и стрелочник поднял шлагбаум. Процессия пересекла железнодорожный путь. По ту сторону дорога была хуже, и карета двигалась медленней. Здесь проезжало много телег и машин, снег смешался с грязью. Сгущались сумерки, и снова посыпал мелкий снег. В окнах лавок зажигали лампы, и желтый печальный свет уныло мигал за замерзшими стеклами витрин.

Если бы женщина не принесла весть о смерти ростовщика, то родичи похоронили бы его втихомолку. Толпа росла, так как и с Гривицы подошли те, кто знал этого негодяя. До кладбища осталось не больше километра.

Тогда произошло неожиданное. На одном из ухабов гроб съехал к дверце катафалка, и от удара с него слетела прибитая наспех крышка. Острые гвозди вылезли и прорвали закрывавшую покойника простыню; на какой-то миг стало видно бледное лицо Бики, который будто насмехался над следовавшими за гробом.

Родичи хотели было остановить катафалк, но голоса идущих сзади были столь угрожающими, что они уж не чаяли, как доехать до кладбища.

— Глядите на него, он смеется над нами! — закричала какая-то женщина.

— Крышка сорвалась! Сейчас он выпадет!

— Стоит сложа руки, ему на все наплевать!

Кто-то в ярости схватил кусок льда и швырнул его через голову родичей в стеклянную дверь катафалка. Раздался сухой треск, посыпались осколки, в гробу из неструганых досок словно бился, силясь из него выйти, Бика Жумате.

То, что должно было случиться, случилось у самых кладбищенских ворот. Град камней и кусков льда посыпался на карету. Могильщики, слыша звон стекла, с отчаянием стегали лошадей, спеша въехать в ворота. Но на кладбище у колокольни встретили живую стену. Это были плакальщики — бородатые оборванные калеки не давали катафалку проехать, орали и толкали лошадей.

Началась сутолока. Напрасно по заказу родственников звонили колокола. Брат покойного поднялся на бугорок и заговорил, вымаливая снисхождение у толпы:

— Братья православные! Не впадайте в грех!

— Сатана тебе брат! — кричали женщины, толпясь у разбитой дверцы катафалка, сквозь которую мужчины вытаскивали гроб.

— Братцы, что вы делаете, братцы? — кричали родичи.

Нищие недоумевали. Их наняли для того, чтобы они пришли на кладбище и церковным пением встретили погребальную процессию: «Прими его, господи, в обитель твою…» Теперь они с удивлением видели, что мужчины и женщины тащат гроб мимо церкви и могилы, не к месту вечного упокоения.

Путь был недолгим. Брат покойного плелся следом и растерянно спрашивал:

— Куда вы его несете? Куда?

— Сейчас увидишь…

Он дрожал от страха, но никто на него не обращал внимания.

Люди обогнули кладбище и дошли до плотины. Сюда доносились причитания могильщиков, осматривавших разбитый катафалк и искавших выпряженных лошадей, которые разбрелись среди могил.

Здесь, у плотины, дул резкий ветер, и ноги утопали в мягком снегу.

Четверо мужчин размеренным шагом несли на плечах гроб, изредка поглядывая на лицо Бики Жумате, едва различимое в серых сумерках.

— А тяжелый он, — сказал кто-то.

Толпа рассеялась. Женщины с трудом подымались на засыпанную снегом плотину. Сзади тащились в вонючих лохмотьях слепые, безрукие, безногие и пели хриплыми пропойными голосами: «Со святыми упокой…». Пение далеко разносилось по окоченевшему полю. А с кладбища раздавался мерный гул колоколов, медленно выбивавших:

— Бом-м-м!.. Бом-м-м!

Родичи покойного рыдали, затерявшись в толпе.

Мужчины, которые несли гроб, остановились на висячем мостике над Колентиной. Речка была покрыта тонкой коркой зеленоватого льда и казалась неподвижной. На заснеженном берегу замерла толпа, словно напуганная предстоящим судилищем.

Только нищие продолжали гнусавить в надежде на хорошую мзду: «Со святыми упокой…».

Внезапно пение оборвалось, и слышно было только тяжелое дыхание толпы, застывшей в напряженном ожидании.

— Собаке — собачья смерть! — вымолвил один из тех, кто нес гроб, и деревянный ящик полетел через перила мостика.

Он заскользил по ледяной поверхности, затем раздался треск. В образовавшейся проруби при слабом свете угасающего дня мелькнул оскаленный лик покойника, погребенного без креста и свечи.

Перевод И. Огородниковой.