Кум Фане, краснобай, по прозвищу Карамболь — он любил играть в бильярд, — всегда в одно и то же время заглядывал в трактир и здоровался.

Он работал в морге, раздевал трупы, бальзамировал их, копался в человеке, как в своем сундуке.

Кто же его не знал? Лет пятидесяти, крепко сбитый. Лицо свежее, здоровое, глаза насмешливые, руки всегда в карманах. Любил брезгливо сплевывать и повторять: «Эх, была бы правда проволокой, я бы ее выпрямил!»

Выглядел он моложаво, хотя и рано поседел.

Фане подходил к стойке и требовал так громко, что слышно было в глубине зала:

— Госпожа Лина, дайте мне колбочку номер два!

Это была стопка, с которой он начинал: пятидесятиграммовка. Фане разглядывал ее, жадно принюхивался к ней и подмигивал Лине:

— Пойдет…

Не присаживался, как все. Пил стоя.

— Вдоволь отдохну в могиле, — говорил он. — Коль уж пить, так со смаком.

Каких только историй он не знал! Многое повидал на своем веку. Посетители подзывали его к столику:

— Фане, расскажи и нам что-нибудь…

— Не могу, занят, — отвечал он и снова требовал: — Госпожа Лина, еще одну колбочку…

Она наливала как можно полнее, чтобы клиент не обиделся. Фане не любил, когда его обманывали.

— Хватит тех, кого я обманывал! — говорил он.

После второй «колбочки» глаза у него загорались от удовольствия, выпивка приводила его в блаженное состояние. Сидеть бы тут вечно! Не выпускать бы из рук холодную стопку!

Пальцы у Фане как у девушки, белые, длинные. Подходил к столику Кирика. Требовал себе стопку и задумчиво отхлебывал; Фане вступал с ним в разговор:

— Ты, брат, откуда?

— С работы, — отвечал тот, вытирая колючую бороду.

— Уморился?

— Еле ноги держат… Пропускаю по двадцать поездов в день, спина разламывается от этой стрелки…

— А что за стрелка?

— Которая переводит состав с пути на путь. У поездов тоже есть свой расчет, так-то…

Фане удивлялся:

— Что ты говоришь?

— Да. Идет, к примеру, «Титу».

— «Титу»?

— Да. Идет, как я его называю, «Титу». Я перевожу его на третий путь. С противоположной стороны идет «Кривина» — освобождаю путь. Один идет в одну сторону, другой — в другую, дело большой важности, нужно иметь ясную голову. Ошибся в переводе стрелки, все летит к черту. Был один такой стрелочник…

— Да неужто?..

— Правду говорю. Выпил лишку, не выспался, ошибся…

— Что же он сделал?

— Пустил на один и тот же путь два состава. Они разбились в щепки. А сколько трупов было! Он и теперь еще сидит в тюрьме.

Фане подзывал хозяйку:

— Дай-ка нам по колбе…

Кирика благодарил:

— Дай бог вам счастья! А вы откуда?

— Я?

— Да.

— Я от покойников…

— Да что вы! Хороните их?

— Нет, провожу им аутопсию…

Кирика делал большой глоток, тряс головой.

— А что такое отопсия?

— Как тебе сказать? Когда хочешь заглянуть в человека…

Кирика все еще не понимал:

— Как же это так, заглянуть в человека?

Фане снисходительно улыбался, поглядывал на водку, затем отвечал:

— Я беру его, обмываю, вскрываю…

— Ага…

— Смотрю, от чего человек умер, знаю, где какие у него кишки…

— Да ну? Значит, вы доктор?

— Не совсем. Вроде фельдшера… Госпожа Лина, дай нам еще по колбочке.

Кирика притворно сетовал:

— Ой, горюшко, вы хотите меня напоить…

Но цепко хватал стопку. И снова приступал с расспросами к куму Фане:

— И этими же руками едите?

— А какими же?

— И не противно?

— Почему же противно? Это ведь человек…

— Трупы — они же смердят…

— Не противно. Ты даже не знаешь, как красивы покойники.

— То есть как?

— Да. Они не могут причинить зла. Ты их видишь такими, какими их создал господь бог. Богатый, бедный, сумасшедший — все одинаковые, тихие! Не дергаются, не рявкают на тебя! Не строят из себя черт знает что! И еще я им говорю…

— Разговариваете с ними?

— А ты думал нет? Но они молчат. Я все узнаю по документам. Этот был купцом, тот судьей, этот простолюдин — и у всех обычное тело, никакой разницы. Если снять с них одежду, одного от другого и не отличить. Я и спрашиваю: «Эй, Попеску, скольких ты засудил, скольких выловил, скольких продал?» Молчит. Что ему сказать? И животы у всех одинаковые, тот же набор кишок. Только в одних гуляет ветер, а другие обросли жирком. И говорю: «Нехорошо это, нехорошо, Попеску! Поглядеть бы, как ты будешь на том свете, там не так, как на этом!»

У души нет рубашки, и не носит она вывески: господин такой-то! Тем и велик господь! Сводит всех к одному! Гляжу я на них — молчат… «Так ничего и не скажешь? — накидываюсь на какого-нибудь бородача. — Что бы ты сделал, поймай меня месяца два назад? А теперь лежишь, лапки кверху!» И они не должны меня сердить. Если рассердят, я делаю так, чтоб они сгнили как можно скорее! А если они быстро гниют, их хватает сатана за чуприну.

