Бозонча вернулся отдохнувший, охочий до дела. Малость раздобрел, отъел пузо. Узнав о смерти Флори, коротко кинул:

— Царствие небесное!

На нем была кожаная куртка, сшитая там, в захолустье, где он проводил время с Дидиной, куртка, подбитая мехом, вся в пуговицах и шнурах — подарок крестников. Цыганка не сводила с него глаз. Напрасно сох по ней Параскив.

Хозяин собрал всех.

— Гульнем как люди, а то и хлеще!.. Пойдем на артельный бал, где бывают все бухарестские мастера и купцы. У них можно было бы и поживиться, но я запрещаю. Поработает Дидина, а вы ее страхуйте. Ножи пускать в ход, только если шум подымется. Принарядитесь, чтоб вас не узнали. Пойдите к Гольденбергу, он даст напрокат одежду получше, как для господ. Веселитесь, но не дурите, а то я вам покажу, где раки зимуют! Найдите себе баб поприличнее, не каких-нибудь там шлюх подворотных, чтоб вас не засмеяли! Ты, Тити, тонко во всем разбираешься, позаботься об этой кляче Георге, чтоб он нас не опозорил…

Повел их Тити к еврею на Тайка Лазар[10].

— Здорово, хозяин!

— Здравствуй. Опять нашли что-нибудь?

— Ты нас на пушку не бери, знаешь ведь, что не сезон…

Гольденберг добродушно рассмеялся. Поглядел в окно на пустынную улицу.

— В чем же дело?

— Меня послал Бозонча, надо приодеть этих ребят. Дай им что-нибудь подходящее.

— Куда это вы идете?

— Есть у нас дельце.

— Ага.

Еврей посмотрел на всех по очереди. Санду Счастливчик прилип к витрине, высматривая, что бы стянуть. Торговец мигнул жене, и та все время, что они были в лавке, не спускала с них глаз.

— Ладно, ладно, — проворчал он. — Пойдемте.

И провел их в мастерскую, выбрал каждому костюм по росту, примерил.

— Хозяин говорил, чтоб пошикарнее, — придирался Нику Шкура.

— Ну что же… У меня есть и для господ… Подождите…

Он перебрал все полки, поднялся на лестницу, вытащил товар. Труднее всего было подобрать костюм долговязому Нику Шкуре. Размер не подходил, все на нем морщилось, все было мало. «Из мужлана не сделаешь пана!» — подумал Санду.

Целый час перетряхивали лавку, чтоб подобрать туфли. Одевшись, воры посмотрели на себя в зеркало. Выглядели они франтами, но держались неуклюже.

— Поправь воротник, — толкнул старика Параскив. Тот словно аршин проглотил.

Параскиву мешал туго стянутый галстук и пуговицы голландской рубашки. Он крутил шеей, стараясь приноровиться. Тити прикрикнул на него:

— Эй, ты, опусти лапы! Делай вид, что всю жизнь ходишь в костюме!

Господин Гольденберг втихомолку посмеивался.

— Нет, ей-богу, куда же вы идете?

Нику Шкура хотел буркнуть что-то, но Санду тут же его одернул:

— Цыц!

Георге кряхтел, стоя рядом с Параскивом.

— Вот беда! Балов нам не хватало! Сдохну я с этой петлей на шее, а когда еще мы сможем пропустить стаканчик.

Затем еврей одел и Санду. С ним было легче, он и раньше носил иногда дорогие костюмы. Умел сидеть, закинув ногу за ногу, и вести светскую беседу.

Нику Шкура ворчал:

— В этих шмутках и не сплюнешь по-людски!

Вышли из лавки в новых пальто, шли медленно и важно. Подшучивали друг над другом:

— Ну, как мне, Параскив, этот сюртучок?

— Лопни мои глаза, если ты не похож на Мафоаме, поездного громилу!

— Пошли скорей, опаздываем!

В комнате Дидины три портнихи примеряли ей блестящее красное платье из дорогой материи. Тити Арипэ, как увидел мастериц, тут же принялся щипать их за бока. Параскив прирос к порогу, уставившись на прекрасные плечи цыганки. Девушка расчесывала ей длинные волосы и укладывала их на макушке. Точеные руки цыганки были оголены до плеч, она примеряла браслеты, украденные для нее Бозончей. А как она легко двигалась! Поднялась на цыпочки и закружилась по комнате. Хозяин купил ей дорогие туфельки, маленькие, с посеребренными кантиками, глаз не оторвешь! Пялился на нее Нику Шкура, глядел Георге, а о Санду и говорить нечего! Умирал от ревности — ведь когда-то она была его голубкой, а теперь ему оставалось только облизываться!..

Вошел Бозонча, он уже приоделся, был в отутюженном костюме — брюки со складкой, платочек в верхнем кармашке пиджака. Оглядел всех по очереди. Одернул пиджак на долговязом Нику, покосился на старика, а тут и Дидина кончила вертеться перед зеркалом.

Нравилось все это ворам. У калитки их ждали три заказанные коляски. Не пешком же тащиться на бал таким франтам!

Было это в конце февраля. В воздухе уже веяло весной. Луна, молодая красавица, вставала над Бухарестом. Заливистей лаяли собаки. По сверкающим крышам шмыгали коты и кошки. Звенела капель, во дворах таял последний снег, собранный в кучки вокруг деревьев. Дороги развезло. Весь город был пронизан веселым, ярким светом.

Воры распахнули пальто. Хорошо жить на свете!

— Мы словно бояре какие, — засмеялся Нику Шкура, растягиваясь на бархатных подушках.

Георге посмотрел назад, на коляску, в которой сидели Параскив и Санду Счастливчик. Нику задумчиво спросил:

— Что это с Параскивом? Какой-то он пришибленный.

Помолчав, старик ответил:

— Видно, шлюха натянула ему нос…

Но он знал, в чем дело. Видел, как Параскив весь вечер глядел не отрываясь на Дидину, и ему стало страшно.

Каждый год в конце зимы у Северного вокзала в большом паркетном зале, ярко освещенном электрическими лампочками, устраивался артельный бал, и сюда со всего Бухареста собирались мастеровые с женами, чтобы погулять и повеселиться. Здесь разыгрывалась лотерея и выбирали королеву бала, с которой танцевали почетный вальс председатель артели мастеровых, секретарь профсоюзного комитета и еще кто-нибудь, кто похрабрее. В дверях стояли дежурные, которые не пускали посторонних и пресекали скандалы.

Скорняки, кузнецы, краснодеревщики, торговцы, одетые во все самое лучшее, часам к девяти вечера приезжали на извозчиках, веселые, шумные, жаждущие покутить. Привозили с собой грузных, страдающих одышкой жен, которые с трудом ступали в лаковых туфлях на низких, по моде того времени каблуках, в бархатных или шелковых черных платьях, отороченных мехом, с цветными стеклянными бусами на полных шеях. Жены томились от жары, следили за своими подвыпившими мужьями и готовы были, чуть что, затеять склоку по малейшему поводу.

Здесь рушились семьи, завязывались романы, вспыхивали ссоры. Однажды дочь портного плеснула в лицо чьей-то жене серной кислотой, в другой раз сапожник топтал ногами свою супругу за то, что она танцевала с другим… Чего только не случалось… Кто вел всему счет?

Гости ели, пили и веселились. Эта весенняя ночь всегда проходила бурно, и о ней долго потом судачили.

По дороге Бозонча вспомнил молодость, гулянки, на которых бывал…

Где те праздники в Джибе или в Бригадире, которые устраивали цыгане: на них нельзя было протолкнуться, столько бывало народу. И все во фраках и в накрахмаленных манишках. Где офицерские балы в Военном собрании? А бал цветочниц? Сколько лет прошло, пролетело…

Как-то в такую ночь он украл чужую жену, отвез ее в Тей, на укромную квартиру. Что за женщина была! Стала она его зазнобой; все награбленное приносил ей…

На одном из балов он затеял поножовщину с ворами из-за девчонки лет пятнадцати, хотел полакомиться…

— Приехали, — сказал кто-то.

Коляска остановилась у входа, и первым вышел Хозяин с Дидиной.

Дежурные пропустили их. Бозонча уплатил за все билеты. Ворам ударил в глаза яркий свет, и они на мгновение зажмурились. Сверху из зала неслись звуки скрипок. Нежная музыка и шум многоголосой толпы, говор и смех, сливаясь, обрушивались на входивших. Воры поднялись по ступенькам широкой лестницы. Хозяин с полюбовницей, потом остальные, все с самым независимым видом. Они ничем не отличались от окружающих, да и кто бы стал присматриваться к ним в такой сутолоке?

Зал был украшен разноцветными бумажными гирляндами, среди которых мелькали желтые и красные фонарики. По углам свет был притушен. Лишь посредине сотнями огней горела огромная люстра с причудливым медным каркасом. Справа от входа буфет — позолоченная стойка, за которой суетились проворные официанты. Вдоль стен за столами сидели гости. Музыканты играли на возвышавшейся в глубине зала эстраде, задрапированной разноцветным полотном, и молодежь танцевала, весело притоптывая и старательно кружась. В открытые окна из душного зала валил густой пар.

Дидина сразу преобразилась. Звон бокалов, музыка словно разбудили ее. Параскив увидел, как у нее затрепетали ноздри от возбуждения, и понял, что ей по душе такая жизнь. Силой и деньгами — вот чем удерживал ее Бозонча.

Многие из сидящих за столиками обернулись, увидев входящую цыганку. Она была прекрасна, выступала павой, улыбалась Хозяину, сверкала ровными белыми зубами. Гордо несла головку и время от времени проводила кончиком языка по пухлым губам. Умела она откалывать такие коленца, что мужчины теряли головы. Некоторые опустили вилки и замерли, разинув рты. Вот это женщина! Жены толкали их локтями.

Хозяин обвел взглядом зал, присматриваясь к посетителям. Одних он знал, обкрадывал когда-то их лавки, других видел впервые и мысленно оценивал.

Воры уселись за столики. Бозонча заказал вино и закуску. У Георге потекли слюнки при виде яств в буфете. Одной рыбы не перечесть — самой разной, нарезанной и разложенной по длинным блюдам, со всякого рода соусами и пряностями.

Гости ели и пили много, в свое удовольствие, и к полуночи, обхватив жен за талии, пустились в пляс, веселые и беззаботные. Иные мужья, заглядевшись на какую-нибудь красотку, бросали жен и выходили на балкон, висевший над полотном железной дороги, чтоб облапить ее и посулить златые горы. Но жены все подмечали. И тогда начинался скандал.

Скорняки, как безумные, вертелись вокруг шлюх, которых привели с собой сутенеры. Деньгами швыряли не считая. Это был их день, они гуляли…

Но такой, как Дидина, они не видывали!

Цыганка искоса на всех поглядывала, выискивала. Напрасно глазели на нее мужчины, вытягивая шеи. Она нацелилась на Петрику Кырку, председателя артели, сидевшего в уголке с приятелями и их женами.

Серьезный человек. Ел и пил в меру. Он должен был получить деньги — выручку от лотереи и буфета, произнести речь и, как это делалось каждый год, объявить всем, на что пойдут собранные средства. У него была жена и двое сыновей-гимназистов, и он никогда не терял головы.

Бозонча тоже его приметил и сказал Дидине:

— Вон тот, позаботься о нем…

Воры смущенно жевали. Санду толкал под столом старика:

— Как ты ешь, Георге, противно смотреть, будто ты не на людях, а в нашей яме. Держи вилку как все, слышишь?

Георге судорожно глотал, давился, в глазах у него темнело. Хоть выплюнь… Где те балы, на которых бывал он когда-то каждую субботу? Там гуляли своей компанией, с ворами и девками Куцариды, с приказчиками и шлюхами. И никто не обращал внимания, как он совал хлеб в рот. Помещение освещалось керосиновыми лампами, и можно было плясать до утра, сколько и как хочешь. Официантки не обижались, если их вытаскивали во двор и лапали. Ушло его время! Верховодили теперь другие воры, почище, половчей.

Георге взглянул на Нику Шкуру. Тому тоже кусок не лез в горло. Он прилип к стулу, как гвоздем приколоченный. Старику хотелось потянуть его за руку и сказать: «Пошли, братец, нам тут не место! Нагрянет полиция — удирать некуда». Прежде на балы ходили, не боясь легавых. Поглядывали на входные двери, где стояли свои дежурные, которые смотрели сквозь пальцы, если случалась заварушка. Тогда врывались в зал гурьбой, расталкивая народ, гуляли, покрикивая на музыкантов, чтоб те играли блатные песни, платили за все. Любую бабу можно было ухватить за бока и вертеть до упаду. Там бывали дородные трансильванки с могучим бюстом, коротко подстриженные толстогубые блондинки — пышки, да и только! Он целовал их в пушок за ушком и тащил во двор. Визжали венгерки от удовольствия. Выбирай на любой вкус! Под утро женщин валили на кучи песка где-нибудь на стройке и задирали им юбки. Только в воскресенье утром отпускали, окоченевших, но ублаженных. Случалась и поножовщина, это само собой.

А здесь! Посмотришь направо, налево — все законные жены. Попались ему на глаза и несколько знакомых шлюх, но они были на работе, и их не полагалось отвлекать, за ними присматривали сутенеры. Да и Хозяин велел сидеть тихо.

И все же Георге напился. Уж держать-то стакан в руке он умел, никто не придерется. Ему понравилось вино, оно горячило сердце, и он подзуживал Параскива:

— Пей, парень, чего киснешь?

— Да не кисну я вовсе.

— Ты же весь зеленый… Зачем врешь?

Параскив не ел, не пил. Он заметил, что Дидина поглядывала на председателя, сидевшего за соседним столиком. Цыганка все время вертелась, в глубоком вырезе платья были видны ее упругие груди. Петрика Кырку тоже ведь не каменный! Сначала он делал вид, что не замечает ее, суетился, ходил проверить помощников, которые следили за порядком, собирал выручку от лотереи. Все билеты были распределены и выигрыши розданы. Пересчитав, он положил деньги в конверт и спрятал в дорогой кожаный бумажник. Потом пошел в буфет, проверил официантов, чтоб не устроили какой-нибудь аферы, забрал и там деньги и вернулся к столу. Но черт попутал и Кырку. Выпил он стаканчик, другой, развеселился. Пригласил жену, станцевал с ней тур вальса, запыхался, опрокинул еще стаканчик. Расхрабрился. Сидящая рядом с ним супруга занялась едой. Бозонча учуял слабинку. Шепнул ворам:

— Пригласите женщин танцевать.

Поднялся Нику Шкура. Встал и Санду. Подошли к столику, мужья разрешили им танцевать со своими женами, все было чинно. Им показалось, что эти чужаки тоже какие-то мастера и торговцы. Председатель понял наконец, что надо делать. Его собутыльники уже опьянели. Он выпил еще стакан.

Музыканты заиграли веселый танец, и бандиты закружили чужих жен. Глупые гусыни, редко бывавшие на балах, потеряли головы от удовольствия — мужья выводили их в свет раз в год, не больше. Молодые воры крепко прижимали их к груди, говорили сальности. Дружки подталкивали колебавшегося Петрику Кырку.

— Иди потанцуй, вон та красотка пялится на тебя! Может, ты хочешь, чтоб она сама взяла тебя за руку?..

— Пригласить, что ли? — заикался от волнения председатель.

— Конечно.

— А ежели угостит отказом?

— Какой отказ, ты же не юнец!

В конце концов Петрика Кырку встал и, спотыкаясь, подошел к столу Бозончи. Георге предложил ему стул, он поблагодарил и спросил:

— Разрешите?

— Пожалуйста, пожалуйста! — ответил Хозяин.

— Извините за беспокойство, дама танцует? — И взглянул на Дидину.

— С удовольствием, — ответила она, улыбаясь, и встала.

Так цыганка оказалась в объятиях Кырку. От нее приятно пахло духами и разгоряченным телом. Она легко кружилась, и он осмелел. На них глядели жены, таращились, завидуя председателю, и сами мастеровые: «Ишь ты, чертов сын!»

Ну как тут не заважничать? Дидина прижалась к его груди, и председатель совсем одурел. Болтал без умолку. То одну историю расскажет, то другую. Обо всем позабыл. Закончив танец, подвел цыганку к столу, поцеловал ручку и, очумевший, вернулся на свое место. Залпом выпил вина и уставился в пол. Жены еще не возвратились. Их кружили Георге и Параскив. Купцы не сердились. Они потребовали еще несколько бутылок вина и подсели к столу Бозончи. А пройдохам только того и надо было. Женщины веселились вовсю, обижаться им не приходилось. Георге совсем заморочил им головы. Он им нашептывал:

— Ох-ох, какой у вас ротик!

Гусыни хихикали:

— Тише, муж услышит…

— Ну и что?

Женщины, которые уже много лет не слышали ничего подобного, жмурились, млели от удовольствия.

Параскив кружил в объятиях худую даму, платье висело на ней, как на вешалке. Он нахально смотрел в ее унылые глаза и говорил:

— Когда я еще увижу вас, милочка, очень вы мне нравитесь.

— Вы шутите, — смущенно говорила она.

— Да что вы! Я люблю усталых, томных женщин, от бывалой птицы и навар гуще…

— А ну вас, смеетесь вы!

— Вовсе не смеюсь!

Замелькали конфетти, на танцующих посыпался бумажный дождь.

Шустрые девицы стали продавать открытки — предстояло выбрать королеву бала.

Петрика Кырку потребовал целую сотню и выложил на стол деньги. Бозонча поднял стакан. Вино сверкало при свете люстры.

Он тоже потребовал сотню. Кругом взвивался серпантин и наяривали скрипки.

Тогда-то и сорвался Петрика Кырку…

Собутыльники вошли в раж. Бозонча заказал еще вина.

— Я плачу́! — изобразил он из себя подгулявшего купчика.

Гости тут же возмутились:

— Нет, друг, мы хотим уплатить за пять батарей, не спорь, а то рассердимся…

Препирались, пока напитки не доконали их. К утру вся братия целовалась с Георге, а он шарил по их задним карманам.

— Ты наш человек, дорогой Костика, — говорил Георге, запомнив их имена. — Дай бог здоровья твоей жене и деткам.

— Пусть будут здоровы, дружок!

И снова целовались — друзья до гробовой доски. Совсем разомлели простофили. Подозвали к столу музыкантов.

— Эй, Пикуляца, подойди ближе, сыграй хорошему человеку! — кричал Костика Галеш, старый лавочник, торговавший на Центральном рынке.

За ним потянулись и другие: Михалаке Тобу, Иордан Белушика, скорняк, человек лет сорока, который обычно пил только по воскресеньям у себя за обедом, и колбасник Пику Калата.

Григоре Пикуляца подошел со всем своим оркестром.

— Здравия желаю, господа!

Костика осмотрел его с головы до пят и встал. Он слегка пошатывался, вот в общем, еще держался. Поцеловал музыканта в обе щеки и вздохнул.

— Ну, давай послушаем…

Гости сникли, осоловели. Цыгане настроили скрипки, и Пикуляца вкрадчиво запел:

Жены притомились, хотя выпили мало. Санду Счастливчик снова приглашал их танцевать. Нику Шкура тоже в грязь лицом не ударил. Чем он хуже? И крутил этих дур, будоража и дразня их.

Санду и Нику увели жен подальше от мужей. Ухаживали за ними. Глядел долговязый на одну из них с восхищением:

— Эх, сударыня, пустил бы я на тебя своих чертей!

Толстуха в восторге хихикала:

— Ох, пусти, если можешь!

Устав, Нику подмигивал Георге:

— Давай теперь ты!

Тот сразу пристраивался, вытерев по мужицкой привычке потные руки о штаны.

— Сударыня, теперь я с вами станцую!

И кивал долговязому Нику, который крутился волчком. Петрика Кырку прижимал к груди Дидину, чтоб чувствовать ее горячее тело.

— Ты с ним обвенчана? — спросил он цыганку.

— С кем?

— Да вот с ним.

Дидина засмеялась.

— Нет.

Председатель замялся.

— То есть на содержании?

— Угу, — шепнула она.

Он совсем расхрабрился. Пот тек с него ручьями. Дидина чувствовала его набитый деньгами бумажник.

— А ты какими делами ворочаешь? — начала она издалека.

— Я торговец. Ты не слыхала о Петрике Кырку?

— Нет.

— У меня же на Каля Викторией большие двухэтажные дома, магазины…

— Что ты говоришь?!

И теснее прижалась к нему грудью.

— А ты? — подступал председатель.

— Не видишь?

Цыганка смеялась ему в ухо, и ее горячее дыхание дурманило Петрике голову.

— И тебе не скучно с этим старикашкой?

— С каким старикашкой?

— А с тем толстогубым, с кем пришла.

— Почему ты спрашиваешь? Пожалел меня?

— Эх! — воскликнул он.

Зал был полон дыма, и даже сквозняк от распахнутых настежь дверей и окон не помогал. На эстраде половина оркестра — три молодых аккордеониста — продолжали играть для гостей.

— А не хотела бы ты богатого купца? — продолжал Кырку. — Он холил бы тебя, как принцессу!

— Это как же?

У председателя развязался язык.

— Значит, так. На всем готовом, наряды, обувь — все, что хочешь, лишь бы любила его.

— И кто он такой?

— Как кто? Я!

Дидина посмотрела на воров. Параскив сидел за столом и следил за ней. Пил молча, зло. Его зеленые глаза пугали цыганку и в то же время нравились ей. Она чувствовала на своем лице горячее дыхание председателя, его широкую, пухлую руку, елозившую по ее спине, и ей захотелось любви. Он еще что-то говорил, но она уже не слушала. Встретилась взглядом с Бозончей. Тот кипел от едва скрываемого гнева.

— Еще вина! — крикнул он. — Я плачу!

Она поняла, что он не пьян и дома будет бить ее за то, что позволила Кырку щупать себя. Но ей было хорошо, и она чувствовала себя счастливой оттого, что раззадоривала мужчин и знала все их слабости.

— Отвечай же! — бормотал председатель.

— Я подумаю…

— Чего там думать…

— У вас же есть законная жена?

Петрика Кырку посмотрел ей в глаза:

— Разве ты сама не понимаешь, что это приедается!

— Ведь у вас, наверное, и дети есть?

— Есть, дай бог им здоровья. Но при чем тут семья? Я уже не молод, мне хватит того, что накопил, теперь я хочу транжирить. Денег у меня, как у турка! Гляди!

И приложил руку к груди, где выпирал туго набитый бумажник.

Зал пустел. Пикуляца все еще напевал на ухо Галешу:

Михалаке Тобу вытащил сотенную купюру и, послюнявив, прилепил на лоб запевале:

— Вот так, теперь страдание!

Пикуляца опустил глаза и сменил песню:

Ремесленники чуть не плакали.

— Пой с чувством, с надрывом! — умолял музыканта Пику Калата.

Подошел аккордеонист. Михалаке Тобу прилепил и ему на лоб сотенную.

Нику Шкура подтолкнул Параскива:

— Теперь не зевать! Фраеры разгулялись вовсю.

Санду танцевал с купчихой, разодетой, как на рождество. Потом сдал ее с рук на руки Георге и подсел к торговцам. Санду не мог не воспользоваться тем, что они пьяны, — легко и незаметно поубавил содержимое их кошельков. Он весело смеялся, но на Хозяина поглядывал с опаской, как бы тот чего не учуял.

Затем подсчитали открытки. Кырку купил еще пятьсот штук для Дидины, еще пятьсот купили его дружки. И стала Дидина королевой бала. Огласили громко ее имя, и купчики захлопали в ладоши. Жены косились на них, но делать было нечего. Посреди зала освободили большой круг в честь избранной. Едва державшийся на ногах председатель артели подошел к ней и, как полагалось, пригласил на танец. Его распирало от гордости. Он кружил ее, улыбаясь и говоря сальности. Все стояли кругом и глазели. Девушки вздыхали с досады, но и им нравилась цыганка. Танцующие сделали полный круг. Гости осыпали их конфетти и серпантином. Бумажные ленты связали их вместе, Петрика Кырку остановился в центре, под люстрой, и поцеловал Дидину.

Этого только и ждал Бозонча. Он перевернул стол и заорал:

— Караул, жену уводят!

Ошеломленные музыканты умолкли. Кырку же просто соблюдал обычай! Санду и Нику Шкура тут же набросились на гостей. Георге с Параскивом подались к дверям. Бозонча избивал лавочников.

— Вот вам! Не лезьте к чужим женам! — кричал он.

И тогда Дидина стянула из кармана председателя бумажник.

Жены, визжа, кинулись на помощь своим благоверным. В сутолоке Георге ставил им подножки, и они падали, носами шлифуя паркет.

Уложили всех до одного. Официанты и кое-кто из лавочников пытались вмешаться, но Санду и Нику Шкура быстро с ними разделались. Воры успели смыться до прибытия полиции. Веселые и довольные, они умчались в колясках.