По пустырям гулял ветер, валил снег, росли сугробы, потом наступала весна. Годы текли, как вода. Поумирали старожилы. Кто их знал, кто помнил? Другие пришли им на смену. Жизнь — что ярмарка!

Любы были эти места тем, кто там жил. Летом здесь росли высокие травы, шире становились дороги. Потом шли дожди. Приближалась зима. Рабочий люд покупал гусей и свиней на откорм. По праздникам бывали свадьбы и драки; там, где только что играли музыканты, порой тянули заупокойную попы. И снова тишина. Все замирало до самого крещения, когда батюшка благословлял верующих. Священник приходил вместе с псаломщиком. Тогда же крестники стучались в двери крестных, принося традиционные подарки. Женщины — полотенца, расшитые крестиком, апельсины и лимоны, завернутые в бумажки, а мужчины — фляжки с вином и гусей. Затевались гулянки — дым стоял коромыслом.

В феврале жгли мусор и чинили заборы. Небо становилось прозрачней. Смотришь — и весна пришла. Под заборами пробивались сорняки. В желтые овраги сбегались собаки. Их была целая свора. У многих были собаки: у Гогу, Кирики, Стере, даже у мусорщиков. Но больше всего развелось голодных бездомных псов. Свирепые, с теленка ростом, они были страшны и опасны.

Держались стаей, как молодежь на свадьбе. Во главе — кобель столяра, лохматый, клыкастый и злой. Псы обнюхивали мусорные кучи и совали носы под хвосты сучек. Но вот громадный пес садился, поглядывая на остальных. Те становились в круг. Замирал пес Кирики, длинный, как огурец, и вялый, будто спал на ходу. Высунув язык, тяжело дышал пес трактирщика. Дворняжки олтян жались к вожаку — псу Матея. Мышиной масти пес кочегара махал хвостом. Жадный был кобель столяра. Лапами все время разрывал землю и что-то вынюхивал. Псы исподлобья наблюдали за ним. Он разгрызал кость и добирался до костного мозга, желтого и вонючего. Время от времени подымал глаза на остальных. И только когда бросался на стаю, псы понимали, что с костью он покончил.

Вожак хватал какого-нибудь из псов за загривок и трепал. Выбивал из него всю пыль, выпускал и немного крови. Натешившись, гордо глядел, как другие дрались за объедки. Потом свора неслась дальше, вдоль потемневших заборов, через огороды олтян, мочилась на прогнившие кочаны капусты и возвращалась к яме, спускаясь на дно по узенькой тропке. Гуськом доходили псы до плавней, изголодавшиеся, рыскали в поисках съестного. На обрыве мусорщики разгружали повозки, и отбросы скатывались вниз.

Псы с горящими от голода глазами накидывались и разгребали их лапами. Они недоедали, как и их хозяева. Белые, рыжие, черные, с широкими спинами, шныряли они по обрывам. Пес Кирики отставал. Он хромал на одну лапу — его подстрелили огородники. В то утро из-за него чуть не убили человека.

Пес пролез под забором и принялся разрывать грядки. Сторож выстрелил из заряженного крупной солью ружья и попал ему в лапу. Пес с воем кинулся прочь прямо по грядкам помидоров.

Стрелочник паял во дворе кастрюлю. Он был под мухой. Случилось это в понедельник — утром он заглянул в трактир, чтоб дела шли хорошо всю неделю. Увидев своего пса в крови, он взбеленился. Пес зализывал рану, и вид у него был конченый. Кирика любил его, как родного сына. Часто шутил в трактире со Спиридоном: «Эге, Спиридон, мой-то узнает меня по запаху. Попробовал бы я прийти ночью не выпивши, думаешь, пустил бы он меня во двор? Как бы не так! «Это, — сказал бы он, — не мой хозяин, — и набросился бы на меня. — Мой хозяин всегда пахнет водочкой!» Потому, Спиридон, я и выпиваю стопку! Он, как почует меня, выходит навстречу, к колонке. Виляет хвостом и радуется…»

На Куцариде только у олтян было ружье. Вот и пошел Кирика на огороды с раскаленным паяльником в руке, чтоб учинить суд. Огороды лежали в стороне. Младший из двух братьев-олтян сидел на крыльце и чинил цапку. Кирика сорвал проволочную калитку.

— Эй, ты!

Тот обернулся.

— Сейчас ты у меня получишь! — пригрозил Кирика, засучивая рукава.

Подошел Виктор, старший брат, и удивленно посмотрел на Кирику.

— Чего тебе?

— Убью.

И в братьев полетел паяльник. Счастье, что они увернулись. Кирика орал благим матом:

— Сволочи! Сгубили собаку! Ну, я вам покажу!..

Виктор подошел ближе и попытался его урезонить:

— Послушай…

— Не желаю! Всех изувечу!..

— Какого черта не держишь собаку на привязи? — осмелел в конце концов и младший брат.

Этого только не хватало! Кирика побелел как мел — покойник, да и только. Еле-еле отдышался и вновь заорал:

— Вы что, хотите нас перестрелять? Вон отсюда со всеми манатками! Катитесь к чертовой бабушке!

Сбежались соседи посмотреть, в чем дело. Подоспел и сифонщик. Весь в репьях и под хмельком. Ведь рабочий день уже кончился.

— Что такое, Кирика? Что случилось? — спросил он.

— Не говори!.. Эти подонки убили мою собаку!

— Ой-ей-ей!

Услышали новость и соседи. Они все любили своих собак. Несмотря на бедность, делились с ними последним куском мамалыги, лишь бы во дворе было кому лаять. Толпа хлынула на грядки. Олтяне поняли, что им несдобровать. Напрасно умоляли братья не затаптывать баклажаны, куцаридцы не желали ничего слушать. Они вообще недолюбливали этих чужаков, которые богатели с огородов.

Кирика, даром, что тщедушный, сцепился с Виктором и давай его молотить. Сифонщик тоже добавил. И крепко! Потом навалился на младшего из братьев и зажал в коленях его голову.

Тем временем бабы накинулись на овощи и растащили все. Не забыли прихватить и помидоры. Несли полными подолами и на чем свет стоит ругали олтян.

Когда стрелочник, отведя душу, ушел наконец домой, от огорода ровным счетом ничего не осталось. Добро бы еще подох его кобель! Так нет! Три дня скулил. Кирика делал ему свинцовые примочки, пес остался хромым, но выжил. Вместе со своей сворой возвращался он к полудню из ямы сытехонек. Собаки лениво плелись, лакая грязную воду из каждой лужи. Они, казалось, стали еще крупнее. Дойдя до церкви, растягивались на белых плитах, подремывая и греясь на солнце. Брось в них камень — не шелохнутся. Некоторые уползали в тень, тяжело дыша и высунув длинные мокрые языки. Оживали псы только к заходу солнца.

Первым обычно просыпался серый пес Ильи. Приоткрыв один глаз, он коротко лаял. Питомец Гогу еще храпел, подергивая длинными широкими ушами — его кусали мухи. В тщетной борьбе с насекомыми он ворочался, бил хвостом. Потом вставал, потягивался. И свора снова пускалась в путь.

Сучки вырывались вперед, псы — за ними, высунув языки чуть не до земли. Они мчались по знакомой дороге к переезду, где были овощные лавки. Наступали сумерки. С работы возвращались водовозы. Они кидали в собак объеденными кукурузными початками.

На рынке пахло отбросами, стоял тяжелый запах прогнившего лука. Торговцы поливали из больших ведер салат и арбузы. Шавки обходили кучи прокисших помидоров, копались в жидком месиве с белесыми семечками, совали носы в гнилые баклажаны, принюхивались к запахам мясных лавок.

В деревянных ларьках зажигался свет. Наступал час, когда прибывали повозки с забитыми на бойне телятами. На землю капала еще теплая кровь. Собаки путались в ногах у мясников, которые лихо разделывали туши.

Псы пытались утащить хоть кожу. Торговцы подымали крик и палками гоняли их. Но те чуяли кровь и не отступались.

Пес Гогу не унимался, пока ему не удавалось стянуть с плахи мясника шматок красной требухи или нижнюю часть телячьей ноги вместе с копытом.

Насытившись, собаки бежали обратно, к яме. Останавливались в начале магалы, у высокого каменного забора, за которым сидели господские плюгавки — множество коротконогих собачонок с густой и вьющейся шерсткой, с большими, круглыми и влажными глазами.

Бродяги вертелись перед железными решетками, принюхивались, становились на задние лапы и скребли забор. Вот бы отвести душу! Собачонки были в суконных попонках с бантиками. На псов — ноль внимания. Лохматое отродье им не компания! Сытые, холеные собачки смотрели вдаль, и их взоры не опускались до пса Гогу, который часами караулил у серой решетки. Уж как бы он потрепал эту мразь! Выходили господские слуги и прогоняли псов камнями. Стая с визгом убегала.

Так бывало летом.

Когда начинались дожди, присмиревшие псы искали пристанища по сараям. Зимой дрожали в подворотнях и с голодухи облезали. Иногда им удавалось стянуть кусок мяса. Но это обходилось слишком дорого. Григоре в канун рождества убил своего пса дубиной. Он забыл закрыть дверь сарая, и пес накинулся на висевший там окорок. Подпрыгнув раз, другой, сорвал тушку с крюка и начал жрать. За этим занятием его застала Аглая.

— О господи, остались мы без свинины! — заголосила старуха.

Пес убежал, бросив обглоданную кость.

Три дня прятался. С горя хозяин напился. Не ел, не спал — подстерегал преступника. Неужто простить такое? Тщетно урезонивала его жена:

— Брось, старик, не заедайся, не помрем мы без этого окорока!

Но Григоре уперся. Один бог знает, сколько времени он копил деньги, чтоб купить свинью. На четвертый день собака вернулась. Жалостно скуля, она на брюхе по снегу ползла к хозяину. Он ждал. Не двигался с места. Виновник приблизился, дрожа всем телом.

Григоре кипел от ярости. Когда пес лег у его ног, он изо всей силы ударил его сапогом.

— Вот тебе!

Пес захрипел, но Григоре тут же сломал об него палку. Выбежала Аглая, заклиная мужа не добивать собаку. Но все было напрасно; от собачьей крови покраснел снег.

— Что я наделал?! — опомнился наконец мусорщик. С горя он пошел к Стере и напился.

А в общем, собаки были довольно безобидные всю зиму. Происшествия случались редко. Кому-то порвали штанину, подох какой-нибудь кобель от подброшенной отравы, и только в феврале они словно с цепи срывались…

Сперва, на масленицу, они принимались за кошек. Крыша трактирщика гудела от кошачьих боев. Свадьбы на кровлях тянулись нескончаемой чередой, и псы осаждали водосточные трубы.

Караулили в засадах. Медно-ржавая ущербная луна всходила часам к восьми вечера. На жестяные крыши падал бледный свет, похожий на тонкий слой снега.

Из чердачных окон доносились фырканье и завывание котов. Им вторило мяуканье, низкое, протяжное. По кровле катались извивающиеся клубки.

Внизу, притаившись за дождевыми бочками, в напряженном ожидании замирала свора. Псы неподвижно стояли, подняв морды к луне. Перламутром отливали их острые как бритва клыки.

Полосатый кот трактирщика любил гулять вдоль кирпичных труб. Кошки прыгали на крышу сарая, кот останавливался у конька и с безразличным видом мурлыкал.

— Мя-ау! Мя-ау! — слышалось по соседству с ним. Растрепанный комочек шерсти робко крался по карнизу.

— Мяарла-ау, мяарла-ау! — отвечал полосатый.

Кот шевелил усами. Собаки настораживались. Подойдя поближе, кошка замирала. Кот делал вид, что не замечает ее. Затем вдруг прыгал. И они сливались, фыркая и шипя.

Потом кот волочил невесту к краю крыши и сталкивал во двор.

Псы только того и ждали. Они разрывали кошку в клочья, орошая кровью голубой снег.

Кошачьи свадьбы продолжались не одну неделю — не стихали до марта. Часам к девяти, когда в молочном тумане над крышами уже плыли звезды, крадучись, собирались серые банды. Из ямы вылезали шелудивые коты сифонщика. Они прыгали через заборы, на фоне освещенных окон мелькали их страшные тени. С противоположной стороны, с Гривицы, сюда устремлялись кошки железнодорожников, длинные, черные, с желтыми, горящими в темноте глазами. Они обходили широкие мрачные дворы, лезли вверх по шестам, прислоненным к дымовым трубам, перепрыгивали через водосточные трубы и оттуда попадали на пыльные чердаки. Коты встречались под балками и устраивали жестокие бои. Они прятались в темноте за любым выступом и оттуда внезапно бросались друг на друга, раздирая шкуры соперников острыми когтями. Дрожали и осыпались глиняные потолки.

Кошмарные ночи! Уже шли весенние дожди, а коты все не унимались.

В апреле кошки обзаводились котятами. Во всех сараях слышался писк. В кошачьем царстве наступало умиротворение.

Тогда безумие охватывало собак. Они выбегали на улицу все, и большие и маленькие, срываясь с привязи, ломая заборы. По двадцать кобелей за хвостом одной сучки. Было на что посмотреть! Только клочья летели!

Пес Гогу уходил со своей сворой на Грант или на Тарапаны. Собаки отбивались от дома. Они мчались галопом по огородам, по нежно зеленеющим грядкам и кидались в черную глубину ямы, где томились сучки старьевщиц.

Кобель портного останавливался вдалеке, принюхивался и острым взглядом выбирал себе подругу. Он возбужденно кружил вокруг нее, задрав хвост и грозно ворча. Затем приближался и отрывисто лаял. Просовывал между клыками кончик длинного слюнявого языка, свирепо рычал около перепуганной сучки и ластился к ней. Псы олтян бросались к нему и затевали драку. Но кобель смотрел на вещи серьезно. Обнажал клыки, грозно сверкал глазами и принимал бой. Тела извивались на земле, вздымая тучи пыли. Каждый злобно искал глотку соперника.

Кобель все-таки брал верх, он прогонял остальных и возвращался, довольный собой. Сучка сама подходила к нему и отдавалась на волю победителя.

К вечеру свора поднималась по каменистому склону и мчалась через поле в соседнюю магалу. Позади вилась клубами пыль. Бег обрывался только у мастерских, когда собаки попадали на грязные улицы окраины. Из дворов выскакивали новые своры. Выделялись борзые железнодорожников — длинноногие, с острыми мордами. Черная мохнатая банда куцаридцев во главе с вожаком яростно бросалась на чужих псов. Выходили бабы, колотили их палками, обливали помоями. С наступлением ночи псы проносились по Гривице, недалеко от переезда. Из сторожки выскакивали собаки стрелочника. Перебегали через серые рельсы и, протяжно лая, присоединялись к своре, которая выбиралась на Китильскую дорогу. И продолжались собачьи свадьбы.

Возвращались собаки измученные, кривые, хромые. Долгое время нигде не показывались. Зализывали раны. Не привлекали их ни кости, ни требуха с бойни.

В июне пузатые сучки тяжело дышали в тени. Каждая приносила по пять-шесть толстых слепых пестрых щенят. Бабы топили их в помоях. Уцелевшие сосали набухшие красные соски сук, подойти к ним было уже невозможно. Суки вскакивали и злобно рычали.

Однажды летом на собак напало бешенство. Свора распалась, почти все передохли. Собаки заражали друг друга и гибли. Подох и пес Гогу. Какая-то дворняжка укусила его за шею. Он ходил, опустив голову, и ничего не ел. А через неделю околел под забором…

Там и нашел его портной. Глаза у пса остекленели, он вытянулся и стал еще длинней. Подмастерья снесли его в плавни, где он стал добычей ворон. Осталась от него лишь шкура.

А его черное сердце сожрала какая-то сучка.