Приходят и их родичи. Противно на них смотреть. Гнусные бабы, плачут, словно сердце разрывается, а попросишь чаевые — руки трясутся. Но я не оставляю их без наказания. Какая-нибудь вдовушка умоляет: «Сделайте моего Митику попригожее, хочу его сфотографировать!» Ты слышишь, сфотографировать хочет! Некоторые укладывают покойников в стеклянные гробы. Дескать, поглядеть еще разок! Тьфу! Чего на них смотреть? Холодные ведь, ни на что больше не годятся! Короток ум у женщин!..

Наконец кум Фане уставал рассказывать и сразу мрачнел. Голову его точно клещами сжимало. Он просил новую стопку:

— Госпожа Лина, дай нам по колбе номер пять.

Жена трактирщика не тревожилась. Это был спокойный пьяница. Ничего не разобьет, не устроит скандала. Но когда у него начинался запой, пил литрами. Посетители только дивились.

— Как дела, кум Фане? — спрашивал сидящий рядом Илья.

— Как сажа бела. Пью, потому что тошно мне на этом свете. Была бы правда проволокой, я бы ее выпрямил.

И снова толковал Кирике про свои трупы:

— Теперь я оставил их поспать. Пусть подождут, пока дойдет до них очередь. У нас тоже нелегкий труд, надо и передохнуть. Утром прихожу, открываю окно. «Ну, как спалось, братцы? — спрашиваю. — Хорошо? Прохладно?» Молчат. Я мою руки, надеваю халат. Приходит мой помощник. Спрашиваю его: «Как полагаешь, Василе, у этого не разлилась желчь?» Труп кажется хорошим. Гляжу на его губы: скольких женщин они перецеловали? На окоченевших пальцах кольца. Василе иногда мне говорит: «Эх, Фане, что будет, если мы оставим себе эти колечки? Зачем они мертвецу?» Я к ним не прикасаюсь. Ругаю помощника и заставляю заниматься своим делом. Мне они не нужны. А некоторые родичи сами заботятся о том, чтобы не оставить золота на пальцах усопших. Пусть наживаются! И вот так проходит мой день! Мне все видно: вынимаю печень, гляжу. «Этот много пил!» — говорю Василе. У какой-нибудь бабы-яги нахожу пузырь, полный желчи, и бросаю его в таз. «Вот так! Теперь не займешься всякой чертовщиной! По крайней мере станешь ангелом и не будешь сниться родным!» Попадаются мне и девчушки. Посмотрел бы ты на них! Грудочки чуть-чуть набухли. Некоторые небось и не любили еще. Белые, красивые лежат они передо мной. «Вот, Фане, — говорю я себе, — это и есть молодость!» И поглаживаю их длинные волосы, и корю, если какая-нибудь из них выпила кислоты: «Что ты наделала, дурочка? Зачем?» И думаю, что это тело не знало мужчины и этот округлый живот никогда не родит. Из глаз больше не потекут слезы, не увидят они чудес нашего света.

Сколько красоты губит старуха-смерть!.. Хорошо бы — и ее призвал к себе господь! Иногда я думаю: какая прекрасная машина наше тело! Жаль портить. Все на своем месте, что винтики твоего паровоза. Поглядел бы ты, братец, как уложены мозги, как расположено сердце, большим мастером был бог! В плоти и в крови заключено добро и зло. Знать бы только, как с ними обращаться! Ведь красиво человеческое естество — и снаружи и внутри! А в чем его сила? В каких-то пучках мышц, в рубиновой крови, выцветающей, когда ее покидает жизнь. «А где же душа, Василе?» — спрашиваю помощника. Да откуда ему знать?! Пожимает плечами. «Эх ты, так дураком и помрешь!» — говорю ему. И думаю, что одни ищут душу в сердце, другие — в голове. Ищу и не нахожу ее. «Отошла! — говорю себе. — Отлетела, когда наступила смерть. Какая душа на вид? Как голубка или как насекомое?»

Кум Фане подносил стопку ко рту и пил до дна…

— Благо хоть, когда умру, спирта не потребуется. У меня и так нутро проспиртовано. Года два назад я ходил к врачу. Было мне худо, прямо вытерпеть не мог. И врач сказал: «Брось пить, не то умрешь!» — «Вот оно что! — подумал я. — Ладно!» И продолжаю пить. А умереть, как видишь, еще не умер. Правда, иногда думаю, что покойникам легче…

К полуночи, когда Стере закрывал ставни, кум Фане, шатаясь, брел к двери. Ему предстояло идти до самых Тарапан, пересекая площадь. И так не хотелось домой! Он жил в комнатушке, где были разложены черепа, кости и стояли разные склянки, которые постоянно напоминали ему о работе. Некогда ему было глядеть по сторонам, не видел он, как сменяются времена года, каждое со своей прелестью, с цветением и увяданием, с сиянием снегов. Уходил он рано утром, приходил поздно вечером. И единственная была у него радость — забвение, которое приносила ему водка.

Он упрямо шагал один среди ночи и, чтобы придать себе смелости, пел во весь голос: